Моя "Лилия"

Уже чёртову дюжину раз ему удавалось побывать в Нью-Йорке, как в рамках концертов Megadeth, так и ради развлечения — времяпровождения с любимой женой и детьми. Набивка города разила своей контрастностью: мемориал к происшествию 9/11, наперекор которому выступали бушующие улицы, вбивающие в уши гам толпы, что было присуще центральной части города. Часть тура «Большая четвёрка» была позади. Остался последний, решающий концерт. На протяжении целого года злосчастного периода "Большой четвёрки" Дэйв давился. Давился скорлупками воспоминаний, чувством ностальгии и тоски. Казалось бы, прошло столько лет, давно пора всё отпустить и забыть, не так ли? К сожалению и неожиданности для него самого, в рамках этого тура с Metallica, Slayer и Anthrax, такой спектр эмоций выбивал рыжеволосого из колеи. Он ведь так и не поговорил с Джеймсом, если, конечно, мы будем исключать формальности в виде приветствия, прощания или одобрительных слов похвалы в качестве благодарности за воссоединение в турне. В целом, Дэйв находил странным подобного вида самокопания. Ему казалось, он давно простил Джеймсу, Ларсу и Кирку это несчастное увольнение из группы: момент, когда жизнь разделилась на "до" и "после". Тогда это было сравнимо с щенком, которого отвезли в какую-то глушь и оставили там навсегда. Но даже сквозь это, со временем, Дэйв понял, что это событие являлось фундаментом его формирования как значимого музыканта, так и личности в целом, потому, отчасти, ему, возможно, стоило бы даже выразить бо́льшую благодарность, чем за очередной совместный концерт. Всё вышеперечисленное оставалось в мутном неведении и петляло за собой лабиринты, сотканные из времени и тяжести, взваленной на свои плечи. Пока в один из моментов в разуме не всплыли моменты, принёсшие боли больше, чем что-либо: молодости, проведенной в Metallica более чётко и детально. Вернее сказать — одного из участников. К сожалению, уже мёртвого. Клиффорд Ли Бёртон. Многим известен как Бог бас-гитары, музыкальный виртуоз и наивеличайший участник Metallica. Визитной карточкой в его внешности были каштановые волнистые волосы, которыми во время хэдбегинга тот был вовсе не прочь тряхнуть. Не меньше запоминались эти каре-ореховые глаза, взгляд которых всегда был пронзительным, интенсивным и сосредоточенным. Сама группа во время, приходившее на 1982 и 1983 года, смотрела на него иначе: мудрый, расчётливый, интересный и добрый человек. Именно человек, не просто музыкант или участник группы. Дэйва, между тем, особенно цепляла в нём способность выражать своё мнение грамотно и лаконично: Клифф не был обделён своей точкой зрения, скорее, наоборот, был одним из тех, кто подчёркивает её достаточно часто. Изюминка была в том, что невзирая на остроту ситуации, басист умел преподнести это в таком обличии, в котором его выслушают, прислушаются, а главное для Metallica тех времён — никто не останется оскорблённым, униженным или обозлённым. Последнее, между прочим, нередко брало верх над Дэйвом. Алкоголь, употреблением которого он часто пренебрегал, делал его агрессивным, словно чёртом, чьи огненно-рыжие волосы вспыхивали пёстрым пламенем при перепалках с Джеймсом или Ларсом. Но никогда не с Клиффом. Дэйв, постукивая пальцами по столу, с улыбкой вспоминал тот жалкий отрезок времени, что ему с Клиффом удавалось провести наедине. Один из таких случаев и произошёл вслед за гремучей ссорой с барабанщиком (которого Дэйв считал сучкой Джеймса) и самим вокалистом, будто возомнившим себя стоящим выше других. Это была жалкая репетиционная, ничем не примечательная, обыденная, какой не бывает лучше для юношей их возраста в ту эпоху столетия. Джеймс и Ларс с громкими причитаниями посылали Дэйва куда подальше, прозвав чокнутым алкоголиком и мудаком, а также демонстративно закрыв за собой дверь. В ответ Дэйв передразнил их, корча совершенно отталкивающую гримасу и камнем бухнулся на ближайшее кресло. От вскипевших эмоций, юноша зарылся руками в свои волосы и нещадно царапал кожу своей головы, впивая в нее свои ногти. — Мудаки блять! Ублюдки