Jesus Christ!

Ян

Само собой, новость об охоте не вызывает у друга должной радости. Птачек, прекрасно осознавая это, расправляет плечи, будто хочет казаться еще более статным в глазах невольных свидетелей его величия, включая друга. Разумеется, теперь каждый мечтал оказаться на месте Индро, сопровождая отважного пана Яна в его вылазке в близлежащие леса, но только одному оруженосцу выпала честь делать это каждый раз, даже не спрашивая дозволения. Наоборот, Птачек теперь всегда настаивает сам, чтобы друг сопровождал его везде и всюду. Так было привычнее, проще… приятнее. Яну нравилось, что Индржих не выбирает выражений, не льстит, скрывая недоброжелательность за медовой улыбкой. Он всегда был честен, с самого первого дня их странного знакомства, и эта его черта манила, заставляя каждый раз искать еще уйму поводов, чтобы вывести из себя. Так и сейчас, глядя на то, как от тяжелого вздоха вздымается его грудь, Ян смеется и легко хлопает лошадь по длинной шее. — Уверен, этот дружок еще на что-то да годен. Он улавливает краем глаза протянутый флакон и, поворачиваясь к Индро, удивленно тянет брови на лоб. — С… спасибо, — на мгновение запинаясь, отзывается Ян и забирает предназначавшееся ему лекарство. По правде сказать, он чувствовал себя вполне сносно, но чужая забота оказалась весьма кстати — юноша все еще слегка переживал за ту неловкость и недосказанность, что зародилась между ними после поистине судьбоносной ночи, проведенной вместе. Как будто, несмотря на то, что уже свершилось, их отношения откатились куда-то в самое начало. Он осторожно убирает флакон в свою сумку, и брови предательски сходятся у переносицы, когда на губах Индро появляется короткая улыбка. То, что случилось между ними, совесть вовсе не позволяла назвать ошибкой, но судьба была жестока и на каждого имела свои планы. Будущая невеста Птачека все еще обитала где-то на задворках его сознания — пан Гануш был крайне однозначен в своих высказываниях — и мыслями возвращаться в те часы, когда все сложилось так правильно, так уместно, с каждым днем становилось все труднее. Сомнения, словно волны, постепенно смывали краски с воспоминаний, стачивая их до равномерной гладкости. Быть может, они оба, ведомые ужасом приближающейся смерти, просто поторопились? Ян отвлекается от тяжелых мыслей только тогда, когда слышит фамилию предателя-французишки, с которым успел неплохо так разговориться в момент их обоюдного заключения. Подгоняя скакуна вслед за Индро, он равняется с ним и поднимает задумчивый взгляд в небо. — Эта манерная сволочь рассказала мне забавную историю. Ты знал, что у них на горе стоит виселица из камня? Как же ее… — Ян снова силится вспомнить знакомые слова на незнакомом языке, пальцами потирая подбородок, уже изрядно поросший светлой щетиной. — А! Gibet de Montfaucon! — он произносит странноватое словосочетание с жутким акцентом, но все равно беззаботно смеется, безумно довольный собой. — Поговаривают, что на нее разом помещается двадцать висельников в несколько рядов! С радостью бы поглядел, как он на ней болтается! Ян посильнее ударяет пятками в бока лошади, заставляя ее ускориться. Может быть, Индро был прав и не стоило загонять скакунов раньше времени, но Птачеку, откровенно говоря, было плевать на такие мелочи. Наконец-то, после стольких пережитых тягот, он мог ощутить то, что ему действительно нравится — свистящий ветер в волосах, тугой лук в руках и верный друг, что со снисходительной, но все же довольной улыбкой скакал рядом. Как же много изменилось с того момента, как они так же безмятежно скакали по дороге в Троски, занятые только мыслями о том, когда можно будет вдоволь напиться в местных тавернах и облапать всех красоток. Может быть, такие мысли и были только у пана Птачека, но