Любовь моя, где ты вчера спала?

Любовь моя, ответь не тая — где ты вчера спала? Возможно, где-то между очередной ложью и фальшивыми слезами. Впрочем, кого это волнует? Был ли у неё вообще шанс? Настоящий, честный шанс — обрести счастье, быть доброй, обычной. Жить не в постоянном страхе и боли, а просто… жить. Пусть и никчёмную, но мирную жизнь. Ха. Какая наивная чушь. Все её надежды рухнули в тот день, когда на головы её родителей обрушились тонны бетона и металла. Крики, пыль, сдавленные стоны под завалами — всё это слилось в один глухой гул, оставивший в её сердце пустоту. И кто виноват? Не несчастный случай. Не судьба. Виноват он. Этот зелёный ублюдок. Ллойд Монтгомери Гармадон. Он освободил Поглотителя. Да, он был ребёнком. Ну и что с того? Айстер тоже была ребёнком. И именно из-за него она осталась сиротой. Одинокой. Молчаливой. Холодной.

***

— Харуми, мы взяли тебя сюда не ради гробовой тишины. Голос сорокалетней императрицы звучал, как хлыст. Каждое слово — укол в горло. Её присутствие отравляло воздух. Сузуки ненавидела Харуми с первого взгляда. Мягкотелый муж пообещал, что у них не будет детей — и она поверила. А потом он притащил в дом эту грязную, молчаливую сироту. Красивую. Ужасно красивую. Идеальную. Опасную. Сузуки ненавидела её с каждым днём всё сильнее. Она схватила ребёнка за волосы и с силой швырнула о стену. Харуми пискнула. Но не заплакала. Слёзы были для слабых. А слабость — для тех, кто хочет умереть.

***

Но Харуми росла. Молчаливая девочка превращалась в существо, в котором скапливался яд. Капля за каплей. С каждым годом, с каждым взглядом Сузуки, с каждым воспоминанием. Она ненавидела всех. Ниндзя. Лицемерную Императорскую семью. Себя. Но особенно — его. Ллойда Монтгомери Гармадона. В тринадцать лет она взяла ручку и стала писать. Десять листов, исписанных кровавыми мечтами. Методы пыток. Способы смерти. Детали. Тонкости. Всё — для него. Это была не фантазия. Это была цель. Её личный религиозный культ. Он убил её шанс на счастье. Он стер её жизнь. Падает звезда, загадала слова — Ллойд, блять, убейся.

***

Эта встреча с Ниндзя — худший момент в её жизни. Хуже только то, что ей пришлось улыбаться. Нет, страх был не в них. Эти идиоты не вызывали ни ужаса, ни уважения. Клоуны в цветных масках. Она боялась другого. Боялась, что сорвётся. Что взгляд дрогнет. Что он — он — заглянет ей в глаза и увидит то, что прячется под маской: холод, ярость, планы. Все её секреты. Все тайные желания. Весь голод к мести, который Айстер так старательно маскировала под… любовь. — Для нас огромная честь принимать вас в нашем дворце! Я лично ваша большая фанатка. Благодаря вам Ниндзяго в полной безопасности! О, как сладко звучат эти фразы, как мёд, смешанный с ядом. Она улыбалась. Так мило. Так искренне. Как будто действительно верила. Ллойд уставился на неё. Он проглотил наживку с таким восторгом, будто впервые увидел ангела. Хрупкая. Тихая. Светлая. О, милый, ты даже не представляешь, какая я на самом деле. И когда их взгляды встретились — зелёные и серые — он подумал, что это любовь. Что произошло? Я люблю хардкор.