чёртовы! Возомнили себя не пойми кем! Один будто грёбаный Иисус, а другой — его подсос, весело, ебать! — Бормотал рыжий себе под нос, совершенно позабыв, что он вовсе не один остался в этой комнатушке, оснащённой музыкальными инструментами и всяческими принадлежностями для них. — Я этому Ларсу его же палки в зад засуну! — Дэйв. — Перебил его тихий тембр Клиффа, мужчина расположился на подлокотнике того же кресла, заботясь о комфорте собеседника, стараясь не задеть. Чтобы не спугнуть. Не потревожить и не подлить масла в огонь. Дэйв, рывком головы сбивая с глаз чёлку, посмотрел на Клиффа: спокойный и миролюбивый, но не менее серьёзный и нацеленный на разговор. — Я не могу сказать, что я на чьей-то стороне. Я просто здесь. С тобой. — Клифф как-то по-особенному положил ладонь на плечо друга. Слишком нежно и ласково. Первые секунды Дэйв противился и был в недоумении от столь неподобающего для друзей, по его мнению, жесту. Правда, потом сам податливо склонил голову ближе, находя в этом странное на тот миг умиротворение... Ровно с этого момента всё стало совершенно иначе. Нет, Дэйв не переставал пить, употреблять и встревать в конфликты с участниками группы, в периоде — наоборот, всё больше пренебрегал этим. Его тешило то, что после любых его действий рядом был Клифф. Клифф, Клифф, Клифф — всё чаще мелькало это имя в его сознании, Мастейн даже оказывал, пускай и странные, но какие никакие знаки внимания, заботы. Да, мелочные и незаметные, но сделать приятное Клиффу, даже если это будет в виде одолжения своей банки пива, последней сигареты — всегда хотелось и было приятно самому. Так продолжалось около года. Он всегда был рядом, даже в самые темные моменты такого огненного человека как Дэйв. Вплоть до того рокового дня. Швеция, дорога, автобус, авария, новости о смерти басиста Metallica. Дэйва уже давно не было в группе, но именно с Клиффом он поддерживал связь, ибо всех остальных злобно презирал. И та последняя нить надежды рухнула в никуда, в бездну. Пару лет после смерти Клиффа были как в тумане. В тумане, который до сих пор бросался в глаза, разлагал разум и иссушал щедрую половину сердца. Это было что-то большее, чем любовь. Это была лилия. Таковое слово казалось наиболее подходящим для описания этого нежного, трепетного чувства, что возникло в далёких восьмидесятых и теплится внутри до сих пор. Расцветало роскошным бутоном, но ни за что не вяло. Его чувствова не укладывались в простое люблю. Оно другое. Тихое, глубокое, личное — и вечное. Метания и сумбур его мыслей всё это время сопровождались музыкой, риффами всех четырёх групп, барабанными партиями некоторых композиций и напевами их лирической части. Концерты, гримёрка, репетиции, шум зрителей и свет прожекторов на сцене, сводили с ума. Потому, всё чаще Дэйв испытывал желание проводить бо́льшую часть свободного времени в гримёрке — в тишине и скупом одиночестве. «Так лучше» — думал он из раза в раз. Тишина в действительности стала приносить ему удовольствие, и впервые за свои пятьдесят лет он почувствовал себя старым. — И зачем я его вспомнил? Сны с ним и так не дают мне покоя. — Тихо и недовольно бурчал Дэйв. Он сел, склонившись к столу с тяжёлым вздохом. Лицом Мастейн будто прятался в собственных руках, одна из которых лежала на поверхности стола, а вторая согнута в локте, упирающимся в стол, параллельно чему, ладонь, согнувшись, покоилась на макушке. Клонило в сон: веки невольно смыкались, плечи пришли в расслабленное положение, а дыхание становилось всё ровнее. Своеобразная идиллия была во всём этом: памятные моменты о лилии его жизни, сгущающиеся с пёстрыми красками музыкальной деятельности подходящего к концу тура, и тихая гримёрка без единого шороха (всё-таки, приходить в назначенное место намного раньше — не такая уж и плохая идея). Наверняка, сон бы уже настиг его, если бы не какой-то тихий, но раздражительный, по сравнению с тишиной, топот за дверью, за которым тут же последовал робкий стук в дверь. — Войдите. — В ответ на стук, слегка в приказном тоне, выкрикнул Дэйв, ожидая, что, вероятнее всего, войдёт