Ресторан «Ким» или вход недостойным воспрещен

      Солнечный день в центре города — это особенная атмосфера, наполненная светом, шумом и движением.       Небо чистое, ярко-голубое, без единого облачка. Солнце висит высоко, заливая улицы золотистым светом. Его лучи отражаются в стеклянных фасадах зданий и сверкают в редких лужах, ведь этой ночью прошёл дождь. Тени от деревьев и прохожих становятся чёткими, как будто кто-то аккуратно вырезал их на асфальте.       Улицы полны жизни: гул машин, звон велосипедных звонков, неспешные разговоры людей, сидящих за столиками уличных кафе. Кто-то идёт с кофе навынос, кто-то разглядывает витрины, кто-то просто наслаждается прогулкой. Парки в центре наполнены зеленью, и в них приятно укрыться от зноя в тени деревьев. Дети играют, взрослые читают на лавочках или выгуливают собак.       Всё вокруг кажется ярче: вывески, одежда прохожих, даже сам воздух будто немного искрится от солнца. Этот день наполнен лёгкостью и ощущением, что всё возможно.       Чонгук и Юнги с самого утра ходили по модным бутикам, расположенных на сеульских улочках престижного района. Через три дня у старшей дочери-омеги Юнги и Хосока выпускной, Бель заканчивает среднюю школу, куда был приглашен и Чонгук со своим мужем, как крестные родители девочки, посему сегодняшний день они выделили для покупок нарядов для торжественного мероприятия.       Сейчас омеги неспешно бредут вдоль тротуара, волоча за собой по несколько пакетов. Юнги купил себе несколько костюмов, три пары обуви и золотых побрякушек, будто выпускается он сам. А Чонгук ограничился классическим черным костюмом от Валентино — единственный, хорошо севший на беременный животик, — правый рукав и левая штанина, и длинный пояс того же цвета усыпаны такими же простыми булавками цвета металлика.       Омеги направлялись в определенное место — любимый ресторан. Стрелка наручных часов Юнги доходила до трех часов дня, время давно перевалило за обеденное. Восьмимесячная омежка внутри Чонгука требовала самый сочный стейк из мраморной говядины, вкуснейший салат и приторно-сладкое пирожное, в чем Чонгук, конечно же, не собирался отказывать своей принцессе.       — Как там Звездочка? Переживает? — спросил младший, по привычке неосознанно складывая губы в трубочку, пока ждет ответ.       — Я тебя умоляю, — Чон закатывает глаза, прыская в ладошку. — Это же Бёль, проще чем она, к жизни не отношусь даже я. А ты прекрасно знаешь, что похуист я еще тот.       — Да уж, ей от Хоби-хена досталась только улыбка и смех, — омега тоже усмехается, сравнивая улыбки брата и племяшки, по форме напоминающие сердце, и, заражающий своей звонкостью, смех, от которого тоже невольно смеяться начинаешь.       — Ну почему же? Еще чувство юмора — вернее его отсутствие. Они вдвоем могли бы выиграть конкурс по самым не смешным шуткам.       — У них смех смешнее любой шутки — их или остальных, неважно, — Чонгук вновь смеется, придерживая низ живота.       — А вот тебе от брата досталось не только отсутствие чувства юмора, но и смех без причины, — лукаво посматривая на друга, выдал Юнги, довольный своим подколом. — Хорошо, что у Тэхена есть чувство юмора, иначе я бы умер от тоски в вашей семейке.       — Ой, да иди ты, — будировал Чонгук, мило надув пухлые щеки и втопил, отдаляясь от старшего. Сколько раз Юнги давал себе установку не шутить над беременным другом не пересчитать, но каждый раз проваливался с триумфом.       — Да постой ты, господи, — встрепенулся Чон, нагоняя Кима.       Дальше они шли в тишине, изредка прерывающейся пыхтениями Чонгука. Из модного бутика с громким названием Селин, на всех обложках, билбордах и рекламных баннерах которого светил ебальником самый горячий, сексуальный, безбожно богатый и божественно красивый мужчина Кореи, известный на весь мир бизнесмен и акционер — Ким Тэхен или просто муж Чонгука, откуда вышли омеги до ресторана пешком идти в районе пятнадцати минут, но их путь продлился до получаса. Итого: Юнги потерял пятнадцать минут драгоценного времени рядом с обиженной беременной фурией, экей Ким Чонгуком.       