***

Какой же он всё-таки наивный. Этот зелёный ниндзя — живое воплощение глупости, наивности и безмерной доверчивости, щедро сдобренной добротой. Сладкий, как приторный десерт, от которого хочется то ли смеяться, то ли… тошнить. Они сидели на старом каменном мосту, болтая ногами над пустотой. Смех, случайные прикосновения, сбитые дыхания, осторожные взгляды. Хрупкая, странная близость. Такая зыбкая… и такая, чёрт возьми, приятная? Впервые за свои семнадцать лет Харуми ощутила, как может биться сердце, если не сжато от страха или злобы. Как может расслабиться тело, привыкшее к выправке, боли и приказам. Как исчезает королевская осанка — и на её месте появляется просто девушка. Они обменивались историями, перебрасывались шутками, смеялись. И как бы она ни старалась, как бы тщательно ни прятала за улыбками свою вечную, въевшуюся в душу тоску — он заметил. — Ваше Высочество… что… что случилось? Харуми хрипло рассмеялась. Ах, малыш. И посмотрела прямо в его наивные, чистые, беспомощно любящие глаза. «Я обожаю тебя, разве ты не видишь, что предназначен мне?» — пронеслось у неё в голове. Как пророчество. Как приговор. — Просто Руми, — ответила она вслух, тихо. Наверное, впервые за последние десять лет её улыбка была не игрой. Искренняя. Живая. Как же так? Почему именно с ним… она чувствует себя счастливой? Или это просто иллюзия перед финальным актом? Ллойд немного покраснел, но в ответ тоже улыбнулся — трогательно, как ребёнок — и, дрожащей рукой, накрыл её ладонь своей. Словно боялся разрушить момент. — Руми… всё хорошо? Айстер… Харуми… Кто бы она сейчас ни была — грустно улыбнулась. Веки потяжелели, в глазах покраснели уголки. Она была как мороженое на солнце — таяла. Не от счастья. От его слов. От его простоты. От его глупости. — Да. Мне просто давно не было так хорошо. За красным восходом — розовый закат.

***

Харуми с пустым, мёртвым взглядом смотрела на охваченный огнём дворец. Её дворец. Её временное пристанище. Домом это место так и не стало — язык не поворачивался назвать его так ни разу. Теперь он горел. Обугленные стены, вырывающийся из окон жар, крики. Внутри — люди. Императрица. Император. Хатчинс. Слуги, что когда-то насмехались над ней, унижали, били… И всё же, несмотря на всё это, внутри у неё не было злорадства. Только тишина. Да, Айстер была злодейкой. Но не монстром. Остальных работников дворца сегодня не было — девушка позаботилась об этом заранее. Те, кто не заслуживал смерти, остались в живых. Это была её первая кровь. Её первый шаг. И возвращения уже не будет. Сзади послышались шаги, и знакомые руки аккуратно набросили на её плечи тёплый плед. На палубе «Дара Судьбы», среди облаков, всегда было прохладно. Молчаливая невольно дрогнула. Легко, почти незаметно. Но не от холода. Внутри что-то замерло. Застыло. Теперь всё, пора прекращать врать самой себе. Ллойд скоро будет платить. И никакие… мимолётные чувства не могут всё испортить. — Ты как, Руми? — спросил он, обеспокоенно глядя ей в глаза. И тут он впервые насторожился. Слёз не было. Ни боли, ни страха. Лишь глубокое, бездонное ничто. Ничего не ответив, девушка прижалась к парню, неловко обняв его. Сегодня её сердце окаменело ещё сильнее. А на доске такая ситуация — ничего нельзя вернуть назад… Ты вроде мальчик не плохой, но ход конём должна сделать я.

