You shut your fucking mouth!

      Кайл Брофловски прекрасен только с закрытым ртом — установленный застывшим бетоном взгляд Эрика Картмана, стабильный и не изменяющийся ни с течением времени, ни с происходящими обстоятельствами.       Нечто несгибаемое, вечное, за красной шёлковой лентой и за табличкой: «Руками не трогать! Не подходить»; нечто невообразимое, существенное, но кажущееся далёким от всяких реалий, пропитанных гнусностью; нечто, к чему не дозволено прикасаться даже ему самому, что он, собственно, бесстыже нарушает.       Правила, законы и табу всегда для Эрика Картмана были сущим неразумием.       От молчаливого Кайла, смотрящего куда-то вперёд, дух перехватывает и окольцовывает безвозвратно. Его сжатые и бледнеющие розовые тонкие губы всё бросаются в глаза и зовут к себе прикоснуться, а Картман едва силится противостоять протяжному манящему зову, терпит масштабное поражение и всякий раз ловит себя на том, что эти губы слаще вместе взятых маминых тортов, мороженого и конфет.       Эрик знает, что Кайл всегда вычищает зубы до блеска и голливудской улыбки, полощет рот по пять минут и скупает по несколько штук жвачек за доллар, потому скользить горячим языком в его полости рта — тягучее удовольствие и тягучее ощущение за застёгнутой железной ширинкой светло-коричневых брюк впоследствии.       Когда хотя бы одному вздумается, они целуются, исчезнув в ближайшей подсобке или за углом; совращают друг друга таким же образом, жарко воздыхая на краснеющее ухо и теряясь во времени и в пространстве.       «Всему свои подсобки» — лозунг подростков, застрявших либо в пубертатном периоде, либо в списках на отчисление. Ни для кого, кстати, не флёр, где они вечно пропадают вдвоём, однако Картман и Кайл скрываются за натянутой игрой, как у Томми Визо в «Комнате»: «Я ненавижу этого жида! Я ненавижу этого жиртреста! О, привет, милый». Остаётся лишь лениво грызть попкорн, наблюдая за наигранными скандалами глаз, не разрывающих контакт и сверкающих самыми яркими звёздами, до той поры, пока в них действительно не расплёскивается злость, а словесные перепалки не превращаются в ожесточённые баталии с кровью. То случается непозволительно быстротечно, и то, к большому сожалению, необратимо.       — Сукин ты сын! — восклицает Брофловски, и стены старшей школы Саус Парка содрогаются вместе с коленками наблюдающих со стороны старшеклассниц от его выплёскивающегося наружу гнева. Кайл обладает звучным голосом и отчётливым тембром, правда, иногда гласит с акцентом, а так ему бы в дикторы поддаться. — Хоть иногда бы прикрывал свой поганый рот, скотина!       — Мы, вообще-то, живём в Америке, жидяра, и тут есть такая занимательная вещица как свобода сло… — Мысль закончить Эрику не удаётся: Кайл толкает его к металлическим шкафчикам, вдалбливает и хватает за грудки.       — Закрой рот, Картман!       Картман поначалу испуганно таращится, как олень под прицелом нарезного двуствольного охотничьего ружья дяди Стэна, а потом собственные пухлые губы изгибает в кривой ухмылке.       Провокации — часть нехитрых манипуляций Эрика Картмана. Ему совершенно ничего не стоит вывести любого человека из душевного равновесия — никакая блядская йога не поможет, — с этим ничего не поделать: таково свойственное ему амплуа манипулятора, лжеца и говнюка. И он тоже прекрасен с закрытым ртом — хотелось бы этим тешиться, — однако не всегда: даже с сжатыми губами Эрик Картман всё равно отвратителен, потому что открывает их тут же и бесстыдно лишает насладиться «тем самым».       — Только ты трясёшься, когда я открываю свой рот, Каееел, — нарочито протягивает сладеньким тоном вкупе с неотъемлемым блядством. — Так почему бы тебе не заставить меня заткнуться? — Дерзкая, опошленная этим-взглядом из-под расслабленных полуопущенных век просьба, брошенная как масло в огонь, создаёт ещё больше драматизма, уродства и комичности — гротеск, изворачивающийся в противоположные стороны.       