Поднявшись на лифте на двадцатый этаж — последний в здании — омеги, наконец-то, оказались в зале ресторана. Их встретили столики, светло-коричневая дубовая столешница которых поблескивала на свету от чистоты и лака, рассчитанные на четыре персоны, вокруг них — кожаные стулья все в том же цвете, чуть поодаль барная стойка в той же расцветке, над которой висят лампы в ряд, черный мраморный кафель на полу, и огромное панорамное окно, откуда виден весь Сеул, словно на ладони: величественной протяжённости — как развернутая карта, ожившая под небом.       Внизу — словно игрушечные — машинки ползут по нитям дорог, мигают огоньками на перекрёстках. Люди, крохотные как муравьи, снуют по тротуарам, а зонты, коляски, велосипеды становятся лишь цветными точками в общей картине.       Далеко за городом виднеется дымка — горизонт, где город переходит в леса, реки или просто в голубизну. Сейчас, днем, здесь всё блестит, как покрытое лаком: окна сверкают, крыши отливают металлом. Но как только солнце уйдет за горизонт — огни загорятся один за другим, и город превратится в живую световую мозаику, пульсирующую ритмом.       И в этой высоте есть особенное чувство — будто ты не просто смотришь на город, а наблюдаешь за дыханием огромного существа, слышишь его пульс, чувствуешь его бесконечное движение. У Чонгука каждый раз дыхание спирает от понимая того, насколько этот мир живой и необъятный. Город внизу — не просто здания и дороги, не просто свет и шум. Это миллионы историй, судеб, мыслей, вздохов.       С высоты двадцатого этажа всё кажется тише, медленнее, почти нереальным. Но именно здесь, в этой прозрачной тишине за стеклом, Чонгук чувствует, как сердце города бьётся синхронно с его собственным. Он не просто наблюдатель — он часть этого ритма, будто вплетён в него тонкой невидимой нитью.       Он поднимает взгляд к небу — высокому, глубокому, будто зовущему куда-то дальше. И в этом мгновении, полном света и покоя, ему вдруг становится ясно: какой бы бурей ни было завтра, какой бы дорогой он ни пошёл — он живёт.       По-настоящему.       — Эй, ты меня вообще слушаешь? — трясет его Юнги за плечо, выдергивая из грез, поглотивших его сознание на несколько долгих секунд.       — Что? — одними губами — из-за долго молчания голос сел, а во рту образовалась засуха.       — Говорю, за какой столик упадем? — с прищуром, а в глазах смешинки витают — Юнги невольно вспоминает себя беременным первенцем. В те годы в Хосока хотелось ножи метать от постоянной раздражительности, а потом ластиться оборзевшим котом.       — Давай вот за тот, что у окна, — и пальчиком указывает на дальний столик с лучшим видом.       Юнги кивает и только открывает рот, дабы ответить, что согласен или съязвить эдакое не обидное, но не успевает, потому что к ним вальяжной походкой подплывает хостес. Высокая длинноногая брюнетка в униформе — белой классической рубашке и черных узких брюках — становится напротив омег, натянуто улыбаясь. Ее улыбка отдаленно напоминает хищный оскал, хотя сама — омега. Она, в скепсисе подняв бровь, оценивающе оглядывает омег, глазами проходясь сверху-вниз, прежде чем заговорить.       — Здравствуйте, — первым здоровается Чонгук, не выдержавший напряжения воцарившегося между ними.       — Добрый день, я слушаю вас, — с неким недовольством проговаривает она жеманным голосом. — Стол на сколько персон?       — На двоих, — Чонгук продолжает вести диалог, не меняя тон: все также вежливо и легко.       — С нашим заведением уже знакомы? — Хавон, так гласит бейджик на ее груди, оценивает их, будто здесь проходит крупный аукцион, а не обычный ресторан.       — Да, часто у вас обедаем, — кивает Ким, улыбаясь.       — Отлично, — опускает взгляд в блокнот размера а-четыре, пробегается глазами по записям и выдает: — Смотрите, к сожалению на данный момент у нас все столы на брони...       Чонгук понимающе кивает, опуская взгляд в пол, ожидая, что им предложат альтернативу.       — Единственное, что могу вам предложить, это вот, — рукой показывает куда-то вглубь, — столик рядом с уборной. Устроит?       Омеги вздергивают брови от столь хамского и неприемлемого поведения. Речь не о том, кто их мужья, кем являются они сами, в первую очередь они — люди, пришедшие в заведение, причем далеко не дешевого класса, где их обязаны если не обслужить, то достойно разговаривать. На ровне.       — Подскажите, — вновь предельно мягко, с некой наивностью вопрошает младший, перебивая Юнги, хотевшего было закатить скандал. Что за день-то такой? Все его сегодня перебивают. — А мы можем расположиться у окна? У вас вроде все свободно.       — Да, конечно, — тянет тягуче, как мед с горечью.       — О, отлично! — Юнги уже говорил, что Чонгук самый наивный человек в мире? Его наебать, как два пальца об асфальт, ей богу.       — Да, молодой человек, — и снова эта жантильность, — единственное, у нас у окна столы депозитные: триста тысяч вон с человека. Пожалуйста, можете располагаться, — елейно скалится, руками указывая на желанный омегами столик.       — Ого, — тянет младший, — мы настолько, наверное, не наобедаем...       — А у вас какие-то новые правила? — не выдержав, бездушным голосом врывается в диалог Юнги, не скрывая ни своей раздражительности на всегда недовольном лице, ни пряча запах: мятный аромат медленно расползается по заведению, душа омегу напротив. Юнги заставляет успокоится закашлявшийся Чонгук, посему ему приходится оторвать холодный взгляд от девушки, взяв себя в руки.       — Да, и уже давно, — в мнимом сожалении корчится, глазами выпроваживая недостойных.       — Секунду, сейчас тогда уточню, — Юнги бросает взгляд на друга, которому заметно поплохело от всех разговоров, продолжительного стояния на ногах, духоты и ужасающего минутами ранее аромата Чона. — Позвони Тэ, — отойдя в сторону — подальше от хостес — просит Чон.       — И что мне ему сказать? — хлопает ресницами, мило дуя губы в излюбленной манере.       — Что его драгоценных омежек не пускают бесплатно поесть.       — Я не бесплатно здесь ем, — закатывает глаза.       — Ты тратишь деньги с его карты, так что фактически бесплатно. Звони, говорю, — ох уж эти беременные люди. Подарите Юнги новые нервы, а то эти держатся на последних волосках.       — Не буду я звонить, пошли в другое место!       — Телефон, — недавно ласковый голос звучит теперь резко, будто отточенный нож задел по живому. Чонгук кивает в отрицании, играя с терпением старшего. — Ты слышишь меня? — голос становится чуть громче, на грани раздражения, как звон натянутой струны перед тем, как она лопнет. Слова короткие, отрывистые, будто шаги в пустом коридоре. В них нет вопроса — только требование.       Под натиском легкой грубости Чонгук ломается и все-таки вкладывает в раскрытую ладошку, по размеру чуть больше его, мобильник.       — Не вынуждай меня выпрашивать еще и пароль, — натурально хнычет Юнги.       — Ноль-девять-ноль-шесть-ноль-девять, — недовольно пробубнил Чонгук.       Юнги хмыкает, когда, быстро вбив цифры, айфон в его руках теперь разблокирован. Немедля заходит в телефонную книгу, ища нужный контакт. Юнги нажимает на знакомый номер, подписанный как «нежный». Он почему-то даже не удивлен.       «Нежный» отвечает через два гудка.       — Да, маленький, — звучит ласково и очень-очень сладко. Юнги такое не нравится.       — И тебе привет, «нежный», — сухо бросает он, поднимая одну бровь, будто словами ставит кавычки в воздухе.       Тон — лениво-холодный, с лёгкой насмешкой, но за ней легко читается раздражение.       — Почему ты звонишь с телефона Чонгука? — вопрошает Тэхен, в его голосе читается тень беспокойства, что прячется за ровным тоном.       — Ты в офисе?       — Некрасиво отвечать вопросом на вопрос, знаешь ли, — Юнги слишком любит Чонгука и опекает того иной раз похуже альфы, поэтому Тэхен более-менее успокаивается, но в любом случае остается настороженным. — Я иду в офис... — на последнем слове его голос затихает, а на заднем фоне слышится роботизированный холодный женский голос: двадцатый этаж.       На пару секунд он застывает, смотря на омег: изрядно побледневший Чонгук, повернутый к нему боком; держащий у своего уха телефон, Юнги; поодаль стоящая хостес, скучающе наблюдающая за омегами; снующие по залу официанты. А в голове один вопрос маячит: «какого хуя?»       Альфа в пару шагов достигает мужа. Становится рядом, рукой обвивая чужую талию, ладонь удобно умещая на животике, нежную кожу которого скрывала невесомая голубая рубашка в белую тонкую, почти незаметную, вертикальную полоску. Тэхен склоняется, пару раз чмокая любимого мужа в губы.       — Что-то случилось? Почему вы здесь стоите? — заваливал вопросами, не глядя на позеленевшую от страха хостес. — Тебе нехорошо? — спрашивает у Чонгука, потому что чувствует, как мужа ведет куда-то вбок. Омега легонько кивает, мол, все в порядке, промаргивается и встает прямо.       — И давно у тебя свободные столики под депозит? — от Юнги так и веет ликующей насмешкой, умело скрывающейся за маской холодного безразличия.       — Какой депозит? — голос Тэхёна звучит непонимающе, но в нём уже скользит осторожность, будто он почувствовал подвох, но ещё не знает, с какой стороны ждать удара.       — Триста? Вы сказали, вроде, триста, да? — обращается к девушке, что уже белее мела, с нажимом смотря в ее потемневшие от страха глаза. Хавон от растерянности кивает несколько раз, подтверждая свои слова. — Да, все верно, триста тысяч вон с человека за столик. Не то, чтобы мне жалко твои деньги, но на мой, не смыслящий ничего в бизнесе, взгляд, триста тысяч — это грабеж средь бела дня, — улыбается, разводя руки в стороны.       — А давайте мы потом решим эту проблему? — все же подает голос младший, подняв глаза на мужа. — Тэ, я есть очень хочу. Я последний раз ел в восемь утра, а сейчас, — берет большую руку мужа, так сильно отличающуюся от его, начиная с бронзовой кожи, заканчивая длиной пальцев — у альфы мизинец, как указательный омеги — дабы посмотреть на время, что показывают механические часы на запястье, — без двадцати четыре, — раздосадовано хнычет, сжимая теплую ладонь в своих двух.       — Так, ладно, поедим у меня в кабинете? — целуя мужа в лоб, тихо спрашивает Тэхен, на что получает отрицательный кивок. — Почему нет, м? — убирает выбившуюся прядь за аккуратное ушко.       — Я хотел столик у окна...       — У меня в кабинете тоже есть столик у окна, маленький, — альфа смотрит на мужа с необъятных размеров обожанием, не скрывая ни тепла, ни ласки, ни нежности во взгляде, что норовит выйти за края янтарной радужки. — А еще у меня прохладно и есть диванчик, на котором можно полежать, пойдем? — мягко спрашивает, заботливо поглаживая животик, куда получает толчок миниатюрной ножкой или ручкой их малышки, которая уже решила все за своего папу.       — Пойдем, — Чонгук сдается.       Тэхен оборачивается назад, дабы глазами поймать Юнги, смотрящего на младших с какой-то родительской нежностью и любовью.       — Организуй мне столик и отпусти моего мужа на обед, даже если он уже обедал, — не просит — отдает приказ. О да, как же это в стиле Чон Юнги.       — А я его и не держу, напомню, мы — партнеры, а не директор-подчиненный, — пожимает плечами, продолжая круговыми движениями наглаживать животик, силясь не залезть под легкую рубашку. — Могу лишь прислать тебе его, выгнав из кабинета.       — Эй, не обижайте Хоби-хена, он ведь хороший, — глаза Чонгука стремительно наполняются слезами, а губы бросаются в мелкую дрожь.       