Knight & Gypsy

Набеги разбойников на сельские поселения были в этих краях редки благодаря защите Великой Церкви, но ежели и случались, то были разрушительнее смерча. Отвергнутые обществом, гонимые властью, они старались отыграться за свои лишения сполна. Деревня полыхала. Горели хлева и жилье, всполохи пламени окрашивали красным обычно величественно-синий небосвод над наместничьим домом, из которого со свистом разбойники тащили последние сундуки с золотом. Худощавый юноша, покрытый копотью и сажей, не сводя глаз с грабителей, опустился на корточки у порога когда-то богатого дома. В ухе блеснула золотая серьга. На пороге лежала темноволосая женщина лицом вниз. Темно-серое длинное платье, призванное скрывать даже ноги, было распорото до спины, подол его потяжелел и окрасился в красный. Юноша дотронулся до еще не остывшей руки, скрипнул зубами. Марту-то за что? В жизни своей не держала в руке ничего тяжелее ковша, слова никому плохого не сказала. Гадины, сволочи, чтоб их церпент подрал… Где-то надрывно плакал маленький ребенок. С обуглившейся крыши с треском упал один раскаленный кусок дерева, затем другой. Плач прекратился. — Эй, а это еще что? Глядите-ка, парни, еще один поросенок! Грубый окрик привел юношу в чувство. Он подхватил с земли брошенный кем-то в пылу безумия палаш и обернулся. Разбойники, забыв про сундук, уставились на семилетнего мальчонку, который пытался оттащить в сторону от горящего дома бездыханное тело девочки чуть постарше. Сестра, догадался юноша. Он знал всех в этой деревне: каждого крестьянина и торговца, каждого пахаря и каждую кухарку — и все теперь мертвы. Дети, старики, женщины — никого не осталось больше, кроме него самого и этого маленького ребенка. Один из разбойников, криво ухмыляясь, двинулся к мальчику, удобнее перехватывая зазубренный топор. Цыгана не удивила бы смерть ребенка, видел он на своем веку вещи и похуже, но разбойник держал топор так лениво и небрежно, так гадко ухмылялся. Вспыхнула мысль: не убивать собирается, нет. Отрежет уши, может, ноги до колена тоже, чтоб не сбежал, и в рабство. Много в этих землях охотников до прелюбодеяний, и все равно им, будь то ребенок или калека. Охваченный яростью, юноша стремительно и бесшумно преодолел разделявшее их пространство. Выражение ужаса на лице мальчика сменилось удивлением — он никогда не видел, чтобы люди не ходили по земле, а будто парили над ней. Разбойник услышал, развернулся на шум шагов, но поменять направление тяжелого орудия не успел. Палаш погрузился в живот и с чавкающим звуком вышел с обратной стороны. Проскользив по земле еще пару метров, юноша вскочил на ноги и схватил мальчика за плечо, отталкивая его от трупа. — Нет! Аника! Я не оставлю ее! — мальчонка снова зарыдал. — Беги. Иначе останешься с ней навсегда. Беги, я сказал! — зарычал на него юноша и с такой силой толкнул мальчика, что тот упал на землю, но резво вскочил и побежал прочь, оглядываясь да утирая слезы. Цыган детей не любил. Они были глупы и наивны как звери, только вот животине доверять можно, а эти только и ждут, чтобы какое бесовство сотворить. — Так-так-так… Промедление чуть не стоило ему жизни. Юноша обернулся и подставил лезвие палаша как раз вовремя для того, чтобы остановить удар такой силы, что колени подогнулись. Рыжебородый великан, от которого несло кровью и потом, скалил зубы, смеясь ему в лицо. — И кто же этот храбрец, что уложил пьянчугу Витольда? Налитые кровью глаза скользнули по цветастой одежде, небогатой и поношенной, но чересчур яркой для бедняка, смуглому лицу, кудрявым и черным как смоль волосам, уставились на испачканные грязью серьги и связку рун на шее, в разгар боя выпавших из-за ворота. — Ба, да это ж цыган. Парни, видали? Чтоб вонючее фараоново племя* спасало жизнь своим хозяевам! — он снова захохотал. Пользуясь заминкой, цыган выхватил из-за пояса кинжал и вонзил в плечо противника. Лучше б в шею, вон какая крупная вена змеилась, но не достать. — Ах ты подонок, — разъяренный верзила неповрежденной рукой ударил юношу по лицу, пинком ноги в грудь отшвырнул на землю. — Они не хозяева мне, — сплюнув кровь вперемешку с сажей, прохрипел цыган. Тяжелый, явно снятый с пальца убитой жертвы перстень распорол кожу на острой скуле, второй удар сбил юношу с ног, но парень оказался крепче, чем выглядел — короткий меч в руке удержал. Превозмогая боль в грудной клетке, цыган поднялся. Партия была очевидно проигранной: пятеро рослых мужиков против него одного. И это еще не подоспели остальные. Одно плохое решение за другим: приходить в эту деревню, оставаться здесь на несколько сезонов, сближаться с этими людьми, которым он ничего не должен, а теперь пытаться сохранить хотя бы память об этом поселении. Но он так устал убегать и прятаться, терпеть насмешки и унижения, смотреть, как убивают других и бездействовать ради спасения своей шкуры. Кому нужна такая жизнь, если чувство вины все равно загонит тебя в могилу. Уж лучше встретить смерть лицом к лицу и надрезать ей пару жил. Нападавшие двинулись