Не той краской.

— Да сколько можно, блядь… — процедил Даня сквозь зубы и яростно провёл ладонью по коже, словно надеясь стереть не только рисунки, но и саму связь, саму суть происходящего. Его пальцы скребли по коже с отчаянием, с явным желанием вытравить из себя всю эту непонятную связь, эти бессмысленные каракули, что постоянно появлялись и не давали покоя. Кожа горела и покраснела от сильного трения, но разноцветные рожицы, маленькие сердечки, смешные смайлы и разноцветные надписи всё ещё тускло мерцали на его руке, медленно блекнув, но не исчезнув полностью. Каждая линия напоминала ему о чужом присутствии, о том, что где-то там есть кто-то, чьи мысли и чувства теперь оставляли след на нём. Даня сжимал зубы, злость и раздражение переполняли его — он не мог смириться с тем, что не контролировал даже собственную кожу. — Идиот, — бросил он в воздух, будто этот мог кто-то услышать, — Долбанутый идиот. Он стоял посреди комнаты, в одной футболке, раскалённый от злости и бессилия, с красным от трения предплечья на котором до сих пор едва мерцали остатки очередного приступа "творчества". Всё начиналось, как всегда, одинаково — чуть заметное покалывание, лёгкое ползание под кожей. А потом — цвет. Бред. Он уже знал, что ждёт дальше. Сначала линии — тонкие, извивающиеся, ведь кто-то рисует на нём прямо сейчас. Потом они сгущаются, становятся жирнее, появляются цвета, надписи, фигуры. Какой-нибудь «лол» или «смешной котик» ни к месту. Или, как сегодня, неоновый рукав на всю руку, от запястья до плеча, с сердечками, рожицами, кометами, надписями "ура", "бдыщ!" и "ха-ха" во всю ширину бицепса. Красный, синий, жёлтый. Какой-то хренов психоделический карнавал. Он выглядел, как будто только что сбежал с вечеринки в дурдоме, и это его бесило до дрожи. Неделю назад был «день X наступил» — аккуратная надпись, прошедшая сквозь идеально выведенный равнобедренный треугольник, нарисованный на сгибе локтя. Тогда Даня чуть не сломал карандаш на геометрии, пока сидел и старался не думать, как это смотрится со стороны. А до этого — таблица. Минусы, плюсы, плюсики в кружочках, минусики с грустными рожицами. В углу — маленький чёрно-белый кот, печальный, как его настроение. Но венцом всего был тот чёртов комикс. Целых шесть кадров, прямо на груди. С пузырями реплик, персонажами, подписью "конец" на последнем. Он увидел его в душе, утром, и несколько секунд просто стоял, ошарашенный, с гелем на волосах, не понимая, то ли кричать, то ли смеяться, то ли вызывать экзорциста. Он бы точно поседел в тот день, если б у него не было такой крепкой психики. И всё это — не его. Ни один мазок, ни одна строчка, ни один проклятый маркер не был в его руках. Это делал кто-то другой. Второй. Тот, кто где-то там — дышит, живёт, учится, валяет дурака.       Его половинка, его якобы идеальное совпадение.       Соулмейт.       Невидимый придурок с фламастерами. Даня понятия не имел, кто это. Ни имени, ни лица, ни города. Только вот этот безумный след, остающийся на его теле, как доказательство того, что где-то там есть кто-то, кто рисует ему на коже, будто на листке бумаги. День за днём. И если раньше Даня ещё пытался к этому отнестись философски — ну, мол, судьба, связь, романтика — то теперь его разъедало от злости. Потому что сколько можно? Сколько можно быть холстом для психа с ручкой? Он плюхнулся на кровать, схватил толстовку, натянул её на руку и сжал кулак. — Найду, — пробормотал он себе под нос. — Найду её и заставлю сожрать все эти сердечки. По одному. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, будто в нем был смысл, или ответы. Или хотя бы кнопка «отключить соулмейта». Но ничего не было. Только старая трещина в углу и слабое гудение в ушах от злости и бессилия. Рука под толстовкой пульсировала — всё ещё жила своей жизнью, и Даня уже не знал, где заканчивается он, и где начинается чужая дурацкая фантазия с фломастерами. Телефон зажужжал где-то рядом. Он не сразу среагировал — просто лежал с закрытыми глазами, пока вибрация не повторилась, и экран не загорелся. — Ну давай, разбавь это дерьмо, — пробормотал он и смахнул вызов. — Привет, — раздалось с другой стороны бодро, — ты живой? Или твой соулмейт наконец нарисовал тебе пулю в висок? — Очень смешно, — буркнул Даня, облокотившись на локоть. — Лучше бы нарисовал пульт с кнопкой «стоп». Или хотя бы ластик. — Так, не понял. Опять началось? — Ты бы видел. Неоновый рукав, Макс. Как будто я выпал из мультика для детей с СДВГ. Сердечки, кометы, «бдыщ» на бицепсе. Я выгляжу, как реклама жвачки для особо нестабильных. — Рука красная, да? Ты её снова тёр? — До мяса почти. Но всё равно, блять, эти рожи не стираются. Это же маркер, сука. Я ненавижу маркеры. — Даня, ты каждый раз говоришь, что больше не будешь злиться, а потом рассказываешь, как пытался сдирать кожу, — усмехнулся Макс. — Ты хоть ответил ему в этот раз? — Я не знаю, что ему отвечать, Макс! Он псих. Она рисует мне комиксы на груди! Там был герой по имени "Жопоглаз", понимаешь? Он победил злодея при помощи банана. — …ладно, это даже я хотел бы увидеть. — Макс! — Всё-всё. Прости. Просто… — он хмыкнул. — Ну он, по крайней мере, не скучный, да? — Да это не "не скучный", это… это… шапито с фломастерами. Она будто живёт в мире, где никто не умирает от стыда. И я в этом мире — холст. Я просыпаюсь с цитатами из мультов на лодыжке, ложусь с таблицами на животе. Как она вообще умудряется это всё рисовать? Она чем живёт? Она вообще учится? — А ты завидуешь, признайся, — ухмыльнулся Макс. — Твой соулмейт веселится, а ты тут только и делаешь, что психуешь. — Я не завидую. Я… — Даня осёкся, стиснув зубы. — Я просто хочу знать, кто она такая. Почему он всё это делает. Что ей от меня надо? — Может, просто внимания. Ты ему не отвечаешь, не реагируешь. Он как в пустоту рисует. А вдруг она одна? Даня замолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь шорохом одеяла и слабым гудением в динамике. — Одна, — повторил он тихо, сам не зная, почему вдруг стало щемяще. — Ну, тогда пусть найдёт себе тетрадку. Меня — вычеркнет. — А ты уверен, что хочешь, чтобы она перестала? Этот вопрос повис в тишине, зацепившись за потолок. Даня закрыл глаза, и внутри неприятно кольнуло. Он не хотел об этом думать, но мысль всё равно прокралась — а что если… ему уже стало не хватать этих идиотских каракулей? Что если он, сам того не замечая, начал ждать их появления? Ему стало противно от этой мысли. С рывком он сел, зло мотнув головой, хотел вытряхнуть её из себя. Но резкое ощущение жжения пронзило руку, заставив Даню вздрогнуть и вернуться в реальность. Он дёрнул плечом, будто мог этим стряхнуть раздражающий зуд, но ощущение только усилилось — будто под кожей кто-то медленно проводил тонкой иглой, оставляя за собой шлейф горячей боли и… странного, еле заметного