Кошки-мышки

      Не люблю зиму — а она сейчас константа.       Холод навевает тоску, нагоняет сильнее меланхолию, подбрасывает в голову лишние думы. На улице свирепствует сибирский мороз — буквально — и ветер завывает, как голодный волк, жаждущий новых жертв.       Смотрю в окно своего кабинета на толстый слой снега, что прячет под собой некогда живой мир; сейчас же остался только бескрайне белый пейзаж длинных зимних теней и хрустящих льдов. Могло бы поражать воображение, но внутри меня давно бушует совсем другое — нечто большее, чем просто колючий холод. Кладу ладони в карманы брюк.              Вписанный в историю Роткова веками, почти смирившийся не выпускать из рук ключ совершенно не нужного наследия — это я. Всё здесь пропитано атмосферой обязанностей, уверенности, что однажды возьму на себя роль, которую предначертала сама судьба — руками деда. Взял. Вместе с бесконечным трауром о прошлом, дабы влачить до скончания дней.       Однако мысли мои в последнее время полнит иное — Лэйн. Новый криптограф отряда, маленькая врушка, убеждающая, что прибыла позже, — интересно, на чём? Оленях? Собаках? Шла пешком тысячи километров? Впрочем, если ей комфортнее лгать, я не могу требовать правды — все мы носим те маски, которые выгодны и дают ощущение безопасности, пусть и совершенно мнимое.       Её глаза — это яркая хвоя, пронзающая кости при каждом воспоминании. Вся она как провидение, пришедшее в мою заиндевевшую жизнь. Пусть со мной никогда не смеялась, но смех её я легко представляю разносящимся по этому огромному дому или даже между стен поместья — готов собственноручно в шею вытолкать поселившихся там людей, если она вдруг захочет стать королевой гиблого места. Чувствую, до предательских мурашек по коже чувствую, как нарушается её голосом вековая тишина, как она пахнет морозом и кожаными перчатками — когда целую ей пальцы после улицы.       Отхожу на шаг — на столе лежит старая карта поместья, и множество тайн заключено в этих линиях; знаю, что Лэйн могла бы разгадать их все до одной. Она — соперник, что по зубам, не пустоголовый исполнитель, не пешка и не марионетка в чьих-то руках, о, нет, она мне под стать. Она сплетёт паутину — не выберешься, запутает, заманит, поставит на колени перед собой. Я бы встал с благоговейным трепетом.       Кто кого, маленькая врушка Лэйн? Мы могли бы играть в кошки-мышки целую вечность, меняясь ролями.       Слышу шаги — скрипит старый мост, хрустит свежий снег. Звуки приглушённые, тонущие в первых сумерках и карканье воронья; однако слух мой обострился за многолетнюю охоту, улавливает даже самые робкие звуки.       Женщина. Шаги маленькие, чуть боязливые и осторожные, но торопливые, будто бы боится передумать и сбежать. Одна.       Мои губы тянет улыбкой — знаю, кто моя гостья, даже не глядя, но отказать себе в этом удовольствии не могу, потому возвращаюсь к окну, осторожно подсматриваю, как тёмная тень в чёрном пальто скользит к крыльцу, а светлые волосы треплет ветер. Дух захватывает — но зачем же ты пожаловала, маленькая врушка Лэйн?       Спешу к ней — нужно открыть и радушно встретить, напоить горячим чаем и угостить ужином дорогую гостью, которую не ждал и даже не мечтал увидеть.       Лэйн стучит нерешительно. Два раза. Делает паузу, затем ударяет кулачком в третий — чуть громче. Всё это время стоявший у порога, наконец открываю, цепляя на лицо вид смертной скуки. Так быстро я тебе не проиграю, маленькая врушка Лэйн.       — Борис. — Она переступает с ноги на ногу; на щеках алые пятна, нарисованные морозом, а длинные ресницы покрыты инеем, как ветви высоких сосен. Картина. — Добрый вечер.       — Здравствуй, Лэйн.       Приглашать не спешу. Проси. Сама объясни, зачем. Что за дело тебя привело, насколько оно значимо, что пришла ко мне в одиночестве через вечер и лесную чащу.       