***

Спустя полгода. Харуми, возможно, впервые за последние десять лет позволила себе упасть. Настоящие слёзы, хриплый сдавленный плач, судорожный кашель, сотрясающий грудь. Она лежала на холодном полу своей новой комнатушки — не камеры, не роскоши — чего-то между. Промежуточная зона между адом и бездушной роскошью. Сыновья Гармадона. Сам Гармадон. Все эти победы, маски Они, унижение Ниндзя… Всё, что ещё недавно вызывало в ней азарт, теперь казалось чужим, неправильным. Её собственная месть душила её. Изнутри. Без пощады. Да, сначала было весело. Смех. Торжество. Видеть, как они сокрушаются, как Ллойд — её Ллойд — сжимает кулаки, теряет силы, теряет веру… Но веселье быстро закончилось. Слишком быстро. Теперь он страдал. Из-за неё. Он погас. Потерял всех. И всё. Он сломался. А она… должна была радоваться. Но почему-то не могла. Почему-то сейчас она лежит, свернувшись на полу, захлёбываясь своими слезами. Ноги в синяках и ранах после боёв. Но среди ссадин — выжженные следы от сигаретных бычков. Они болели. Но куда сильнее болело то, что она чувствовала к себе. Ненависть. Холодная, грызущая изнутри, липкая, как масло в горле. Спустя час. Или, может, два — Харуми всё же поднялась. Медленно. Тело слушалось через силу. Она подошла к зеркалу. В отражении — не она. На шее багровели следы удушья. Лорд Гармадон был суров. Жесток. Властен. Хозяин, от которого не убежишь. Айстер тогда отпустила Ллойда. Позволила ему уйти. И, слава всем богам, Гармадон не понял, что она сделала это намеренно. Она смотрела на своё отражение долго. Без эмоций. Без мыслей. Только с одной ясной истиной, сидящей глубоко в сердце: Никогда не расскажу тебе, что случилось в день, когда мне было семнадцать. Возрождение Короля и проигрыш Королевы.

***

И чем всё это закончилось? Не подвигом, не триумфом, не искуплением. Всё закончилось поступком. Тихим, почти невидимым снаружи, но судьбоносным внутри. Она спасла одну жизнь. Шанс. Хрупкую, детскую надежду на счастье. Мальчика — испуганного, растерянного, с каштановыми кудрями и лицом, которое сморщилось от рыданий. Он плакал так пронзительно, что дрожали стены, и сердце Харуми сжалось. Все вошли в лифт. Все, кроме его родителей. В этот миг Айстер поняла: если уж её жизнь всё равно предназначена пеплу, пусть хотя бы кто-то чужой не узнает, что такое жить с выжженной душой. Она схватила молодую пару за руки и вывела их из здания — с усилием, с решимостью, не дав им оглянуться. Но сама не побежала. Не хотела. Не собиралась. Тонкие, изящные ноги уверенно ступали по лестнице вверх. Каменные ступени будто сами расступались перед ней. Её шаг был твёрд. Без сомнений. На крышу. На встречу концу. Ветер трепал её волосы, когда она оказалась наверху. Холодный воздух обжигал кожу, но сердце оставалось спокойным. Ни страха. Ни паники. Она уже давно не верила в спасение. Перед ней, в небе, возвышалось оно. Чудовище. Гигант. Их с Гармадоном игрушка, выросшая из-под контроля, ставшая отражением их злобы и гордыни. Он шёл, не разбирая дороги, стирая здания в прах. И вот — он заметил её. Громада взревела. Его глаза вспыхнули алым светом. Огромная рука потянулась вверх и застыла над зданием. В этот момент Харуми не дрожала. Она стояла прямо, с гордо поднятой головой. Плача не было. Боли — тоже. Только пустота и безмолвное понимание: она заслужила смерть. Жестокую. Быструю. Как память о том, кем она стала — и кем уже не сможет быть. Скайлор, где-то на крыше другого здания, отчаянно пыталась перехватить контроль над чудовищем. Но магия не слушалась. Машина зла не знала жалости. Это уже нельзя было остановить. Ллойд, увидев её, закричал. Голос был не крик — а вопль, рваный, как душа. И в ту самую секунду, когда бетон начал сыпаться с небес, последнее, что услышала Харуми — это его крик: — Руми! Смерть пришла быстро. Как и тогда, в детстве. Как и с её родителями. Всё завершилось там же, где и началось — под грудой бетона и металла. Она не кричала. Не звала на помощь. Просто закрыла глаза. И ушла. На дне, на дне в кромешной тьме, где ты не найдёшь меня.