вперед, юноша крепче сжал рукоять меча, нащупал пальцами второй припрятанный кинжал. Стук сердца, казалось, был громче треска пламени вокруг. Но все же свист летящего по воздуху лезвия он вовремя услышал и инстинктивно пригнулся. Изумленно охнув, один из разбойников, коренастый, с рассеченной губой, смотрел на своего товарища, который с хрипом развалился на две части, поделенные ровным надрезом как из-под пилы врачевателя. Из полутьмы обуглившейся лачуги вышел высокий мужчина в серебряных латах. В свете огня они сверкали так сильно, что юноша даже зажмурился, так заболели глаза. Приглядевшись, он увидел, что рыцарь, не надевший шлема, был коротко стрижен. Его светлые, почти в тон доспехам, волосы, не тронула грязь и сажа. Значит, его не было здесь, когда начался пожар. Откуда же он взялся? Почему опоздал?! — Проваливайте, — образ светлого рыцаря с треском развалился, ибо такой низкий, презрительно-насмешливый голос свидетельствовал о непростых отношениях этого мужчины с теми, кого он считал ниже себя. Буквально и фигурально. Новая расстановка сил внесла свои коррективы в планы разбойников. Предводитель их отряда был убит, других командиров, способных послать их в бой, рядом не было. Пошептавшись и злобно зыркая глазами на соперника, они отступили ко въезду в деревню, где их ждали кони и повозки с награбленным. На улице остались двое: хмурящий лоб рыцарь и цыган, не опускавший оружия. Две фигуры стояли неподвижно среди танцующего пламени в мертвой деревне. Молчание затянулось. Поняв, что рыцарь не собирается нападать, цыган развернулся и зашагал вглубь улицы. Но его планам по поиску оставшихся в живых не суждено было сбыться. Рыцарь догнал его и крепко схватил за плечо. — Не смей трогать меня! — вскричал юноша, поднимая меч. — Успокойся. И не будь тупицей, — поморщился мужчина, второй рукой без труда останавливая замах. — Отсюда надо уходить, пока все шайки не собрались вместе. В одиночку ты не выстоишь. — Так я не один, — насмешливо протянул юноша. — Храбрый рыцарь спешит на помощь жалкому простому ромá*. — Я не затем сюда приехал, чтобы помогать сумасшедшему. Хоть одному, хоть вдвоем — против Гильдии не выстоять. Понадобилась бы армия таких как я, чтобы с ними совладать. — Размечтался, армия в этих краях есть только у Церкви, да только наплевать ей на грабежи и убийства, пока разбойники с награбленного платят этим святошам дань, — цыган сплюнул на землю. Рыцарь нахмурился, хотел было что-то сказать, но передумал. — Не мне судить о владениях Церкви, ты, видно в этом осведомлен куда больше меня, — угрюмо усмехнулся он. — А сам-то что здесь забыл? Вы, цыгане, живете, отгородясь от всех, промышляете мелким воровством и трюкачеством на празднествах. Какое тебе дело до этих людей? — Я жил здесь уже много лун, рыцарь, — юноша посерьезнел лицом, даже стал казаться старше и умудреннее. — Вот эта покосившаяся дверь за твоей спиной раньше вела в трактир, где вечерами уставшие после пахоты крестьяне пили эль, пели, танцевали. А вон там, где сейчас догорают последние головешки, была кладовая, в которой жило семейство мышей, ежедневно прогрызавшее в мешке с зерном дырки. Старик Брудвен был ох как недоволен, но другое помещение строить было негде, да и не на что. Это были простые люди, бедные, но добрые, открытые сердцем, не боящиеся чужаков и тяжелой работы. Они не заслужили своей судьбы. И знаешь, кто виноват в их смерти? Ублюдская Церковь, которая прикормила всяких отбросов, давала им оружие и посылала против своих недругов. Кто их приструнит теперь?! — Гильдия давно путается у Великой Церкви под ногами. Терпение Настоятеля не бесконечно. Я слышал, что на воров Гильдии объявлена охота. Облавы в городах одна за другой. Те, кто порасторопнее, уходят в леса, в горы, но это путь в никуда. Такая жизнь отщепенцев им не по нраву, и они решили мстить. Цыган помотал головой: то ли отказывался верить, то ли снова хотел сказать что-то супротив. — Убийства и грабежи не вернут им прежней вольности. Не крестьяне повинны ведь в том, что произошло. Пока они грабят, насилуют и убивают простой люд, Церковь пользуется гневом, горечью и злобой, чтобы натравить всех друг на друга. Разделяй и властвуй, черт бы их побрал. Рыцарь только хмыкнул, крепче сжав тонкое запястье поверх обмотанной вокруг ткани: — Не ты один это видишь. Все однажды заплатят свою цену. Идем. — Но… — Никаких но, — рявкнул рыцарь и потащил цыгана за собой. Особого сопротивления последний уже не выказывал. Рыцарь вывел юношу к окраине деревни, не со стороны дороги, а ближе к реке и высокому камышу. Траву жевал мощный, мускулистый конь в уже знакомой серебряной броне. Он равнодушно покосился на подошедших, но от лакомства не отвлекся. — Я не нашел здесь никого, кроме трупов и крыс, — хмыкнул рыцарь, подтягивая подпругу у седла. — Впервые вижу цыгана, который бежит спасать горожан ценой своей шкуры. — И не увидишь, — мрачно усмехнувшись, юноша исчез в высокой траве. Звякнули в кармане монеты из сундука, оставленного разбойниками на разоренной улице.