Лэйн трёт ладони, обтянутые плотной кожей. Как бы я стянул прочь эту ткань, обнажая бледные длинные пальцы — думаю, они ледяные; я бы грел. Сначала растёр своими ладонями — осторожно и мягко, она же такая хрупкая; дальше — опалил тёплым дыханием, чувствуя, как её — учащается от неожиданности, заставляя вздыматься грудь. Коснулся губами — осторожно, почти невесомо, давая время одёрнуть, но знаю, что такого не сделала бы, такие не сдаются, да, маленькая врушка Лэйн? Так и слышу неуверенное «что ты делаешь?», но в нём совершенно точно есть томное «не прекращай». И я бы не стал, конечно, не стал прекращать, обводя её указательный пальчик языком.       Мы стоим меньше минуты, она произнесла всего три слова, а член уже твёрдый и давит, создавая дискомфорт. Я явно изголодался здесь по приличному обществу, у которого есть интеллект в глазах.       — Могу ли, — произносит она и кончиком языка проводит по верхней губе; обветренная, с тонкими алыми ранками — я бы укусил, — изучить твою библиотеку?       — Разумеется, Лэйн. — Сторонюсь, пропускаю её внутрь, думаю о вещах неприятных, чтобы обуздать своё возбуждение. — Ты голодна?       — Нет, спасибо. — Она осматривается и расстёгивает пуговицы на пальто.       — Чай? Думаю, тебе нужно согреться. — Я замираю за её спиной, очень близко, но не вторгаясь слишком навязчиво в личное пространство; касаюсь плотной ткани верхней одежды, холодной с улицы, галантно помогаю снять.       — От чая не откажусь. — Голос её немного осипший с мороза.       — Проходи в кабинет, — предлагаю я; мне от маленькой врушки Лэйн скрывать нечего, ведь если хочешь спрятать — положи на самое видное место.       Смотрю, как медленно и грациозно она двигается, совершенно не стараясь, — просто такая есть. На ходу снимает перчатки — жаль, что сама, отчаянно жаль, — и шапку, поправляет волосы — золотистый шёлк, перетянутый простой чёрной резинкой. Касается перил, ограждающих лестницу на второй этаж, начинает медленно подниматься — старое дерево тихонько вздыхает, и на досках остаются мокрые следы от сапог. На Лэйн вязаное платье, которое плотно облегает фигуру, — я ему завидую. Понимаю, что варианты её одежды — чистая удача; что нашла, тому рада, однако хочется думать, что нарядилась для меня.       Чай. Я обещал ей чай.       Когда прихожу с подносом, Лэйн стоит у стеллажей. Она сосредоточена, отчего немного нахмурена, губы сведены в тонкую линию, пальцы скользят по буквам на корешках старых книг: одна, вторая, третья. Живо фантазирую, как бы она скользила по мне: скулы, шея, ключицы, плечи; грудь, торс, живот, косые мышцы; член.       — Спасибо. — Лэйн оборачивается, услышав, что я тоже теперь в кабинете; смиряет меня взглядом быстрым, почти безразличным, вновь возвращается к пыльным томам.       Ставлю поднос на край стола — две чашки, чайник, небольшая стеклянная банка с вареньем из ягод, которые смогли пережить немилосердно накинувшуюся зиму: клюква, брусника, рябина.       — Согрейся, Лэйн, — говорю, разливая напиток; он пахнет лёгкой горечью трав, — расскажи, что ищешь, вдруг я смогу помочь.       — Я точно не мешаю? — спрашивает она вместо пояснений, подходит ближе, касается фарфоровой ручки и немного несмело берёт, тут же обхватывая чашку ладонями.       Её голос мягкий, он как снежное покрывало в тихий день, но меня не проведёшь, маленькая врушка Лэйн, — в этих переливах явно проступает нечто властное, уверенное, даже твёрдое. Я понимаю: она знает чего хочет, она играет — значит, сыграю и я. С удовольствием, с наслаждением, как если бы это была последняя в жизни игра. Никогда не считал себя подверженным сильным эмоциям, но с ней всё иначе — маленькая врушка заставляет сердце биться быстрее, под её взглядом кровь отливает от мозга, дух захватывает, взгляд приковывается к тонким линиям, которые создали это искусство.       — Точно, Лэйн. — Не буквы, музыка. — Я всегда рад твоему присутствию, — произношу с почтенной улыбкой, чуть склонив голову, после киваю на кресло: — Можешь занять, будет удобнее.       Она садится за мой стол, аккуратно поправляя рукава платья. Делает из чашки глоток — наблюдаю за движением на её тонкой шее, — затем ставит её обратно на блюдце и замечает план.       Когда-то, когда здешние земли ещё знали лето — часто удушливо жаркое, — на местных прудах и озёрах цвели водяные лилии. Кувшинки, проще говоря, с большими зелёными листьями и цветами — белыми, жёлтыми или розовыми. Распустившиеся на поверхности воды, они создавали живописный пейзаж, манили подойти ближе, коснуться, сорвать — что ошибочно, под ними может быть болото, которое затянет и погребёт.       Глаза Лэйн такие же — эта яркая зелень, что тянет к себе, обещая красоту и наслаждение. Она поднимает их на меня, будто бы несмело, вопросительно, и я читаю вопрос в чёрных, как нарисованных угольком, зрачках, однако отвечать не спешу — сам отпиваю чай, присев на край столешницы, следом беру ложечку, погружаю в варенье — медленно, бередя ароматное прошлое спелых сочных ягод, которые сплелись в нечто пленительное, будоражащее, жестоко напоминающее о тёплых летних днях, затерявшихся в лесных чащобах.       Фамильное серебро негромко звякает о стеклянную стенку — симфония. Ложка, как лодка, скользит по сиропно-красной сладости — поверхность тихого пруда томным летним днём. Варенье обволакивает, ластится — черпаю больше положенного, и густая масса тянется обратно к банке, оставляя мне ровно столько, сколько возможно уместить.       Запах — густой и насыщенный, кисло-сладкий — мгновенно заполняет пространство. Он пробуждает от дрёмы воспоминания о других ароматах: свежести леса, влажной земли, юной хвои — но их все тут же перебивает она; её кожа и волосы насыщены нотами метели, горького апельсина, чернил, старых книг и едва уловимо — жасмина. Я бы принял из её запаха ванну, опустился в него, захлебнулся и задохнулся, утонул.       Несу ложку к губам — рубиновая капля блестит. Обхватываю — варенье скользит по языку и нёбу, оставляет шлейф богатого вкуса и лёгкой ностальгии о временах, когда всё было хорошо. Облизываю, затем говорю, будто бы спохватившись:       — Хочешь варенье? Сейчас принесу тебе вторую ложку, видимо, забыл где-то на кухне.       Ах, какой невнимательный!       — Не нужно.       Её тонкие пальцы тянутся к моей ладони, освобождают черенок из плена, теперь пленяя сами — черпало вновь погружается в сладкую массу с той же неспешностью, а затем в маленький очаровательный рот.       Лэйн прикрывает глаза, смакуя. Тоже облизывает — а я сглатываю и не могу не смотреть. Она трогает краешек губ языком, стирая каплю — хочу быть на её месте, чтобы Лэйн также коснулась меня, поглощая.       Я могу прикоснуться — но вместо этого остаюсь на месте, отворачиваясь к окну. Мы играем, маленькая врушка Лэйн, и поддаваться я не намерен, несмотря на твою провокацию. Это не случайность, я знаю, ты специально делаешь, не брезгуешь, даёшь мне сигнал. Но изъясняйся яснее, будь так добра.       Снежинки плавно падают с неба — а время замедлилось, мы остаёмся на грани между желанием и сдержанностью. Я подожду. А ты?       — Что это? — спрашивает Лэйн и, присваивая, опускает ложку в свою чашку; трогает указательным пальцем план.       — Карта поместья, — отвечаю буднично, повернувшись лишь ради приличий. — Отыскал сегодня утром, решил, что может пригодиться.       Лэйн кивает, не глядя тянется к чаю, которого делает быстрый глоток, присматривается к схеме здания внимательнее; царапнет что-то в записную книжку.       