***

Ллойд не знал, как себя утешить. Каждая ночь становилась пыткой. Он плакал в подушку, стараясь заглушить всхлипы, чтобы никто не услышал. Его сны — наполненные кошмарами, обломками зданий, криками, и… её голосом. Тихим, птичьим, нежным. Голосом, который он до сих пор помнил наизусть. Да, она была предательницей. Да, она была злодейкой, обманщицей, манипулятором. Но Ллойд Монтгомери Гармадон… любил её. Даже после того, как она разбила ему сердце. Даже после лжи, игры, масок и холода. Любовь — это не сделка. Не логика. Если любишь — стрепиться. Он страдал, и страдание прятать не мог. Это видели все: его мать, заключённый в Криптариуме отец, друзья, Сенсей Ву. Со временем Ллойд начал курить. В одиночку. Тайно. На крышах. В тени зданий. Дым хоть как-то забивал пустоту в груди. Когда они с Ниндзя прочёсывали одно из старых укрытий Сыновей Гармадона, он случайно вышел на её комнату. Комнату Руми. Тёмную. Безжизненную. Стерильную до жжения в носу. Аккуратно застеленная кровать. Без складок. Без намёка на спешку или хаос. Это не была комната в логове преступников. Это была… будто дорогой номер в отеле. Но за безупречной чистотой пряталось другое — её настоящее. Тайны. Следы боли. Он открыл тумбочку. Всё привычно: пистолет, три ножа, косметика, пачка карандашей, парики — чёрный, рыжий, серебристый. Маскировка. Жизнь в ролях. Ллойд хмурился. Он знал, она была гениальной. Наверняка где-то есть её схемы, планы, записи. Он перевернул комнату. И нашёл. Одна из книг на полке оказалась фальшивкой. Внутри — десятки листов. Карты, заметки, схемы, кривые строки, перечёркнутые мысли. И… …маленький зип-пакет с порошком. Он выронил его на пол. — Руми… — прошептал он. Голос сломался. Нет. Нет-нет-нет. Это не может быть правдой. Она — такая сильная, спокойная, яркая. Она смеялась так искренне. Она держала себя с таким достоинством. Разве она могла? Определённо — да. Он просто не замечал. Или не хотел. Руки дрожали, когда он продолжил разбирать бумаги. И среди вороха планов и формул наткнулся на один-единственный лист. Пожёлтевшая, потёртая бумага. Рисунок. Он сам — Ллойд. На голове — венок из полевых цветов. Но по лепесткам стекала алая кровь. А глаза… глаза были добрые. Такие, как в реальности. Настоящие. Светлые. Тёплые. Живые. Он перевернул лист. На обратной стороне — дата. 26.04.2020 День перед её смертью. И надпись: > «Привет, Ллойд. Если ты нашёл это, то, видимо, я умерла… или вручила лично. Я знаю, ты устал от моих чувств и всего, что происходит или произойдёт. Поэтому прими это как просто подарок.» И в голове— словно сломанный, заедающий проигрыватель: Все проиграли — любовь проиграли, любовь проиграли, проиграли. Ллойд не выдержал. Он сел прямо на пол, сжимая этот листок в руках так, будто мог согреть её через бумагу. Губы задрожали. Он прикусил их до крови. И всё равно — слёзы вырвались. Сначала тихо. Потом громче. Рывками, как ребёнок. Он плакал, как тогда, в детстве. Только теперь он знал — никто не обнимет, не скажет, что всё будет хорошо. Он остался с этим рисунком. С её почерком. С венком, что кровоточит. И пустотой, которая уже не уйдёт Говорят таких не лечат — безнадёжный пациент.