что-то он ни разу не замечал, чтобы ему по итогу не составляли пьяную компанию. И если пришпорить коня да напиться так, что из таверны придется выползать на бровях, он все еще был не прочь, то вот с женскими прелестями встречаться воочию теперь как будто бы… не очень-то и хотелось. Шальная мысль — а что об этом сейчас думает Индро — в одно мгновение пролетела мимо. Когда Сухдол полностью скрывается из виду, Ян притормаживает лошадь и, подтянув поводья, велит ей сойти с тракта на более узкую тропинку, ведущую в густой лес. Очень скоро им приходится спешиться, когда впереди, будто стеной, вырастают высокие деревья. Привязав лошадь к ближайшей толстой ветке, Ян довольно потягивается, издавая скрипучий стон, и тут же заглядывает в одну из сумок. — Главное, после еды не растерять сноровку, — он тихо хмыкает, доставая один из бурдюков, и делает пару хороших глотков. Оказывается, он взял именно тот, в котором было доверху налито пиво. — Однако… Утеревшись, юноша делает глубокий вдох и снова расплывается в довольной улыбке. Вполне сносное пиво в купе с приятным запахом свежей утренней зелени действуют одурманивающе, сглаживая, кажется, все неприятные воспоминания последнего месяца — страшного, голодного и обреченного. Теперь же, стоя под еще прохладными лучами солнца, Ян в действительности чувствовал себя счастливым. — Надо отдать пану должное — хозяин он знатный, — продолжает Птачек, переводя взгляд на друга, стоящего неподалеку. — Но зануда редкостная. Каждый день теперь, что ли, с утра в лесу скрываться, чтоб за одним столом с ним не сидеть? Ян делает еще пару глотков и снова устремляется руками и взглядом в сумку. Урчащий живот требовал чего-то более существенного, и вскоре он уже с совершеннейше довольной мордой уплетал ломти хлеба с сыром, сидя прямо на поваленном неподалеку дереве. — Знаешь, друг мой, раньше ведь я и помыслить не мог, что буду сидеть вот так, на каком-то грязном бревне, пить пиво и закусывать сыром, — едва успевая прожевывать, произносит Ян, и носком ботинка слегка подпинывает друга, усевшегося рядом. — А, Индро? Скажи, что уже не веду себя, как благородный выскочка с серебряной ложкой в жопе? Птачек заливается смехом, но внезапно где-то в чаще раздается громкий щелчок. Видно, под чьей-то лапой или копытом сломалась ветка, и, судя по звуку, вполне себе толстая, что могло означать только одно. Он переглядывается с другом, и оба сразу понимают, что с завтраком пора заканчивать. Ян быстро убирает оставшуюся снедь в сумку и сразу же хватается за колчан, легким движением перекидывая его через руку. Пальцы уверенно сжимаются на плетеной рукояти лука, и Птачек, слегка пригнувшись, медленно и тихо начинает пробираться сквозь траву, кусты и валежник в ту сторону, откуда раздался хруст. Задерживая дыхание, юноша весь превращается в слух и, улавливая звук чуть правее, направляется в нужную сторону. Его сосредоточенный взгляд замечает, как меньше чем в пятидесяти метрах шевелятся кусты, и Ян почти бесшумно достает одну из стрел. Лук натягивается с привычным скрипом гибкого дерева, и Птачек лишь едва морщится — держать тетиву было трудно из-за тупой боли в плече. Стараясь не думать о ней, он замирает на мгновение, чувствуя, как напряжено все его тело, и с коротким выдохом выпускает стрелу. Со свистом она улетает в кусты, и из них раздается долгожданный вой. Вот только как-то уж сильно напоминающий человеческий. — Курва мать! — ругается Птачек и тут же срывается с места. Когда Индро настигает его у нужных кустов, панич уже стоит над извивающимся, словно брошенная на берег рыбеха, телом. Судя по алому цвету его грязных тряпок, родом он был из тех самых краев, куда взашей слали всех неугодных. — Сходил бы ты в церковь, Индро. Каркаешь, как старая ворона.