Я поднимаюсь и отхожу, даю ей пространство, возможность сосредоточиться, сделать между нами паузу. Она пришла с целью — пусть достигнет, откроет тайную комнату, докажет, что умнее отряда вместе взятого, я лишь легонько её подтолкну. Взамен надеюсь на помощь, маленькая врушка Лэйн, — оглядываюсь через плечо; она склонилась над столом и продолжает писать.       Прислоняюсь плечом к стене у окна — так удобно наблюдать. Время не отмеряю, просто смотрю, как она вертит план и так и эдак; но решаю подтолкнуть к ответам ещё, моя маленькая врушка заслужила подсказку: беру с полки книгу, заранее подготовленную, кладу перед ней.       — Вспомнил, — улыбаюсь едва заметно, достаю ложку, тут же погружая в варенье, чтобы зачерпнуть новую порцию. — Вдруг поможет. — И отправляю в рот.       — Спасибо. — Лэйн смотрит на меня дольше положенного, затем касается своих губ, давая понять, что я испачкался.       Тянусь пальцем, чтобы вытереть, — чувствую каплю, но так глупо касаюсь не с той стороны.       — Вот здесь, — говорит Лэйн и сама мне помогает, а затем, не придумав, видимо, ничего лучше, погружает кончик пальца в рот и облизывает.       Лицо её остаётся совершенно бесстрастным, будто ничего такого не сделала. Но ты сделала, маленькая врушка Лэйн, ещё как сделала, и мне снова нужно думать о чём-то, что противоположно тебе.              Лэйн открывает книгу, погружается в изучение, сведя на переносице брови, трудится с невероятной сосредоточенностью, иногда кусает кончик ручки, иногда — и без того истерзанную губу; знаешь, маленькая врушка, я планирую добавить на неё сегодня ран.       — Ты всегда так увлечена? — спрашиваю, продолжая внимательно глядеть на её профиль; идеальная, совершенство во плоти.       Она улыбается, но лишь уголками губ, едва заметно — почти безразлично или… смущённо? Мне удалось тебя смутить, маленькая Лэйн? Таким простым вопросом? Или, может, взглядом, жадным, въедливым, готовым тебя поглотить? Заметила, чертовка? Знаешь, что я смотрю, и знаешь, что я знаю, что ты знаешь.       За это время я успел, прихватив чай, занять кресло, чтобы между нами была хоть какая-то дистанция — наивно, конечно, думать, что это может помочь.       — Работа требует сосредоточенности, Борис, — отвечает Лэйн, не глядя, хочет перелистнуть страницу, но старая пожелтевшая от долгих лет бумага не слушается, тогда подносит пальчик к губам и кончиком языка облизывает; блядский боже!       А ведь я обычно не сквернословлю и не поминаю господа всуе. Но с ней — с этой маленькой очаровательной лгуньей, у которой ангельский лик и дьявольский огонь в глубинах еловых глаз, — можно уверовать и отречься, канонизировать её, святую грешницу и падшую преподобную одновременно.       — Отвлечёшься, — в этот раз всё же удостаивает меня взгляда, — можешь упустить что-то важное.       — Самоконтроль — дело непростое, — стучу пальцами по подлокотнику, обтянутому добротной рыжей кожей. — Тренируется годами.       От наших, казалось бы, ничего не значащих слов в воздухе начинает скапливаться почти осязаемое напряжение. Дистанция между столом и креслом становится меньше, хотя на деле не меняется: мы продолжаем изображать безразличие. Может, поднимем ставки, маленькая врушка, Лэйн?       Она отвлекается — на варенье. Запивает уже подстывшим чаем, вертит чашку на блюдце, о чём-то думая. Залезть бы тебе в голову, маленькая врушка Лэйн, найти и обнажить все твои мысли, раскопать желания — самые грязные, тёмные и порочные — и исполнить все до последнего. Взамен я буду готов озвучить свои, впрочем, оно одно и наверняка слишком явное — ты. На коленях — для начала.       — И как у тебя с самоконтролем? — интересуется вдруг Лэйн, и острые зубы вновь надавливают на алую губу, пуская пару капель крови.       Скверно.       