волнения. Он резко задрал рукав — и на секунду просто замер, не понимая, что именно видит. На предплечье, среди уже привычных, почти стершихся каракулей — глупых сердечек, молний, комет, «бдыщей» и каких-то неразборчивых смайликов — медленно проступало новое слово. Совсем небольшое. Написанное аккуратно, даже как-то осторожно, как будто соулмейт боялся, что его не прочтут. «Привет?» Даня моргнул. Потом ещё раз. Но надпись не исчезла. Она будто вписываясь в его пульс, в такт биению сердца. Он вдруг ощутил, как с каждой секундой к горлу подступает что-то — волнение, надежда или, может, лёгкая паника. — Макс, — хрипло выдохнул он, уже нащупывая телефон и прижимая его к уху. — Она… написала. — Кто? — Она, соулмейт. — Даня сглотнул, не отрывая взгляда от слова на руке. Оно не мерцало, не тускнело. — У меня на коже. «Привет?» — он произнёс это слово вслух, пытаясь проверить, не придумал ли его сам. — Так, пиши ей, живо. Только, пожалуйста, не пиши опять что-то вроде «не лезь ко мне, псих». — в голосе Макса звучала победа, ведь сам этого ждал. — Макс, я… — Даня замялся, не зная, что чувствует. — Не "я". Не начинай. Это, вообще-то твоя судьба, понимаешь? Ты всю жизнь ходишь, как еж, никого к себе не подпускаешь, а тут — вот. Первая ниточка. Не обруби её. — Я… я не знаю, что писать. — Да пиши хоть что-то. Хочешь — тупую шутку. Главное — начни. И, ради всего святого, не стирай её, как ты это делал со всеми предыдущими каракулями. Макс оборвал связь, даже не дослушав. Наверняка уже набирал номер Яна, чтобы радостно растрепать новость. А Даня остался сидеть в тишине. Он всё ещё смотрел на свою руку — на эти пять букв и неуверенный, почти детский вопросительный знак в конце. «Привет?» — так просто, так тихо, так странно важно. Он протянул руку к столу, вытащил из пенала чёрную гелевую ручку. Задержал дыхание. И, чувствуя, как внутри что-то дрожит — то ли нервы, то ли душа — аккуратно приписал под чужой надписью: «Ты всегда такая безумная?» Ответа не последовало. Даня так и остался пылится на руку в полумраке комнаты. Время тянулось бесконечно — секунды превращались в минуты, и каждая из них давила на грудь тяжёлым камнем. Даня смотрел на запястье, пытаясь угадать, не сбой ли это, не сбой ли в судьбе, что оставил его без ответа. Внутри всё ныло от напряжения, от жгучего желания услышать хоть что-то. И вдруг, словно лёгкий удар в воду, раздался короткое, жгучее чувство. Он моргнул, словно пытаясь осознать увиденное, а глаза сужались от удивления и лёгкого недоумения: «Безумная?» Это слово прозвучало как ехидный укол — ироничное, острое, непредсказуемое. Даня уставился на руку, не зная, что с ним делать, как реагировать. Кто? Что? Как? «Ну да, безумная.» Он убрав маркер подальше и сразу почувствовал, как напряжение внутри немного спало, будто выплеснув часть эмоций наружу. Но долгожданный ответ не заставил себя ждать — он прилетел, как холодный душ, обдавая всю кожу ледяной волной: «Я не девушка.» Даня замер, сердце забилось быстрее, в груди разгорелась новая буря — только теперь не та, что можно было списать на раздражение или злость, а настоящая — с упрёком, с разочарованием и даже болью. Взгляд неотрывно уцепился за эти слова, не веря. Отрицание захлестнуло его с головой. В голове начал греметь гром вопросов и претензий, желание закричать, растеряться, не принять, отвергнуть. Это не мог быть просто чьей-то шуткой. Не могло.