кто-нибудь из персонала или организаторы подобных мероприятий. Но его ожидания и рядом не стояли с тем, что представилось его глазам. — Дэйв. Здравствуй. Ох, да, он узнал бы этот голос из миллиарда других. Джеймс. В реальности, без вокальных навыков, его тембр ощущается таким ненавязчивым и плавным, что вся раздражительность, возникшая в результате нарушения покоя рыжеволосого, испарилась. — Ах, это ты... Ты рано пришёл сюда. Зачем? — Тот же вопрос могу задать тебе. — Мужчина усмехнулся, его уголки губ слегка приподнялись, утаивая в себе некую загадочность — Докучи, ты чересчур задумчивый и отстранённый. Всё ещё злишься на нас? — Нет. Вроде бы... Точнее сказать, я сам не понимаю. Клифф... Он... Монолог рыжего прервался Джеймсом. — Ах, Клифф... Он был прекрасен... — Уж о чём, о чём, а про Бёртона, не только вокалист, но и многие другие (включая нынешних и прошлых участников Metallica), могли говорить вплоть до отмирания мозга. — Так как это связано с твоим настроением? — Я простил вас за увольнение меня из группы. Но за его смерть... Не могу. Я любил его. — Признаваться в этом было для него равносильно тому, чтобы сыграть соло партию "Tornado of souls" на укулеле — также постыдно, что становится мерзко от самого себя. Глухо, рвано и страшно. — Мы все любили его. — В понимании Джеймса любовь к Клиффу — уважение и преданность его труду. Обозначение, близкое Дэйву, было чуждо вокалисту Metallica. К тому же, представлением Джеймса, догадка про более глубокие чувства, чем почтение к великому басисту, непостижимы и немыслимы. — Нет. Я любил его. Кромешная тишина обрушилась на диалог этих двоих. Дэйв тревожно метался взглядом из угла в угол, не находя ни слов, ни воздуха в лёгких. Попытки Джеймса проронить хоть звук иль слово обвенчались неудачей. Множество вопросов в голове Хэтфилда скомкивались в один большой плотный канат. И какая сторона его перетягивания одержит победу - неизвестно. — Правда? — Тихо пробормотал Джеймс с выражением сочувствия на собственном лице. — И ты... До сих пор...? Ну... — Слишком громко произносить такие слова, как "любовь" всегда вызывало нарастающее замешательство, особенно в данной, абсолютно непредвиденной ситуации. Хэтфилд старался избегать этого слова. — Он был и остаётся моей лилией. — Со скромной нотой в голосе давал ответ Мастейн, вырывая эти слова из самых недр своего сердца. — В моём понимании, лилия - это что-то более глубокое, чем любовь. Это такое... Вечное, непреодолимое ни людьми, ни временем, не поддающееся попыткам избежать или заглушить. Знаешь, словно впервые слышишь AC/DC или Deep Purple - достаточно единого порыва, чтобы это въелось в душу. — Я всё еще скучаю по нему. Создалось ощущение, что в глаза брызнули лимонной кислотой — наворачивались слёзы, от которых самому было до костей противно и мерзко, но ведь не избежишь. Ни их, ни кома в горле, перекрывающего дыхательные пути и поглощающего в себя каждое слово, которое так и норовит вырваться наружу. В то время Джеймс чувствовал. Чувствовал отчаяние Дэйва, и пусть такая глубина сердечных дел ему не знакома, даже у него внутри всё сжималось. — Знаешь, — тихо начал Джеймс, вновь разорвав голосом пустошь тишины. — Я ведь будто догадывался тогда. Словно вы двое были ближе. Но я был ещё тем придурком и, по всей видимости, не придавал этому значения, ссылаясь на что-то глупое. Я... — Не стоит жалости и понимания. Уже поздно. — Прерывая собеседника , еле выдавив из себя такие тяжкие слова, Мастейн вновь замкнулся в кромешном молчании, что посмел нарушить лишь звук закрывающейся двери. Джеймс ушёл. Также неожиданно и тихо, как появился здесь. Что сказать... Ожидаемо. Разве не глупо — любить кого-то своего пола, ещё и давно развеянного по ветру прахом, словно никогда и не было ни харизмы, ни мудрости, ни совета или объятий Клиффа? Его больше не было нигде, кроме памяти и мемориала. Мемориала, где рыжий бывает каждый год в ту роковую дату или в день рождения самого искреннего и живого человека. Которого не было много, не было мало. Он просто был всегда рядом. Был и