***

И вот прошёл год. Целый год приключений, побед, тяжёлых битв, новых лиц и… девушек. Но никто, ни одна, не смогла пробраться в самое сердце Зелёного Ниндзя. Харуми, даже мёртвая, по-прежнему занимала первое место в его душе. Она была шрамом. Тенью. Песней, что не стирается из памяти. Ллойду часто хотелось просто лечь, свернуться клубком и в тишине поплакать — так, чтобы никто не слышал. Он прятал боль в дыму сигарет. В этих тяжёлых, едких затяжках, что хоть немного заглушали голос её памяти. Но время не давало остановиться. Ниндзяго снова грозила опасность. Оверлорд вернулся — теперь под новым, пыльно-величественным именем: Хрустальный Король. Цель та же: уничтожить Ниндзяго, разрушить всё живое. Честно говоря, Ллойд уже не испытывал злости к таким существам. Некоторые просто рождаются злом. Это не драма, не боль. Просто факт. Холодный, как сталь меча. Ниндзя распределили роли, продумали план. Но Ллойд больше не был прежним. После смерти Руми он стал холоднее. Закрытым. Сильнее. Недоверчивее. Айстер его научила. И многому.

***

Сердце сжалось, когда он вошёл в свою комнату — и увидел её. Тонкую фигуру, стоящую у окна. Белоснежные волосы, чуть отросшие с последней встречи, были собраны в небрежный пучок. На лице — ни капли косметики. Только истина. Губа разбита, на щеке — царапины, будто от ногтей. Тело, судя по движениям, покрыто синяками и укусами. Всё это скрыто под простым, длинным кимоно. В её руках — его пачка сигарет. — Плохой Ллойд, — тихо сказала она, вертя сигареты в пальцах. — Курить вредно. Она бросила пачку на пол и посмотрела на него — открыто, без маски, с пугающим страхом в глазах. Без оружия. Он понял это сразу. Она пришла не для боя. Водоём этих слёз между нами… — Руми… хочешь моих слёз? Он не двигался. Лишь сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки. Она была перед ним. Живая. Настоящая. Но счастья не было. Он всё понял сразу. Монтгомери был не просто ниндзя — он был лучший. И он умел складывать два плюс два. Оверлорд воскресил её. Из мира мёртвых. Айстер сделала шаг вперёд. Лицо оставалось каменным. Спина — идеально ровной. Слова — точные, как лезвие ножа. — Я пришла спросить. — Спрашивай, — устало ответил он, тяжело выдыхая. — Ты специально выпустил Поглотителя? Слёзы начали наворачиваться на её глаза. Она дрожала, едва заметно. Сделала шаг назад, будто боялась ответа. — Нет. — Ллойд посмотрел ей в глаза. — Оверлорд тогда управлял моим разумом. И вдруг она всхлипнула. Не побежала. Не ударила. Не прокричала. Просто заплакала. Громко, больно, сдавленно. Подошла к нему, несмело, почти по-детски, как мышка, прячущаяся от света. — Прости меня… И в эту секунду ему в голову ударили другие слова. Тёмные, будто всплывшие со дна памяти. Ты ушла к реалисту, дура с ним и загнивай. — Раньше спросить ты не могла?.. Голос Ллойда сорвался почти в шипение. В нём было всё: злость, обида, горечь, разочарование. Сердце рвалось из груди — слишком поздно, слишком больно. Его взгляд прожигал. Словно он хотел заставить её исчезнуть и одновременно — остаться. Харуми опустила глаза и кивнула. Медленно, тихо. Не оправдываясь. Она протянула руку и несмело коснулась его пальцев. — Я бы не поверила. — Дура. И вдруг — тепло. Крепкие, сильные руки обняли её, прижали. Он держал её, хрупкую, колючую, сломанную, как хрустальный осколок. Но Ллойд не боялся порезаться. Он всё ещё… любил. Они плакали вместе. Не громко, не навзрыд — просто тихо стекали слёзы, оставляя следы на щеках. Теперь в последний раз. Харуми не просила прощения. Она знала — он уже простил. Ллойд - добрый человек и способен на удивительные поступки. Всё впереди будет невозможно тяжело. Но Ллойд не отпустит. А Айстер больше никогда не предаст. Мы были рождены чтобы умереть.