***

Руслан глупо пялился на текст, аккуратно выведенный на своем запястье, пытаясь выудить из этих букв какой-то скрытый смысл или тайный подтекст, который помог бы ему понять происходящее. Его взгляд был растерянным, губы чуть дрожали, а на лице играла едва заметная, почти неуверенная улыбка — от самой абсурдности ситуации становилось то ли смешно, то ли невыносимо странно. Он знал, что это всё какое-то безумие, но не мог отвести глаз. Давно в глубине души Руслан уже предполагал — его соулмейт вряд ли будет девушкой. Сам он никогда особенно не интересовался представительницами прекрасного пола, это даже никогда не вызывало у него сильного интереса или желания. Если бы его половинка действительно была девушкой, он вряд ли бы выдержал все сложности и ожидания, которые это бы с собой принесло. Его внутренний мир был устроен иначе, и мысль о девушке рядом не вызывала тепла или радости, скорее наоборот — легкое отторжение. Но вот парадокс: вся эта ситуация сложилась совсем иначе, и причина была в нём. Его соулмейт, наоборот ждал именно девушку. Это был чужой, неведомый Руслану человек, который мечтал, представлял и надеялся найти в своей половинке именно женское начало. И эта надежда была настолько сильна, что теперь стала невыносимой преградой для понимания реальности. Руслан смотрел на своё запястье, где чуть раннее сам лично написал — «Я не девушка» — и словно ощущал, как та самая надежда, в которую верил его соулмейт, разбивается на тысячи осколков. Он ждал ответ, но его не было — только тишина и пустота, где должна была быть ясность. Он хотел поверить в ошибку, в недоразумение, в шутку, что всё это не более чем забавный сбой в системе, но ум не позволял закрыть глаза на очевидное. В голове путались мысли: «Может, это чей-то розыгрыш? Может, я неправильно понял? Но если нет — если всё именно так, то что теперь будет с этим человеком? С тем, кто ждал девушку и, наверное, мечтал о ней? А я… я кто для него?» Тревога поднималась из глубины, холодная и тихая, но настойчивая. Руслан не спешил признавать её даже самому себе — слишком непривычно было столкнуться с таким поворотом. Вся эта ситуация казалась ему безумной и неправильной, словно мир внезапно перевернулся, а на месте привычных ориентиров осталась только неопределённость. Он продолжал смотреть на руку, на слова, которые, казалось, светились своим вызовом. Внутри росло недоумение и лёгкая злость — на обстоятельства, на самого себя, на этот нелепый водоворот чувств и ожиданий. А за этой злостью пряталась смешанная с отчаянием надежда. Руслан выдохнул, устало опуская руку. Тяжесть в груди будто бы сползла вниз и растеклась по животу — противная, вязкая, липкая. Он резко встал с кровати и начал ходить по комнате взад-вперёд, словно это хоть как-то могло ускорить время или вытрясти из эфира долгожданный отклик. — Ну же… — пробормотал он вслух. — Напиши что-нибудь. Напиши хоть что-нибудь. Но на коже оставалась лишь тишина. Молчание. Как будто её прочитали… и просто решили не отвечать. Или же его запись застряла в чужом горле, не нашла пути наружу. Эта мысль кольнула особенно больно. Он не хочет. Он не может. Он ждёт кого-то другого. Не меня. Руслан остановился, прижав ладонь ко лбу. Почему это так больно? Он ведь не знал этого человека. Никогда. Ни лица, ни голоса, ни имени. Но всё равно — связь была. Невидимая, неясная, но настоящая. Он не выбирал её. Но и отказаться теперь не мог. В его памяти всплывали недавние слова соулмейта — глупые, наивные, почти флиртующие. «Безумная?» — было написано пару десятков минут назад. Без лишних знаков препинания, невинный вопрос, брошенный вскользь. Руслан помнил, как усмехнулся тогда, уставившись на буквы. Неловко, с сомнением, ответил «Я не девушка». Вот так просто, так резко. Словно обухом по лбу. Он не думал, что его слова вызовут такую паузу. Такую тяжесть в ответе. Но чем дольше длилось молчание, тем сильнее Руслан чувствовал: в том конце этой связи кто-то сейчас ошарашен. Кто-то в панике, в отрицании. И это не он, это тот, кто