принимал. Джеймс же вовсе не уходил. Он вспомнил кое-что безумно важное и необходимое. Решил, что сейчас — самое время, чтобы Дэйв узнал. Он вернулся, тяжело дыша. Впопыхах. Словно пробежал целый марафон. В его руках был конверт. Как заметил рыжий — потрёпанный десятилетиями ожидания того самого момента. Но когда он почувствовал эту кусок бумаги в руках, через него просвечивалось тепло. Бывалое и тихое. Не сравнимое ни с чем, кроме... Неважно. Без вопросов, без слов и криков, Мастейн аккуратно, с огромным трепетом, словно прикасаясь к гитаре Пола Маккартни, раскрыл конверт, извлекая оттуда письмо. Бумага пахла землёй, деревом, чем-то тёплым и знакомым. Но всё ещё неясно — чем именно. Словно лишь увидев содержание рукописи, он дойдёт до истины. В поле зрения попались первые буквы. Написанные очень небрежно, но до боли узнаваемо. — Дэйв. Я не знаю где ты сейчас. Может, пьёшь где-то в баре, отрываешься на сцене или всё ещё обижаешься на меня из-за того, как группа поступила с тобой — неважно. Но я знаю, ты чувствуешь. И не отпускаешь. После ухода из группы стало слишком скучно. Правда. Вроде бы и спокойно, Кирк неплохой гитарист, но я знаю, что так не должно было быть. Я пытался изменить их мнение, но они были непреклонны. Мы едем в тур. Я послушал пару твоих записей. Честно, мне всё равно на качество, на технику, в которой играет Megadeth. Но могу сказать точно: в этом — весь ты. Яркий и пылающий, не без изъянов, но настоящий. Тот, которого я знаю. Тот, который сидел с банкой пива и стеснялся сказать, что порой ему нужны не слова — а чтобы его не выгнали за то, что он чувствует. Ты всегда говорил громко, ярко, не думая. А любил — тихо, глубоко, вдумчиво. Я не отвечал. Возможно потому, что был дураком. Или не прочувствовал это сразу. Но я знал. Знал, когда ты отдавал мне свою последнюю сигарету, когда выгораживал перед Ларсом, когда приходил на репетицию в ярости, но стоило мне посмотреть — ты успокаивался хотя бы немного. Ты горел в бешенстве, но со мной — тише. Ты не говорил "люблю". Твоё молчание и поступки говорили громче. Но если бы ты сказал, я бы положил тебе голову на плечо и сказал то же самое. Я часто вспоминаю как ты назвал меня тихим придурком с душой монаха, а потом словно мимолётом поцеловал в висок. Знал бы ты, что потом творилось во мне. Предполагаю, что тебе сейчас тяжело и ты на многое держишь обиду и ненависть, за что-то, возможно, винишь себя. Но дам тебе совет. Отпусти вину. Не любовь. А я останусь рядом. Знаю, мы носим друг друга в наших сердцах. И я наконец уверен, что люблю. Нет. Я всегда был уверен, просто слишком грубое слово "люблю". Ты как маленький огонёк, с которым нужно быть просто рядом. Не кричать, не помогать, не вытаскивать, не успокаивать, а быть рядом. Ты любишь. И я тоже. Вместе всё будет проще. Как только вернёмся с тура, загляну к тебе. До встречи. — Клифф. 25.09.1986. Дэйв закрыл глаза. Пытался почувствовать то тепло, ощущаемое рядом с Клиффом. Письмо написано за два дня до его смерти. Может, не успел? Может, передумал отправлять? — Неважно. Оно в руках вокалиста Megadeth. Там, где должно быть. И он не плакал, он не кричал. Просто сел на ближайшее кресло, потёр глаза, словно в попытке растворить эту реальность и пробормотал тихое и тоскливое — Спасибо, что передал. — Джеймсу, что не находил себе места в комнате. Который чувствовал себя лишним, будто мешал разговору между Дэйвом и Клиффом, проходящим сейчас. Через вселенные и множество световых лет. Между ними вечность и молчание, но всё, что было внутри передалось от одного к другому теплым ветром и тусклым лучиком солнца. Маленьким, но внушающим присутствие любимого человека рядом. Хэтфилд подошёл к коллеге. Похлопал по плечу и, тяжело выдохнув, произнёс. — Он бы гордился тобой. — После чего мужчина покинул гримёрку. Хоть он и мог сказать больше, возможно, обнять или как-то утешить, но не стал. Дэйву нужен покой. — I will meet you in the next life. I promise you. — Еле слышно пропел Дэйв, смотря на последние строчки письма, написанные слегка небрежно: — Клифф. 25.09.1986.