Картман провоцирует, подпитывая собственное сумасбродство, и Кайл даже не пытается истинно размышлять о том, на кой хрен ныне Картману жизненно необходим брызжущий фонтан крови из его — левой или правой — ноздри. Для эстетичности, что ли, разбить ему ебальник — Брофловски готов свершить сие благо и без платы, благородно и вообще просто так.       Однако всё, что Кайл делает в итоге — только хлопает ладонью чужой рот, ударяя о губы с тихим хлыстом, и зажимает с силой. Губы Эрика Картмана тёплые, мягкие и измазанные маслом; они приоткрыты и пропускают обдающее кожу горячее дыхание — руку Брофловски жжёт и обливает раскалённым цинком. Картман лижет его ладонь кончиком языка, смотря наверх с неподдельной надменностью. В глазах Эрика Картмана пляшут черти возле костра под покровом ночи, а сердце Кайла совершает кульбит и ломает себе позвоночник.       Брофловски сглатывает с трудом. Гнев, пустившийся по венам, тупится чем-то приевшимся и породнившимся — тем, что Картман говнюк поголовно в любое время суток и года, и тем, что он не изменяется в кои-то веки.       — Ты — дерьмо, — цыкает Кайл и с отвращением убирает свою ладонь от чужого рта. — Ты отвратительный.       — Я не из Нью-Джерси, не еврей и не рыжий, поэтому я не могу быть отвратительным. А ты по всем пунктам собираешь комбо — уж точно мерзостное иудово отродье.       Столпившиеся в округе невольные зрители напряжённой баталии, которые иногда выступают за права человека, дабы избавиться от гнетущего своей тяжестью реферата, ныне гуманизмом не отличаются, как и стремлением к справедливости тоже. «А вот в Северном Парке старшая школа устраивает дискотеку, так и наша ради справедливости должна» рассеивается под светом мигающих вытянутых вольфрамовых ламп в коридоре. Столкновение Картмана и Кайла никогда не рассмотришь как «добро против зла», а потому лезть — себе дороже. Неоднозначность ноги приковала к полу и велела обойтись без проявления пацифизма и «ребята, давайте жить дружно» — отнюдь не потешно получить в нос если не от одного, так от двоих.       Это только их игра. Непонятная и бессмысленная игра без победителя — напряжение оседает в глотке удушливой горькой пылью, и всё зря.       В коридоре — затишье, очерчивающее соблюденные границы; кто-то из учеников случайно ступает вперёд, и Кайл, схватившись за красную куртку Картмана, ударяет немаленькое тело о металлическую дверцу снова — не подходить ни на шаг. Оно понятно, что всё это совпадение обстоятельств, однако кому захочется быть даже в поле зрения разгневанного Кайла Брофловски (он, чёрт побери, чем-то пошёл в свою мать, отличную своей… экспрессивностью и — похуй на тактичность — своими сучьими повадками) — конечно же, ни живой душе, ни мёртвой, ни рыжему и ни хиппи; столкнуться лицом к лицу с этим грозовым штурмом вожделеет токмо Эрик Картман, смеющий улыбаться, когда говорит в самом деле отвратительные вещи.       — Ты сжёг мои кроссовки.       — Если хочешь, в следующий раз, так и быть, подпалю тебя, еврейский дрязг.       Кайл прикрывает глаза, делает глубокий вздох и медленно поднимает веки.       — ПК-директор идёт! — Слышится громкий шёпот.       Все скоро становятся встревоженными, в том числе и Кайл. Выговора от родителей получить не хотелось. Если он не успел Картману ничего не сделать, то ему ничего и не будет, да?       Ведь так?       Брофловски опускает ненавистную куртку, но Картман вдруг перехватывает его руки, обхватывая своими ладошками, и не улыбается. Кайл поглядывает на того с недопониманием и приподнимает левую бровь. В глазах Эрика что-то поблёскивает, и в это же время до них добирается ПК-директор.       — Брофловски! — Восклицание недовольное и — о Господи — привычное. — А что это ты делаешь?       — Он ко мне шары катит. Я же гей, — выдаёт Картман, пожимает плечами и проводит краем большого пальца вдоль тыльной стороны кайловской ладони. — Так что, — он делает свой тон громче, — я подумаю над твоим предложением сходить сегодня вечером на баскетбольный матч, Кайл.       — Что… — Кайл находится в крайнем оцепенении. Картман на Брофловски шикает и смотрит так — «предоставь это мне».       — А вы тогда чего тут столпились?       — А мы думали, они драться будут! — отвечает Клайд. — Вообще нас Баттерс притащил сюда, мол, Картман и Кайл сейчас потрахаются…       — Я? — звонко-звонко спрашивает Стотч.       — Да, ты! — бурчит на него скопище. — Какой же ты дебил, Баттерс!       — Мы не используем «дебил» в нашем учебном заведении! — в гневе вспыхивает мужчина. — Вот кто это сейчас сказал?       — А теперь сваливаем, — щебечет Картман и, слегка оттолкнув Кайла от себя, ведёт его за собой. — Быстро.       Сваливать под шумок — второй любимый способ отступления Эрика Картмана: первый навечно в его омерзительном сердце — «нахуй вас, я домой».       Ноги Картмана короткие и широкие, поэтому Кайл за ним тащится, согнувшись в три погибели; сказывается достаточно значительная разница в росте, какую Эрик игнорирует, в большинстве своём вымахав только на «ось икс». Он ведёт еврея за руку, и Брофловски ощущает, что ладонь чужой десницы, мягкая и потная.       Кайлу хочется отпрянуть, протереть кожу антисептиком до красноты и никогда больше не хвататься за эту ладошку — бесполезно его вожделение: схватится вновь ведь непременно, ибо за руки они держатся чуть ли не раз в полгода.       Картман никогда не входил в список людей, которые могли бы взять Кайла Брофловски за руку, когда им только вздумается: он не был Стэном, в восемь лет цепляющимся за руку любого мальчика и Вэнди, и он не был младшим братишкой, Айком. К касаниям Картмана Кайл всегда относился с презрением и шипящим «Не трогай меня». Однако всё меняется, и «Не трогай меня» перетекает в несдержанное «Не сейчас», а касания — в пагубную привычку.       — Куда ты вообще меня ведё… — Кайл обрывается на полуслове, будучи затянутым сначала в подсобное помещение, затем — в поцелуй.       Картман нетерпелив как и к насущному бытию, так и к остальному: он не умеет ждать и не умеет относиться к кому-то снисходительно; Картман не умеет целоваться, считает — по обычаю — иначе и стабильно насилует Кайла в рот, вжимая своим телом в холодную стенку и щупает дланями и там и тут.       А Брофловски некуда поддаться: дыхание перехватывает, а мокрые картмановские ладони расправляют из штанов белую школьную рубашку и проникают под неё, принимаясь щекотливо и совсем бесцеремонно оглаживать впалый живот. Касания, будто электрические, подают импульсы в мозг и побуждают трепыхаться, содрогаться и поддаваться — без каких-либо шансов на блядский катарсис.       Эрик Картман утягивает в бездонную пропасть с головой, когда ведёт ладонями ниже — к паху — и поглаживает член сквозь ткань штанов. Брофловски перехватывает его руки, обнаружив их слепо, а потом разрывает поцелуй, издавая на одном выдохе:       — Что ты, блять, делаешь?       — Пристаю. Разве это не очевидно? Ты же умный.       — Очевидно, но, — Кайл прерывается, когда Картман вовлекает его в недолгий поцелуй, и отстраняется, продолжая: — какого хуя?       — Я хочу — я делаю.       — Меня не устраивает ни твой лозунг, — еврей стискивает чужие руки в своих собственных крепче, — ни твоя позиция.       — Я всё равно тебя поджарю, и ты всё равно запоёшь как соловей, Кайл.       — Смело предполагать, что у тебя это получится.       