ждал другую. Ту, которую можно было бы влюбить взглядом, зацепить улыбкой, к чьей руке можно было бы приложиться губами с банальным "наконец-то ты". А вместо этого — Руслан. Своей честностью. Со своим «я не девушка». Он снова сел, тяжело. Поджал колени к груди, уткнулся подбородком в руки и долго сидел так, не двигаясь. На душе пусто. Он не знал, чего ждал больше — принятия или отказа. Он просто хотел знать. Хоть что-нибудь. Хотел, чтобы в этом чёртовом молчании появился смысл. Хотел быть не ошибкой, и не разочарованием. Он уже почти начал верить, что ничего не будет. Что сообщение повисло в пустоте и просто растворилось. Сколько прошло — пять минут? Десять? Полчаса? Руслан не знал. Время потекло вязко, как сироп, и он больше не смотрел ни на часы, ни на окно, ни на мир. Он просто сидел, прижавшись лбом к коленям, глядя в одну точку на полу, чувствуя, как внутри скапливается тяжелая, вязкая усталость. Пальцы на правой руке чуть дрожали. Тело уже знало — сейчас случится что-то. И случилось. Сначала он почувствовал лёгкое, еле ощутимое покалывание на коже — как будто прохладный ветерок провёл по запястью. Он резко распрямился, сердце ухнуло в пятки. И в ту же секунду будто по нервам прошёл ток: чёткая, равнодушная строка начала проступать у него на коже. «Как звать тебя?» Всего три слова. Ни эмоций. Ни удивления. Ни злости. Ни: «Что?» или «Ты шутишь?». Ни: «Серьёзно?..» Только прямой, почти канцелярский вопрос, от которого по телу пошёл холод. Руслан смотрел на эти буквы, и ему стало не по себе. Внутри что-то скрутилось, сжалась пружина, и на миг захотелось просто стереть всё это, выдрать из кожи, забыть. Так не пишет человек, который рад. Так пишет человек, который ломает внутри себя ожидание. Который ещё надеется, что это ошибка. Или делает вид, что ему всё равно. Так пишет тот, кто хотел другого. Руслан сразу это понял. Почувствовал. Всем нутром. И стало… гадко. Он не знал, на что надеялся. На «ого», на смех, на злость, на интерес. Хоть на что-то, что будет живым. А получил — холод. Он физически ощутил, как в том другом конце их странной связи кто-то только что отбросил мечту. Убрал из головы выдуманный образ: она — весёлая, смешная, может быть, со странным почерком или с расшатанной менталкой. Кто-то, кто бы подошёл ему. Кто был бы девушкой. Кто-то, кого можно было легко принять — потому что удобно, потому что привычно. А получил… его. Руслана. Мальчика. Он не знал, злиться ли, смеяться, плакать. Вместо этого — сидел, глядя на фразу, и чувствовал, как от неё тянет холодом. Не физическим, нет — внутренним. Как будто бы эта надпись не просто на коже, а глубже. Как она прожигает под сердцем. Оставляет вмятину. Он протянул руку, коснулся букв подушечками пальцев. Хотел стереть, хотел ответить резко, с вызовом. Или не отвечать вообще — пусть молчит теперь. Пусть сам разбирается, чего хотел. Но... не смог. Он не знал, почему. Может, потому что чувствовал — этот человек сейчас так же потерян. Так же не знает, как реагировать. Может, боится. Может, ломает себя в тот же самый момент. Просто по-другому. Через молчание, через отстранённость. Руслан сделал медленный вдох. Поднес маркер к коже. Писал медленно, и ровно. «Руслан. А тебя?» Он выдохнул. И остался сидеть с открытой ладонью, как будто подставил себя под взгляд, под отказ. Под всё, что может сейчас прийти. Потому что так было правильно. Потому что если уж выбирать — то не притворяться. Не притворяться девушкой. Не притворяться другим. Не притворяться, что ему не больно. И вдруг… оно снова началось. Лёгкое покалывание на запястье, будто в кожу что-то тонко, осторожно, с сомнением вжигалось. Он затаил дыхание. Медленно оторвал взгляд от пола, глядя, как на коже, чуть дрожащей от напряжения, появляются новые буквы. «Меня зовут Даня.» Руслан будто на мгновение перестал слышать всё вокруг. Комната стала тише, мир — меньше. Было только это имя, чужое. И уже не совсем чужое. Он провёл пальцами по буквам, чувствуя под ними тепло и волнение — словно сам Даня стоял сейчас где-то