Гормоны при беременности они такие... непредсказуемые.       Чонгук хмурится, не от злости, а от внутренней путаницы — сам не понимает, отчего вдруг стало так обидно. Ведь никто всерьёз и не говорил ничего плохого о Хосоке. Но мысль, что кто-то может его задеть, хоть намёком, — как иголка в сердце.       — Хорошо-хорошо, маленький мой, — Тэхен спешит предотвратить потоп. — Мы ведь просто шутим, малыш, — обнимает крепче, прижимая к своей стальной груди, облаченной в белую классическую рубашку, рукава которой были закатаны до локтей, вплетает длинные пальцы в вихрастую макушку, бережно массируя кожу головы.       — Господин Ким, — начинает Хавон, но альфа останавливает омегу одним лишь движением руки: стоит ему поднять кисть и девушка замолкает.       — Позаботься о важном госте и позови офиков ко мне в кабинет, минут через пятнадцать пусть зайдут...       — Нет! Раньше пускай приходят, я уже знаю, что буду. У вас ведь нет новых позиций в меню? — Тэхен отрицательно кивает, на что у младшего будто гора с плеч спадает.       — Хорошо, через семь минут, чтобы официанты были в моем кабинете, — ставит точку в их затянувшемся диалоге.       Тэхен забирает у омеги пакет с костюмом, сетуя на то, что тяжелый, а после за талию прижимает мужа к своему боку крепче, уводя в сторону служебных помещений.       Оказавшись в просторном кабинете точно с таким же панорамным окном в пол на всю стену, омега, не осматриваясь, спешит плюхнуться на мягкий кожаный диван шоколадного цвета. Альфа сначала взглядом провожает омегу, глазами сканируя его состояние: накопившаяся за день усталость, теплый взгляд, ласковая блаженная улыбка. А затем проходит дальше, ставя на огромный дубовый офисный стол красивый картонный пакет цвета бордо с черными атласными ручками, за ним же летит черный портмоне и содержимое брючных карманов: телефон, ключи от дома, ключ от машины, разная мелочовка. Снимает наручные часы, что ощущались на запястье грузом. И все поглядывает за Чонгуком, распластавшимся по мягкой софе. Черные вихри спадают на глаза, голова, лежащая на спинке дивана, задрана к высокому потолку, губы и щеки надуты, руки, как и ноги раскиданы в стороны.       — Очаровательный, — умиленно шепчет альфа, усмехаясь.       Видя расслабленного мужа, Тэхен и сам сдувается, словно шарик с гелием и медленно направляется к дивану, будто притянутый невидимой нитью, соединяющей его с омегой. По пути он расстёгивает верхние пуговицы рубашки, позволяя телу вдохнуть чуть глубже, свободнее.       Тэхен опускается рядом, не спеша, аккуратно, чтобы не нарушить тот хрупкий покой, в котором сейчас утопает Чонгук. Несколько секунд он просто смотрит: длинные ресницы, лёгкий румянец от тепла, полураскрытые губы. Затем он тянется рукой — нежно, будто прикасается к облаку, — и убирает чёрную прядь со лба омеги.       — Устал, малыш? — шепчет он, скользя пальцами по щеке. Чонгук отвечает лишь лёгким кивком, не открывая глаз, и выгибает спину, насколько это возможно в его положении, чтобы сильнее прижаться к горячему телу альфы.       Большой животик соприкасается с мощным торсом в глухом, почти неслышном стуке. Альфа задирает легкую материю вверх, открывая нежную кожу с россыпью родинок и багровых полосочек растяжек. Наклоняется, целуя в один из десятка лучиков, куда тотчас получает пинок от дочери. Проделывает тоже самое и с парочкой родинок, получая все тот же ответ изнутри.       Он улыбается — не сердито, а с тем особым теплом, что предназначено только для неё, ещё нерождённой, но уже самой упрямой девчонки на свете. Его ладонь ложится на живот — широкая, тёплая, надёжная — и он едва шепчет:       — Уже показываешь характер? В кого ты такая, а?       — Ну явно не в меня, — шепчет Чонгук, разнеженный под горячими ладонями любимого альфы, с лёгкой улыбкой и смущённым вдохом. Его голос — тёплый, чуть хрипловатый, будто он всё ещё не привык к тому, как это: быть так глубоко любимым.       