В подсобном помещении, используемом обычно школьным уборщиком или пубертатными язвами, почти темно, однако Кайл слишком хорошо знает Картмана и потому без труда представляет его одну приподнятую едва пушистую бровь в сочетании с фразой:       — Да неужели? — Гласные Эрик немного растягивает и звучит с явным скепсисом и неотъемлемой припиздью. — Ты знаешь, — он намеренно подчёркивает «знаешь» повышенным тоном, — что я всегда добиваюсь, чего хочу.       — Тогда где твои излюбленные десять миллионов долларов, милый? — Кайл едва сдерживается от ядовитой усмешки. Или всё-таки не сдерживается.       — Блять, — цедит сквозь зубы Картман. — Я сейчас тебе по яйцам дам.       — Что, прямо по-больному, да?       — Закройся, жидяра, нахуй.       — Почему бы тебе не заткнуть его самим, если только ты трепещешь по этому поводу, Картман? — Брофловски его передразнивает, нарочито перенимает присущее Эрику блядство и умело вливается в амплуа выблядка не лучше. В курсе ведь, что жиртресту это отнюдь не по нраву: он любит, когда с ним бываешь невинным и покладистым, вот ему и хуй в рот.       — Ох. Я ведь заткну. — Тон Эрика не становится озлобленным, наоборот, каким-то предвкушающим и сладострастным.       Блять, думает Кайл, чувствуя, как Картман оглаживает толстым пальцем его выделяющуюся скулу.       — Я ведь тебя заткну, Кайл, — щебечет тихо, горячо и почти на ухо Картман и пальцем ведёт вниз.       Сцепление; он теперь бесстыдно сжимает чужой угловатый подбородок, тянется поближе, поднимает голову к верху и вглядывается. В полумраке еврейские зрачки блистают иссиня-тёмными красками и походят на всасывающие в себя абсолютно всё чёрные дыры — те заглатывают и Картмана поголовно и всецело, и Картман теряется-теряется-теряется, когда Кайл глядит на него так, тоже всматриваясь и пытаясь выцепить более значимые и пестрящие детали, и молчит.       И, вроде бы, нынешнее положение дел — цугцванг, однако Брофловски загнуться это никогда не помешает: извернётся ещё сильнее, огладит истощавшимся телом, и запляшут в его красивых (не)ангельских глазах черти с копытами и горящей шевелюрой.       Хотя, думается Картману вдруг, какие нахуй черти, ежели перед ним ипостаси более утончённого, красивого и дьявольского. Сатана с большущей красной гейской задницей, конечно, посиживает на троне в своём Аду, управляет им, устраивает пикники у кроваво-кричащей реки и всё такое, но с Кайлом даже не сопоставить на процентов так десять. Резон в том, что необязательно иметь хвост стрелой, власть в Аду и анальную пробку в заднице, чтобы быть сущим дьяволом, достаточно лишь быть Кайлом Брофловски, прижатым к стене, и прикрывать свой рот, сверкая милыми холодными глазками с ясным и расчётливым взором.       Сжатый подбородок под пальцами гладкий, но Эрик специально проводит пальцами чуть ниже, под определённым углом и почти на конце — щетина, — хмыкает.       — Ну? — оголтело интересуется полушёпотом Кайл. — Этого недостаточно, чтобы заткнуть мой рот.       — Какой ты нетерпеливый, семитский выродок, — мурлычет он, едва не поддавшись искушению примкнуть к губам вновь. Однако поддаться — не поддаётся; коснуться губами — равно проигрышу, а Картман проигрывать не умеет ровным счётом, как и нормально завязывать шнурки. — Какой ты нетерпеливый.       Эрику Картману срывает тормоза, и соскочившая цепь заедает, трётся и пачкает сжимающие её ладони смазкой. Кайл не удивлён: от него жиртрест сходит с ума постоянно и едва хоть когда-либо находится в состоянии рассудка. Брофловски жмётся к телу впереди сильнее и наклоняется; когда же Картман поймёт, что всё это — не его интенция?       Кайл — аммонал, щекочущий ноздри; Кайл — дьявольское обличие в ипостаси еврейского парня.       