***

Они сидели на том самом каменном мосту. Там, где когда-то смеялись, прикасались, глупо стеснялись. Теперь — просто были рядом и пытались заново привыкнуть к друг другу. Снова открыть сердца. Никаких неловких взглядов. Никаких кокетливых шуток. Только разговор. Открытый. Настоящий. — Давно куришь? — с лёгкой усмешкой спросила Харуми, склонив голову набок. — А ты давно принимаешь? — ответ был резким. Почти жёстким. В его глазах мелькнул холод. Такой, каким когда-то смотрел на девушку его отец. Правильнее сказать, когда душил. Он — сын Гармадона. И это не скрыть. Харуми спокойно кивнула и ответила без лжи: — После воскрешения — ни разу. Она взглянула на небо. Там мерцали звёзды. Множество. Раньше она не замечала, какие они яркие. Наверное, тогда у неё просто не было времени — или сердца, чтобы смотреть. — Это Оверлорд?.. — тихо, почти шёпотом спросил Ллойд, глядя на следы на её лице. Разбитая губа. Царапины. Щека в синяках. Она лишь кивнула и горько улыбнулась. — А чего ещё ждать от чистого зла? Ллойд молча кивнул. Губы сжаты в тонкую линию, в глазах — тишина, под которой скрывалась волна ярости. Он был зол. Но хранил спокойствие. Иронично — когда-то точно так же молчала сама Руми. Теперь они словно поменялись местами. Харуми слабо сжала его ладонь в своей — крохотной, изрезанной шрамами. Она аккуратно, почти несмело, положила голову ему на плечо. Словно спрашивала без слов: можно?.. Ллойд ничего не сказал. Только наклонился и легко поцеловал её в макушку. Губами — в растрёпанные волосы. Тихо, как будто прощал. Он выдохнул. Глубоко. Усталый вдох человека, который больше не хочет ни воевать, ни убегать. Обычно в такие моменты он тянулся за сигаретой. Затягивался дымом, чтобы сердце хоть на мгновение затихло. Но сейчас — не нужно. Харуми лечила его лучше табака. Он не понимал, как так получилось. Почему всё стало именно так. Почему он, Ллойд, — теперь тот, кто молчит, скрывает, прощает. Что случилось, сам не свой, не могу поверить... Ты играешь мою роль. И они просто сидели. Молча. Живые, уставшие, виноватые — но рядом.

***

Победить Оверлорда оказалось чудовищно тяжёлой задачей. Он стал сильнее, изощрённее, жестокость его больше не знала предела. Но у Ниндзя был козырь. Харуми. Слуга зла, пешка в чужих играх… и снова предатель. В третий раз она играла эту роль — с холодной решимостью, с обожжённым сердцем. Она знала: никто не доверяет ей до конца. Даже он — Ллойд. Финальная битва, как по иронии судьбы, развернулась в небесах. На древнем летающем дворце Они, где каждая колонна хранила боль прошлого. Сражение было адским. Гармадон и Ллойд — против самого Хрустального Короля. А Харуми — в тени. Скрытая за колоннами, она выжидала. По приказу Монтгомери. Он не хотел пускать её в бой. Не после того, что с ней сделал Оверлорд. Не после всех синяков, царапин и… шрамов на её душе. Но Айстер настояла. Сама сломанная, но решительная. Осколки стекла, как известно, режут сильнее, чем цельная пластина. И именно это дало им преимущество. Когда Харуми, обманув Короля, ударила в спину, Оверлорд остался дезориентированным — и тогда они втроём нанесли удар. Но это был не конец. Хрустальный Король отбросил Харуми и Гармадона, как кукол. Их тела отлетели на десятки метров, с глухим хрустом ударившись о колонны. У Харуми, скорее всего, переломаны рёбра. Гармадон еле поднялся на колено, заливаясь кашлем. И тогда Ллойд… изменился. Никто никогда не видел его таким. Никакой нежности. Никакой доброты. Только ярость. Чистая, холодная, почти божественная. Небо содрогалось. Гром гремел, воздух звенел от энергии. Монтгомери обрушил весь свой гнев на Оверлорда. Метал его в стены, ломал ему кости, рвал ткань реальности, вырывал клочья из его сущности. И в финале — просто взорвал. Одним вспышкой своей золотой энергии. Тело Короля рассыпалось в пыль. Зло было уничтожено. Но, возможно, не без последствий. Молчаливая договоренность сорзела сама среди голов. То что мы бля творили - чистое исскуство.