рядом, и ему было неловко до дрожи в коленях. Он уже ждал — что будет дальше, что скажут на это, отвернутся ли. Но Руслан не успел даже подумать, как начался следующий текст. Буквы проступали с заминками, с колебаниями — то медленно, то чуть быстрее, то остановка… И снова. «Я думал, ты будешь… ну, другой.» Внутри Руслана что-то нехорошо перевернулось. Это не было неожиданно — нет. Он ждал этого. Он чувствовал, знал, догадывался, читал между строк. Но когда это становится буквами, когда ожидание впрямую написано чужой рукой — это всё равно удар. Не злой, не обидный — но удар. В этой фразе не было грубости. Ни злости, ни отвращения. Только расстроенная честность. Руслан сглотнул. Он не знал, как реагировать. Хотел бы не чувствовать себя виноватым — ведь он ничего не сделал. Он просто есть. Но всё равно чувствовал, и он сам становится причиной этого. Пусть и не по своей вине. И тогда появилось последнее. Третья фраза, почти невидимая сначала — буквы сначала колебались, стирались по краям. Записи будто были написаны дрожащей рукой и тут же почти стёрты, но не до конца. «Я не знаю, что теперь делать.» И в ней было столько человеческого, что Руслан почувствовал, как в горле сжимается. Потому что он сам не знал, что делать. Он не знал, кто они теперь друг другу. Не знал, можно ли вообще перестраивать мост, если он с самого начала строился в другую сторону. Но он знал, что не хочет исчезать. Не хочет быть молчанием в ответ. Не хочет — разочарованием. Он взял маркер. Поднёс к коже. Пальцы дрожали. Он мог бы написать что-то утешительное. Или сильное. Или умное. Но вместо этого — просто правду. «Я тоже.» Он подождал пару секунд, смотря на короткую, почти хрупкую фразу. Потом выдохнул — и дописал. «Но я здесь.» Сердце стучало в груди неровно. Он не знал, что Даня напишет в ответ. Не знал, напишет ли вообще. Но он вложил в эти слова всё, что имел: своё участие, свою готовность, свою человечность. Ответ пришёл не сразу, но Руслан почувствовал его заранее. Он даже не смотрел на запястье сразу, боялся испортить этот момент взглядом. Но когда всё же опустил глаза — слова уже были там, ровные, простые: «А ты где живёшь?» Вопрос был простым, но от него, словно током, пронесло по позвоночнику. Руслан выпрямился, пальцы сами легли на маркер. Он знал ответ, конечно, но будто бы с трудом осознавал — сейчас это не просто вопрос. Это интерес, это движение навстречу. «Москва» Он написал это быстро, отрывком дыхания. Но сердце уже колотилось в горле. Он чувствовал: дальше будет нечто. Или разворот, или — шаг. Он даже не успел положить маркер, как на коже начали проявляться новые слова. «Может, встретимся?» Время остановилось. Руслан уставился на буквы, и в голове всё оборвалось. Встретиться, вживую. Лицом к лицу. Не на запястьях, не в шутках, не через каракули и строчки — а по-настоящему. Он почувствовал, как внутри вспыхнуло что-то тёплое, испуганное и вместе с тем — почти ликующее. В их мире существовали только фразы и рисунки, как узоры на запотевшем стекле. Всё это время они были близко — но не по-настоящему. А теперь — первая встреча. Руслан снова взял маркер. Не обдумывал, и не мерил, не взвешивал, не выравнивал эмоции. Просто позволил пальцам написать то, что вырвалось первым: «Да, хочу» Он не хотел тянуть, и не хотел дать Дане время передумать. Не хотел прятаться за паузами. Он хотел — и точка. А потом, на секунду задержав дыхание, добавил: «Это будет… впервые. Вживую.» Ему почему-то казалось важным это сказать — чтобы Даня тоже осознал. Это не прогулка, и не спонтанность. Это — шаг туда, где их ждёт что-то неизвестное. Может быть, страшное. Может быть, прекрасное. Но точно — настоящее. И через пару мгновений он дописал: «Когда?» Он не знал, что ответит Даня. Может, отложит. Может, испугается. А может — уже собирается выходить из дома. Но Руслан знал точно: он больше не хочет сидеть в полумраке и угадывать эмоции по запястью. Он хочет видеть лицо. Глаза и реакцию. Настоящего человека — не образа. И впервые за всё время он чувствовал, что готов.