Объяснимо, почему он не верит ни в Рай, ни в Ад: их нет ни в небесах за пушистыми облаками весом в несколько тонн, ни под толстыми слоями земляной коры и камня. Перед Картманом — ангельский юноша с изъянами, превращающих того в полубога. С выступом на перегородке едва веснушчатого носа, морковными кудрями, стальной осанкой и закрытым ртом Кайл Брофловски прекрасен, как никто другой — не до рождения сына Божьего, не после.       Кайл Брофловски — его личный Рай; Кайл Брофловски — его личный Ад.       Картман восхищается с приоткрытым ртом. На Картмана сходит наваждение и приступ. Картман проигрывает, когда с его уст нечаянно срывается:       — Я тебя люблю.       Кайл слышит произнесённое так, будто он погружён под воду на глубокое дно — давление сковывает и упрямо сдавливает виски. В штанах тесно, член напряжён, а по телу уже выступают испарины пота из-за бросающего в жар возбуждения. Он сгорает изнутри медленно, и Картман наслаждается этим, оглаживая собственной ладонью иногда дёргающееся тело и вглядываясь в чёрные дыры визави.       Брофловски никогда не удостоит «я тебя люблю» ответом — лишь затянет в поцелуй, переплетая слюнявые горячие языки и кусаясь, и выкинет швиндель: отстранится резко, побуждая изнывать, и вцепится клыками в мясистую шею.       Картман хватается за груди и испускает тяжёлый выдох. У него подкашиваются коленки, и он начинает ныть и чуть извиваться. Довольно комично наблюдать его попытки противостоять самому себе, своим желаниям — всё без толку.       — Ох… Ох, Кайл.       Трещины растягиваются — уязвимость норовит пробраться наружу.       Раз.       Два.       Три.       Пробирается, прорывается, уничтожает — разум затуманен, а спина чувствует твёрдость холодной стены. Брофловски кусается нещадно и слишком уж разгорячённо, впиваясь зубами в податливую мягкую тушку — Картман визжит.       — Блять, ты сука!       Кайл же закрывает ему рот ладонью грубовато и проходится кончиком языка по коже. Та отвратительна, солоновата и потна.       — И твой, блядь, маленький монстр, — растягивает гласные лениво Брофловски и мягко целует за ухом. — И всё-таки мой рот не заткнёшь, Картман, а свой вполне можешь заткнуть моими яйцами. — Он убирает ладонь с чужих губ, благородно даруя способность говорить.       — А не хочешь ли ты мои яйца пососать нахуй?       — Было бы что сосать, — хмыкает Кайл и растёгивает пуговицу. — Опускайся давай. У нас не так много времени.       — Помнится мне, что кто-то боялся, что нас могут застукать… Где раздобыл стальные яйца, Брофловски?       — После твоего громкого заявление с каминаутом и тем, что я «качу к тебе шары», мне кранты от матери в ближайшие несколько, часов, и я заставлю тебя пожалеть об этом впоследствии, если ты, мммм, не удовлетворишь меня должным образом.       — Это угроза?       — Нет, я с тобой воркую, балбес.       — Ты не умеешь флиртовать.       — Как раз-таки я тот самый хренов романтик, чьи принципы о нечто особенном в первые разы были разрушены тобой, ублюдком, так что…       — Я понял, — отрезает Эрик. — Ты злишься на меня.       — Браво, Шерлок. Как ты догадался?       — Я всегда был умным.       — Ты всегда был тупым, Картман.       «А ты всегда был дьявольски красивым» Картман проглатывает, запихивает себе глубже в глотку да лишь спрашивает:       — Значит, ты хочешь трахнуть меня в рот?       — Я впечатлён твоими умственными способностями. Правда. Сложить два и два — чертовски тяжело. — Кайл над ним глумится, зарывается тонкими длинными пальцами в мягкие волосы и сжимает их в кулак на отросшем загривке. — Опускайся, Картман, — шипит Брофловски и силой направляет одноклассника вниз, наклоняя чужую голову.       — Да пошёл ты на хуй, — противится Эрик, бросаясь руганью, однако опускается на колени и застывает напротив джинсовых штанов. — Этот мир несправедлив и мерзостен, — лопочет парень, возясь толстыми пальчиками с ширинкой. — Каким образом я сосу тебе яйца уже в третий раз, пока ты в свою очередь отделался только Воображляндией?       — Ты не умеешь держать свой язык за зубами, потому и получаешь по самую глотку из раза в раз, — нервно выдаёт Кайл и кусает себя за нижнюю губу. — Быстрее. Быстрее, блядь.       — Я не хочу.       — Нет, ты хочешь.       Картман сдаётся, сдёргивает чужие штаны вниз вместе с нижним бельём и обхватывает ладонью чужой член сдержанно и мягко, едва касаясь.       — Стой, — выдыхает Кайл. — Протри свои лапища салфетками. Они лежат у меня в кармане.       — Ты, блять, серьёзно? Я ничего не трогал, кроме тебя.       — Кроме меня и дверной ручки.       — Ты такой забавный, жидяра. — Картман выуживает из карманов опущенных к коленям штанов пачку влажных салфеток. — Ещё бы брызнул в мой рот спиртом.       — Хорошая идея.       — Кайл, — фыркает Картман.       — Я шучу, Картман, — хихикает парень и упирается свободной ладонью о стену. — В твой рот я бы залил пару бидонов карборановой кислоты.       — А это как та кислая газировка или что?       — Ничего. Проехали.       Эрик спешно вытирает руки, испуская тяжёлый вздох и закатывая глаза:       — Не понимаю тебя, Кайл. Я же всё-таки не Кенни.       — Один раз ты уже заразил меня вирусом иммунодефицита.       — Это было давно.       — Это было.       Картман сдаётся — уже в который раз, — бросает салфетки в сторону и обхватывает уже чистой ладонью успевший немного обмякнуть половой член.       — Бери в рот и соси.       — Как скажешь, — хмыкает Картман, двигает ладонью вверх-вниз и немножко захватывает головку губами, приблизившись.       Он слышит, как нечто возмущённо стучит в висках, и привычный гам за дверью в школьном коридоре. Эрик раздумывает о том, что не строил такие планы насчёт извращений в общественном месте, однако чего-то всё так презабавно вдруг обернулось — какова странность. Он смачивает слюной большую головку, берёт ту в рот — член упирается в его мясистую и упитанную щёку и хорошенько натягивает её, очерчивая свой собственный контур — и высовывает сразу же с звонким причмокиванием.       — Картман.       — Прости, кошерные члены — это не сырные шарики.       — Блять.       — Я молчу, — уверяет, — честно-пречестно.       Брофловски в ответ только фыркает, и Картман ощущает более жёсткую хватку на своей голове.       — Эй, ты мне волосы оторвать собрался, что ли? Завидуешь моим прекрасным волоса-       Он прерывается, едва ли не подавившись неожиданно проникшим в его рот инородным горячим телом. Эрик мычит с недовольством, подавляя соблазн кастрировать этого нахала рядом зубов: этот нахал имеет привилегии и может вытворять — почти — всё то, что вожделеет. Кайл сам бесцеремонно проталкивается глубже, путая в кулаке клок мягких волос.       Каким бы Картман не мерзостным ни был, волосы у него и правда хорошие, обычные, не яркие и не бросающиеся в глаза, мягкие и податливые укладке и всяким гелям. Не то что беспорядок, упрятанный от глаз под зелёной дурацкой шапкой, правда?       Брофловски невольно выпускает раздражённый рык, упираясь о стену чуть сильнее, пока ещё один раз толкается в чужую полость рта и, кажется, достаёт до гортани, потому что Картман сжимает его бёдра и пытается отстраниться. Картману не нравится, но будто это его ебёт.       — Ну уж нет, я выебу тебя по самые гланды.       В ответ — слабый протест в виде протяжного мычание и тишина впоследствии ещё одного резкого толчка вовнутрь.       — Блять, да, — выдаёт Кайл на полустоне непроизвольно, ослабляет хватку и подталкивает голову Картмана вперёд. — Возьми ещё. Глубже, Эрик. — Имя почти стонет тягуче, бархатно и слаще мёда. И как же таким сладострастиям посметь отказать?       