Индро

— Да уж, — поджимает губы Индро в ответ на увлекательную историю пана и качает головой. — Видел я это местечко, впечатления так себе. Подходит для самых отбитых негодяев… Особенно, если, кхм, смотреть, скажем так, с другой стороны. — Индро пришпорил лошадку, чтобы не отставать от Яна. Упоминание виселицы будоражило далеко не самые приятные воспоминания. Индржих даже удивился, что Ян так легко и с усмешкой об этом говорил. Вот уж воистину что-то странное и непонятное творилось в этой голове: казалось бы, виселица и дичекрадство оставили бы совершенно неизгладимое впечатление на любом человеке, получи он такое комбо. Но Яну будто бы всё было ни по чем. Даже клаустрофобия отступила, склоняя голову перед ним. Это было безумие или какая-то потаённая, неведомая доселе сила, которой обладал Птачек? Мало кто (помимо женского пола низшего сословия, наверное) воспринимал его всерьёз, и теперь становилось очевидно — зря. Индро, как человек, так или иначе сблизившийся с паном и наблюдавший за ним, видел эту трансформацию своими глазами. Опыт хорошо научил Индро, что никогда не стоит недооценивать лес. Он всегда что-то скрывает: либо хорошее, либо плохое. Плохое обычно чаще. Времена в стране всё ещё были неспокойные, и где бы разбойникам укрываться, кроме как в лесах? Место для засады идеальное. А если ещё подрядить какую-нибудь крестьянку приятной внешности сидеть с грустным видом у узкой тропинки в лесу, то такого, как Птачек, можно раскрутить на раз-два. Всего-то нужно заставить всадника остановиться и слезть с лошади — а дальше грабь, убивай и насилуй сколько влезет… Индро спешился вслед за Яном, нервно оглядываясь по сторонам. Барбос тоже хорошо знал своё дело и принялся крутиться вокруг временного пристанища хозяев, вынюхивая каждый куст. — Утром можно просто спать, пан. Не поверите, — отзывается Индро, всё ещё недоверчиво косясь по сторонам и следом за Яном вытаскивая из седельных сумок пиво и рогалик. — Потом, уж пан Пётр не самый плохой собеседник из всех, с кем тебе, я уверен, доводилось сидеть за столом. И ещё доведётся… Пиво облегчило неприятные ощущения от раннего подъёма и добавило утру новых красок. Свежий сдобный рогалик так и вовсе приукрасил всё, даже чрезмерно бодрого Яна, который никак не мог вытащить штопор из задницы. Индро сел рядом, побрякивая своим снаряжением и, сняв охотничьи перчатки, положил их на колено. От пинка Яна они, естественно, упали в грязь под ногами. Индро многозначительно поджал губы, безразлично глядя на них сверху вниз. — Ну… — протянул Индржих на вопрос Птачека о местонахождении серебряной ложечки. Странное, но любопытное воспоминание вдруг проскочило в его голове. — Отец… пан Радциг как-то сказал мне, что содрогается в ужасе от мысли о том, что будет, когда ты станешь править в Ратае, — он сделал паузу, стеклянным взглядом глядя куда-то в пространство, а после немного выпил пива и откусил рогалик. — Я думаю, сейчас он бы изменил своё мнение о тебе, — Индро переводит взгляд на Птачека, после чего где-то в глубине раздаётся хруст ветки, а следом предупредительно начинает рычать Барбос. Птачек срывается, будто всю жизнь только этого и ждал. Индро тоже откладывает завтрак, подхватывая свои перчатки, несмотря на то что они теперь были частично перемазаны грязью. Возня с колчаном и луком отнимает у Индро чуть больше времени, чем у Яна. И когда он бросается ему вслед — любит же этот пан убегать! — то натыкается на дичь размером несколько больше, чем предполагалось. Меч сам собой ложится в ладонь, а стойка приобретает угрожающий вид. Ну, вот, опять. — Видимо, смог убежать после окончания осады, — комментирует Индржих, тут же оглядываясь по сторонам, — не думаю, что он здесь один. Барбос, ищи! — командует Индро собаке, а сам возвращается взглядом к подстреленному Птачеком солдату, поддевая его носком ботинка. — Говори быстро, сколько вас здесь и где ваш лагерь. И не вздумай шутить со мной: следующую стрелу я лично выпущу тебе прямо в зад — с такого расстояния не промахнусь, будь уверен. — Да понял, понял я, — прошипел сквозь зубы подстреленный, — я один, один! Индро прищурился, разглядывая одежду незнакомца. Принадлежность к осадным войскам выдавал и ваффенрок характерных цветов, и меч, и шлем. Но что-то было не так… Кончиком меча Индро поддел ваффенрок с символикой пражан, и понял, что под ним нет нагрудного панциря, который бы выдавал оборванца-солдата. Поножи вообще принадлежали одному из солдат Гануша, ровно как и налокотники, и перчатки. А кольчуга была короче на треть, чем следовало. Именно поэтому стрела Яна угодила в самое незащищённое место. Вреда немного — зато какое унижение. — Кажется, я понял. Я видел таких в Скалице, — обращаясь к Яну, сказал Индро. — Падальщики, на поле боя их навалом. Видимо, пережидал в лесу до ночи, когда увидел нас. Решил, что с двумя справится. Заодно поживится, — Индро повёл плечом. — Сам решай, что делать с ним, Ян.