Альфа тихо фыркает, поднимая взгляд на его румяное то ли от духоты в кабинете, то ли от смущения лицо. Они столько лет вместе, а Чонгук все еще не может привыкнуть к Тэхену: его нежным словам, незамысловатой ласке, заботе в каждом движении — любви.       — Не в тебя? — с нежной насмешкой спрашивает он. — Ты же добрее всех, кого я знаю. Упрямство к доброте не клеится, да?       Чонгук чуть пожимает плечами, свободной рукой пряча черную, как смоль прядь за ухо. Его пальцы дрожат едва заметно — от чувств, не от волнения.       — Я просто... — он делает паузу, глядя в потолок, как будто ищет точные слова. — Я просто всегда хотел, чтобы меня любили. Не бороться, не спорить, не доказывать что-то — просто быть нужным. А ты...       Он опускает глаза, и на миг замирает. Альфа поднимается чуть выше, целует его в висок.       — А я нашёл тебя, — мягко завершает он за Чонгука. — И теперь ты всегда нужен. И она — она тоже будет. Даже если упрямая, как я.       Малышка отвечает лёгким толчком, уже не сердитым, а будто любопытным, исследующим. Альфа вновь кладёт ладонь на это место и шепчет:       — Слышала? У тебя самый добрый папа в мире. Ты ему только не дерзи сильно, ясно? — наставляет он дочь, грозя указательным пальцем.       Чонгук смеётся тихо-тихо, устало, счастливо. Его голос почти не слышен, но в нём — всё:       — Спасибо тебе... за нас.       Альфа обнимает его, укрывая своим телом, как щитом. Их дыхание медленно синхронизируется, и в этой тишине есть нечто священное — как будто весь остальной мир снаружи больше не имеет значения.       Ответ приходит не словами — толчок, чёткий и упрямый, как будто она слышит и протестует: «Папа, перестань вечно говорить спасибо».       Он смеётся, мягко укачивая живот рукой, как будто может унять этим движением её буйство. Лёгкая ткань небесно-голубой рубашки всё ещё скомкана в его пальцах, и он бережно опускает её обратно, как одеяло на ночь.       — Мы с тобой договоримся, малышка. Просто дай мне шанс.       Он целует теперь не родинку, не полоску на коже — а самую середину живота, туда, где, как ему кажется, бьётся ещё одно крохотное, но упрямое сердце.       В дверь кабинета стучат, Тэхен отрывается от омеги, прищурившись, смотрит на противоположную стену, вглядываясь в настенные часы. Стрелка циферблата приближается к четырем часам — без двух минут четыре дня. Прошло десять минут, вместо должных семи. Чонгук тоже подбирается, стараясь сесть прямо, но по-прежнему продолжает жаться к мужу. Альфа трет переносицу, на выдохе, с нарастающим раздражением в голосе говоря:       — Войдите.       В кабинет главного влетают официант — молодой парень-омега, — хостес, Хавон, и управляющая — женщина-альфа лет тридцати пяти с безупречной фигурой, в черном облегающем формы платье, в туфлях на каблуках того же цвета, но с красной подошвой — Кристиан Лабутен.       — Добрый день, господин Ким, — кланяется Ю Инна, сверкая темными глазами на ярком майском солнце.       — Добрый день, — альфа встает с дивана, становясь рядом. — Пусть официант примет заказ моего мужа и будет свободен, а мы пока поговорим, — заканчивает Тэхен, коротко кивая в сторону кресел у журнального столика.       Со Доджун, именно так написано на бейдже на груди парня, нервно кланяется, переступая с ноги на ногу. В руках он сжимает планшет с открытым меню, взгляд раз за разом скользит от Тэхена к Чонгуку, будто он не может поверить, что находится в одном помещении со столь высокопоставленными людьми. Судя по неловким движениям и судорожным взглядом, парнишка работает в заведении не больше недели.       — М? — Тэхен чуть приподнимает бровь, — вы же слышали, что вам делать?       Чонгук мягко улыбается, всё ещё держась ближе к альфе, словно ищет в нём тихую опору среди чужих людей.       — Д-да, прошу прощения, господин Ким, — омега склоняется, почти шепотом обращаясь к Чонгуку: — Господин Чон, что бы вы хотели?       — Ким, — поправляет его Чонгук, мягко и непринужденно улыбаясь, глазами уверяя, что все в порядке. — Стейк из мраморной говядины, салат Казбек, шоколадный молочный коктейль и... — тянет задумчиво, глазами шаря по открытому развороту с десертами, а рукой активно наглаживает, прикрытый хлопком, живот, — вот это пирожное, — аккуратным пальчиком тычет в картинку, где на пирожном крема больше, чем в свадебном торте.       Официант кивает, на ходу вводит заказ в планшет и быстро удаляется, захлопнув за собой дверь так осторожно, будто боится потревожить покой самих богов.       Тишина в комнате обостряется. Инна не садится, пока Тэхен не кивает, и только тогда с безупречной грацией опускается на край кресла, закидывая ногу на ногу. Красная подошва блеснула почти вызывающе, будто напоминание: я тоже из мира силы и влияния. Хавон присаживается рядом. Ее движения скованы, а в глазах видны страх и неловкость       — Вы опоздали, — спокойно произносит Тэхен, вернувшись на диван. Его голос ровный, почти ленивый, но в этой мягкости — холодная, тяжёлая грань власти.       Ю Инна слегка кланяется, не отводя взгляда:       — Простите. Непредвиденная ситуация с поставщиками — возникли вопросы по подтверждению сертификатов. Я сочла, что важнее лично разобраться, прежде чем встречаться с вами.       — А я бы предпочел узнать у вас, госпожа Ю, почему хостес, находящаяся под вашей ответственностью, так халатно и безалаберно относится к гостям? — голос Тэхена все также мягок, но теперь в нем слышится угроза — ледяная, как тонкий слой инея на стекле. — Мне интересно, с каких это пор в нашем ресторане нужно вносить депозит? А больше всего мне интересно даже не это, — взгляд альфы темнеет, — скорее то, сколько клиентов мы потеряли за этой манерной брехней?       Инна молчит, она скучающе смотрит на главного, холодя бездушным взглядом, от которого Чонгук сжимается и льнет еще ближе к теплому боку мужа. Хавон тоже молчит, ее голова опущена, а руки в лихорадке сжимают рукава белоснежной мятой рубашки. От омеги тоже веет морозом, но тот от страха.       — Ли Хавон работает у нас всего третий день…       — Больше не работает, — спокойно, почти буднично завершает за неё Тэхен, откидываясь на спинку дивана и мягко проводя ладонью по спине Чонгука. — В нашей команде нет места людям, которые считают допустимым делить гостей на «достойных» и «не очень». Мы работаем не ради показухи, а ради сервиса.       Хавон вжимается в кресло, её глаза наполняются слезами, но Тэхен даже не смотрит в её сторону. Для него она уже пустое место — ошибка, которую нужно исправить.       — Вы... — Инна собирается что-то сказать, но Тэхен поднимает палец, останавливая её.       — Я не закончил, госпожа Ю, — его голос всё так же спокоен, но теперь в нём звенит сталь. — Сегодняшний инцидент показывает либо вашу халатность как управляющей, либо ваше молчаливое согласие с подобными методами. Меня не устраивает ни то, ни другое.       Инна, не привыкшая, чтобы с ней говорили подобным тоном, напрягается, но вынуждена выслушивать до конца.       — Я дам вам неделю, чтобы пересмотреть стандарты обслуживания, провести переобучение персонала и лично извиниться перед каждым гостем, которому было отказано или навязано «депозитное место». Полный список мне предоставит отдел маркетинга. Если вы не справитесь — ищите новое место работы. Я ясно выразился?       — Я... да, господин Ким, — отвечает она, сдержанно кивнув, но губы её поджаты, а глаза — холодны. Её унизили. Публично. Но она умна и амбициозна — не бросит позицию из-за уязвлённой гордости.       — Отлично, — коротко кивает Тэхен. — Можете идти.       Инна молча встаёт, делает едва заметный поклон и уводит Хавон за собой, не проронив больше ни слова. За ними тихо захлопывается дверь.       В кабинете снова воцаряется тишина.       — Думаешь, не перегнул? — спрашивает Чонгук, всё ещё прижавшись щекой к плечу мужа.       — Нет, — отвечает тот, целуя его в макушку. — Она должна знать, что я не позволю никому плохо с тобой обращаться. Никогда. Неважно, кто ты — мой муж, сотрудник, или просто гость. Людей нужно уважать, а не оценивать по внешнему виду или предполагаемому счёту.       — А если бы я был не с тобой?       Тэхен крепче прижимает его к себе:       — Тогда я всё равно бы узнал. Потому что тебя обидели. А я всё узнаю, малыш. Даже если ты не скажешь. Потому что ты — мой. И этого достаточно.       Чонгук на миг замирает, а потом, тихо усмехнувшись, шепчет:       — Угу… А ещё я голодный.       — Стейк уже в пути, — усмехается альфа. — Через десять минут будешь накормлен и счастлив.       — Не буду.       — Почему? — сдерживая улыбку, вопрошает мужчина.       — Потому что для моего полного счастья нужно чтобы меня обняли крепко, сладко поцеловали, а после вкусно накормили, — Тэхен улыбается тепло, прижимая Чонгука к себе чуть крепче, не сдавливая. — Поэтому пока что я несчастлив, — дует розовые губы, смотря снизу вверх своим невинным взглядом черных боба-глаз.       Тэхен усмехается, но в его взгляде уже появляется что-то более тёплое, глубинное — будто огонь, скрытый под гладью янтаря. Он на миг просто смотрит на омегу, как будто запоминает каждую черточку: чуть надутые губы, совершенно несерьёзный взгляд из-под пушистых ресниц, мягкие тени под глазами от усталости и едва заметный румянец — то ли от голода, то ли от его слов.       — Ну раз так, — тихо произносит он, — то со вторым пунктом нужно срочно разобраться.       Он опускает ладонь на щёку Чонгука, поглаживает подушечками пальцев от виска до подбородка, обводя контур лица, будто вырезая из воздуха силуэт самого дорогого ему человека. Наклоняется к Чонгуку еще ближе, так, чтобы их дыхания переплелись в едином ритме. Губы Тэхена едва касаются сначала уголка губ Чонгука, задерживаются на полсекунды — словно спрашивая разрешения.       Ответ приходит без слов — лёгкое движение навстречу, тёплый вдох, едва уловимое дрожание ресниц.       И тогда он целует.       Не спеша.       Не требовательно.       Сначала просто прикасается — мягко, бережно, как будто целует впервые. Как будто в этом поцелуе заключена молитва. Затем чуть сильнее. Губы двигаются размеренно, с ласковым нажимом, будто Тэхен вкладывает в этот поцелуй всё: «ты любим», «ты нужен», «ты мой». Он не торопится углублять поцелуй — только чуть приоткрывает губы, позволяя дыханию переплестись, соединяя их ещё теснее.       Его рука скользит от щеки к затылку, погружаясь в чёрные вихри, легко сжимает пряди, притягивая Чонгука ещё ближе. Второй рукой он продолжает обнимать его за талию, словно боится отпустить хоть на миг.       И Чонгук отвечает. Его губы становятся податливее, он тает под прикосновениями, будто весь этот день, со своей обидой, духотой и раздражением, растворяется в одном этом прикосновении.       Когда Тэхен отстраняется, на секунду задерживая губы у самой кожи, их лбы соприкасаются. Альфа тяжело выдыхает, его голос низкий, немного хриплый:       — Так лучше?       — Почти, — выдыхает Чонгук, расплываясь в мягкой, по-настоящему счастливой улыбке. — Осталось только вкусно покушать.       — С этим я справлюсь, маленький, — шепчет Тэхен, целуя его в кончик носа. — Но, боюсь, тебе для счастья одной порции маловато, поэтому придется поцеловать тебя еще пару раз.       Чонгук смеётся тихо, искренне, и этот смех звучит как обещание: всё будет хорошо.       — А ты?       — А я уже счастлив, — Тэхен смотрит на него с тёплой нежностью. — Потому что вы рядом и мне больше ничего не нужно, — с особой трогательной нежностью заправляет выпавшую кудряшку черных волос за покрасневшее ушко.       И в эту минуту даже мир за пределами стеклянных стен кабинета кажется не таким шумным и грубым. Потому что там, где есть любовь — есть дом.