***

Время лечит — но только не их. Не Ллойда. Не Харуми. Никогда. Шрамы на теле заживают. Но те, что в сердце… остаются. Глубоко. Уродливо. Вечно. Они оба несут это клеймо — память о боли, предательстве, выборе. И никакие новые дни, никакие утренние лучи сквозь окно не сотрут тех ночей, когда они были по разные стороны баррикад. Когда не знали, кто кого предаст первым. Когда слишком любили, чтобы по-настоящему ненавидеть. Когда не можешь уснуть, когда хочется нюхать волосы... Ллойд всё ещё любил её. Не «вопреки» — а именно за всё. За то, что она сломалась и встала. За то, что пришла. За то, что осталась. Он купил для них маленькую, уединённую квартиру — где-то на окраине деревушки под Ниндзяго-Сити. Там не было шума. Не было толпы. Только утренние птицы, запах чая и тишина. Ему было достаточно, чтобы она могла спать. Просто… спать. Любовь — это когда организм не помогает. Когда сердце хочет, а всё остальное — ноет и трескается. Но он был рядом. Всегда. Он мазал её синяки, даже те, что остались давно. Целовал шрамы, расчёсывал волосы, готовил завтрак, заваривал травы когда она кашляла, укрывал пледом когда болела. Обнимал, когда было особенно пусто. И она… отвечала. Тихо. Просто, готовила, слушала, ждала у двери. Разговаривала с его друзьями, хоть и дрожали руки. Помирилась с его матерью, простила Гармадона. Попросила прощения у всей страны — и не сломалась. Да, она скрыла кое-что от Ллойда. То, как лорд сжимал её горло, когда был в ярости. Но они с Гармадоном договорились — это навсегда останется в прошлом. Всё было сложно. Любовь — как минное поле. Они не доверяли поцелуям. Молчали сутками. Курили. Потом бросали. Срывались. Потом держали друг друга. Иногда не говорили ни слова — но забота была в действиях.

***

Харуми лежала рядом с ним. Она не спала — и знала, что он тоже нет. Она выучила его дыхание, чувствовала каждый сбой, каждое дрожание лёгких. Он не двигался, но мысленно метался. Она чувствовала. Ему тяжело. Он живёт с предателем. Но всё равно живёт. И вдруг — его рука. Тёплая. Надёжная. Осторожно легла на её талию. Словно говорил: ты здесь, и я тоже. Пока — этого достаточно. — Я люблю тебя… — прошептал он в темноте. Неуверенно, почти извиняясь за это чувство, как за слабость. Харуми прижалась к нему ближе. Губы дрогнули в улыбке — такой, какой не было уже много лет. Настоящей. — И я тебя. Они ещё будут бороться. С кошмарами. С прошлым. С собой. Но они выстоят. Теперь — вдвоём. Любовь моя, ответь не тая, где ты вчера спала? Всю ночь провела без сна.