Вот и то Картман старается, ощущая застывшие в уголках глаз маленькие хрустальные слезинки, дышит через нос и подавляет рвотный рефлекс уже почти инстинктивно, расслабляя глотку и дозволяя вдалбливаться в себя пуще прежнего. Эрик не известен даже в узких кругах как синоним к «самому лучшему минету», однако ублажать Кайла Брофловски ему всегда удаётся. Может быть, не всегда; может быть, не всегда ртом.       Кайл громко и тяжело дышит. У него в глазах — затягивающая в пучины тёмного дна пелена; в глазах Картмана — поглощающая стокома, почти чёрная дыра.       В их играх никогда не бывает победителей, и они это всё никак не уяснят; продолжают проигрывать оба раз за разом, с треском, в щепки и до расщеплённых невидимых неделимых частиц. Не усваивают урока — глупцы.       Картман проскальзывает под обжигающей плотью своим языком и немного втягивает щёки, что является, видно, ошеломляющими действиями: Кайл толкается ещё пару раз, а потом изливается семенем и растягивает славно ласкающее слух «блять». Прекрасен он даже и с открытым ртом — Картман не напрямую ублажается только пестрящим в воздухе напряжением, источавшимся от довольства, мелькнувшего и возникшего на пике экзальтации, ему того более, чем достаточно; Кайл для него — всего часть неотъемлемая и главная составляющая.       Брофловски вытаскивает член из рта, пока Эрик, едва пересиливая себя, проглатывает кисловатую вязкую жидкость — глоток тоже даётся с трудом.       — Ты постепенно обращаешь меня в еврея, жидяра ты трёклятый, — хрипло посмеивается жиртрест и поднимается с колен, вытирая тыльной стороной ладони губы. — Это твой план, да?       — Ты меня рассекретил, — хихикает Кайл.       — У тебя жвачка будет?       — Вода из крана в помощь. — Еврей натягивает нижний комплект одежды обратно и застёгивает металлическую ширинку. — Хотя она на вкус как моча.       — Тебе не впервой.       — Эй, — бросает Кайл раздражённо и слегка толкает плечом. Картман посмеивается.       Они смотрят друг на друга, различая в полумраке гораздо больше черт лиц, и молчат. Оба с закрытыми ртами; оба со своим жужжащим ульем в голове.       Картман хватает парня за груди и притягивает к себе поближе, вниз. Тянется к губам, однако Кайл отдаляется.       — Ты только что сосал член, я не хочу с тобой целоваться.       — Ладно, ладно. — Картман его опускает.       Режущий уши звонок.       — У меня сейчас занятия в экономическом классе, — выдаёт Кайл и прокашливается.       — Увидимся на перемене?       — Увидимся на перемене.       Брофловски отступает назад, отходит к дверии и вдруг останавливается:       — Картман, дверь была открыта всё время?       — Упс. Не думаю, что нас засекли.       — Молись об этом, — шипит еврей и аккуратно открывает дверь. Подобное помещение озаряется светом, и абрис Кайла тоже, да так, будто его тело — солнечный ореол. Красиво.       — Я люблю тебя, — говорит Картман, но Кайл уже уходит.       В сердце начинает что-то тягуче и болезненно щемить. Эрик Картман мечтает хотя бы попросить Кайла о том, чтобы он в ответ сказал «я тоже» на тихо брошенное «я тебя люблю». Мечта — это мечта, а он привык действовать.       Картман выбирается из кладовой и кричит:       — Кайл, ты пойдёшь со мной на свидание?! На баскетбольный матч! — последнее спешно добавляет, будто то даст надбавку к соотношению выигрыша/проигрыша и приведёт к успеху однозначно. Всё же стопроцентной вероятности — единицы — никогда не бывает, а потому Брофловски может отказать.       Снова.       Кайл останавливается, и лампочка мигает со скрежетом. Он оборачивается с нахмуренными бровями и ничего не говорит. На его рот наложены швы. Эрик шокирован и шокирован ещё раз не меньше, когда обнаруживает, что сам не может сказать ни слова.       Кайл Брофловски прекрасен только с закрытым ртом; Эрик Картман — тоже.