Отвратительно.       Не в твоем присутствии, моя маленькая врушка.       — Работаю над этим, — отвечаю усмехнувшись. — Хочешь взять урок?       Хмыкает. Горделиво вздёргивает подбородок. Но смотрит — прямо и уверенно, будто желая испытать меня или пригвоздить. Наверное, ищет, что ответить.       — Расскажешь, зачем действительно пришла? — вновь задаю вопрос я; когда же ты сдашься?       Давай обманем друг друга, Лэйн. Давай будем лгать так, будто бы завтра никогда не наступит. И это враньё — будет самым честным.       Она пожимает плечами — и это не ложь. Маленькая птичка полетела искать гнездо — то, в которое попала изначально, совершенно ей не подходит. Но сама боится это признать. Ты знаешь, ты знаешь, моя лгунья, моя прекрасная погибель, мой яд и моя панацея, ты знаешь; знаешь, но боишься себе признаться. Мы с тобой так похожи, моя девочка, мы — отражения в зеркале, только кто с обратной стороны? Ты специально пришла ко мне — не за книгами, не за картами, ты искала меня, как я долгие годы искал, не ведая, тебя.       — Урок, — тянет Лэйн нараспев, качает головой. — Часто ты даёшь уроки, Борис?       Я сдержанно улыбаюсь, ставлю на блюдце чашку; фарфор негромко звенит.       — Нечасто. Но если ты вдруг захочешь…       Подчинись мне, Лэйн, поклонись. Стань смиренной. Или подчини себе — впрочем, я давно уже тобою повержен, как тот змий под мечом Победоносца.       — Мне непонятно, на чьей ты стороне, Борис, — говорит она неожиданно, ломая конструкцию моих грязных фантазий. — Не на нашей.       — А ты сама, Лэйн, на вашей стороне? — парирую я.       Она теряется и отводит взгляд. Смотрит куда-то мне за спину, будто там есть нечто важное, но я знаю — только бесполезные книги. Я все их изучил за долгие годы, Лэйн, здесь, в этом кабинете, нет сколько-нибудь важного, не считая плана, тебя и меня. Ты можешь вдоль и поперёк пересмотреть всё, можешь пригласить весь отряд, который, впрочем, подобен слепым котятам, которых бросила кошка на верную смерть. Вот она — сторона, которую зовёшь своей, немощная, как дряхлый старик.       — Я… — Лэйн не поворачивает ко мне головы. — Не знаю. Не понимаю, где и какая сторона.       — Советую выбирать ту, где победители.       Лэйн поднимается и неспешно проходится по кабинету, приближаясь ко мне, — половицы негромко поскрипывают в такт её шагам и метели, которая вдруг занялась. Останавливается ровно напротив, внимательно смотрит в глаза — я там нахожу готовность идти на сделку; уголок моих губ дрожит, хочется улыбнуться, но я продолжаю взращивать семена самоконтроля, который мгновенно трещит по швам (как иронично, учитывая, что ткань моих брюк снова натянута), потому что она делает новый шаг, оказываясь почти между моих разведённых колен — расстояние между нами сокращается до интимного предела.       — Самоконтроль. — Она не говорит, она смакует каждую букву этого слова. — Как ты остаёшься таким невозмутимым всегда? Даже когда рядом те, кто раздражает до зубовного скрежета одним своим существованием?       Сейчас я весьма возмутим, маленькая врушка. Возмутим настолько, что в крошечном шаге от того, чтобы схватить тебя, перекинуть через колено и задрать это чёртово платье, которое смеет скрывать тебя от меня. Са-мо-конт-роль.       Хлопаю по колену ладонью, приглашая присесть. Вот так — откровенно, не стесняясь, не притворяясь, нам это сейчас не нужно. И Лэйн опускается — немного неловко, несмело, не глядя на меня, сплетает пальцы в замок. Очаровательна.       — Как это помогает оставаться невозмутимой? — интересуется она и снова кусает губу; перестань! Прекрати, маленькая врушка Лэйн, ты мешаешь мне быть примером для подражания.       А затем — она смотрит. Смело и прямо в глаза. Она изучает, но не просто изображение перед собой, а словно пытаясь понять, на каком именно уровне действий и чувств мы находимся в нашей игре. Ты мышка или кошка, Лэйн?       — Самоконтроль, — теперь смакую сам, — это не только о том, чтобы подавлять свои желания, Лэйн. Иногда это о том, чтобы позволить себе вдохнуть их и отпустить себя.       Её взгляд я тоже выдерживаю смело. Она не прикасается, но явно готова изучать на практике, трогать границы дозволенного — осторожно опускаю пальцы на её запястье, охватываю кольцом, прижимаюсь кожа к коже; она холодная, не успела согреться — хочу тебя распалить, маленькая врушка Лэйн.       — И как же ты себя отпускаешь, Борис Романов?       Теперь в её голосе не только интерес, но и лёгкая ирония, тонкая, словно первая корка льда на реке; мне когда-то давно нравилось наступать на такую и смотреть, как трещины, напоминающие паутину, быстро расходятся в разные стороны.       — Могу показать, Лэйн.       Тянусь к её губам своими, не закрывая глаз, — мне жизненно необходимо и важно видеть, как трепещут её ресницы, как алеют бледные щёки, как учащается на шее пульс.       Лэйн замирает, и время в этой комнате тоже. Ожидание, предвкушение, искушение — всё это сгущается и пульсирует, превращается в горячее и осязаемое, наше. Мы подобны кометам в бескрайности космоса, среди звёздной пыли, по неосторожности просыпанной из перевёрнутой Богом банки, — им суждено столкнуться.       Губы встречаются — весь мир вокруг растворяется.       Её мягкость — это касание тёплого ветра.       Её нерешительность — хрупкость лепестков.       Она — мой проклятый грааль, вкушая нектар, я обязательно буду гибнуть.       Однако неосмотрительно делаю поцелуй решительнее, глубже, смелее. Сжимаю её щёки пальцами на границе с грубостью, впечатываю холод фамильного перстня, клеймя, заставляю губы раскрыться, впустить мой язык, позволить ему скользить по зубам и нёбу. Не просто целую — соединяю нас, как с усталой и утомлённой зноем землёй встречается ливень, заполняя каждую трещину. Наши дыхания смешиваются, выжигая кислород и здравый смысл — остаются только инстинкты и концентрированная похоть.       Покажи, какая ты на самом деле, Лэйн, открой мне все грани своей сущности, впусти в своё безумие, позволь ему соединиться с моим, как сейчас соединяются наши языки и губы — страстно, громко и влажно. Не бойся быть парадоксальной: наивной и страстной, смущённой и храброй, правильной и готовой уничтожить этот мир до кровавого пепла. Не бойся быть моей.       Лэйн в моих руках трепещет, дрожит, обхватывает за шею, льнёт ближе, тихо стонет, пытаясь перехватить инициативу, впиться в меня сильнее — тогда отстраняюсь, откинув голову на спинку кресла. Улыбаюсь — довольно, победно, смотря на неё с превосходством. Она надувает губы — недовольная, непонимающая, почему я прервал начало того, чего оба, безусловно, жаждем. Не так быстро, моя маленькая врушка Лэйн.       — Самоконтроль, — продолжаю с деланным спокойствием, а сам уже давно на пределе, — это также искусство позволять другому себя контролировать. Уметь доверять, Лэйн. Не бояться увидеть плоды полной подчинённости.       — И кому ты доверяешь, Борис? — Она почти что шипит, недовольная кобра, царапает коротким ногтем клочок моей кожи, что выступает между двумя сторонами воротника рубашки. — Могу поклясться, что никому.       Я негромко смеюсь — какая ты проницательная.       — Но я готова учиться.       Теперь могу клясться я: в её глазах вспыхивает пламя. Там нечто дикое и необузданное, готовое всё спалить. Мне нравится, давай дожжём этот мир — ему всё равно немного осталось.       — Расстегни мой ремень, Лэйн, — отдаю первую команду.       Лэйн не задаёт лишних вопросов — она только сползает с моих колен и садится на пол, тянется своими пальцами к пряжке, которую ловко цепляет, но тут же оставляет, проводит вдоль края плотной коричневой кожи, достигает конца, который медленно и аккуратно достаёт из шлёвок.       — Са-мо-конт-роль, — почти пропевает Лэйн и хихикает, переключив внимание на мой пах; гладит член через брючную ткань. — Сейчас у тебя с этим не очень, Борис.       Чертовка!       — Ремень, Лэйн, — напоминаю я и сжимаю её хвост, с которого тут же стягиваю резинку; светлые волосы укрывают спину.       Не споря, Лэйн справляется с пряжкой и вытягивает пояс полностью, кладёт на мои колени, демонстрируя результат, смотрит вверх, в глаза, будто бы ожидая похвалы, но не кроткая, а заискивающая, довольная собой. Играешь. Искусно играешь со мной — продолжай, маленькая врушка.       — Теперь брюки, Лэйн.       Моя ладонь ложится ей на затылок — поглаживаю по голове хорошую девочку, а затем сжимаю её волосы у корней и накручиваю на кулак. Это подстёгивает Лэйн, заставляет быстрее потянуть вниз молнию, достать из петли пуговицу.       — Молодец.       Моя хватка на загривке ослабевает, и в глазах Лэйн мелькает что-то похожее на разочарование — будто бы ждала больше контроля. Какая ты забавная, Лэйн, неужели думала, что я так просто всё закончу? Мы только начали.       Она смиренно опускает ладони на мои колени, облизывает губу. Ты проиграла, Лэйн, потому что этого хочешь. Я, кстати, тоже.       Берусь за ремень, накидываю на её шею — вижу, как в хвойных радужках покорность сменяется на непонимание, оно же мгновенно заменяется страхом. Пальцы инстинктивно сжимают ткань, обтянувшую мои ноги, тело невольно подаётся назад.       — Доверять, Лэйн, — напоминаю я; как же мне нравится произносить это имя! Я бы им захлебнулся, клянусь, набил себя им без остатка, чтобы вот так сладко погибнуть.       Лэйн неуверенно кивает и остаётся на месте.       Продев конец под пряжку, я затягиваю ремень — ты, конечно, не знала, милая маленькая врушка, но острым шилом здесь проделано дополнительное отверстие, как раз такое, чтобы кожа плотно прилегла к твоей тонкой шее.       Контроль теперь мой — могу тянуть сильнее или ослабевать. Вот оно — доверие в чистом виде. Власть. Подчинение. Превосходство.       — Лэйн, — говорю ласково и глажу её по щеке; успокаиваю, не нужно бояться.       Она закрывает глаза, расслабляется. Вот где твоя уязвимость, Лэйн, там же где и моя, — в одиночестве. Наша очередная схожесть, которая проследовала долгие годы жизни. Ты хочешь ласки, любви — ты не знаешь их, тебе нужно узнать. Я тебе помогу — ты поможешь мне. Во всём.       — Освободи меня, Лэйн.       Я натягиваю ремень, но несильно, чтобы не спугнуть, приподнимаюсь, помогая Лэйн стянуть с меня брюки и бельё. Полностью она их не снимает, оставляет на полу у ступней, придвигается ближе, снова смотрит с немым вопросом: «Можно?» — и быстро расстёгивает рубашку, тут же сдвигая с моих плеч.       Член сочится смазкой, прижатый к животу, и продолжать игру нет никаких сил. Киваю, давая такое же молчаливое разрешение, пытаясь изображать, что ещё способен продолжать игру в собственную победу.       Лэйн сжимает пальцы у основания, несмело мазнув кончиком языка по головке, дёргает уголком губ — будто пытается не улыбнуться, поняв сразу всё своё превосходство. Я же отчаянно сдерживаю долгий стон и натягиваю ремень ещё сильнее — закатив глаза, стонет Лэйн. Сейчас ты должна подчиняться, а не я.       — Оближи полностью, — приказываю и тяну ещё сильнее, второй рукой давлю ей на затылок.       Лэйн облизывает: снизу вверх, чётко повторяя контур вены, затем сдвигает плоть, снова скользит по головке, но в этот раз с особой тщательностью, почти упоением, опустив веки, отдавшись процессу и плотно сжав бёдра — я знаю, что ты тоже меня хочешь, Лэйн. Я слышу твои мысли в этих коротких постанываниях: представляешь, как бы я тебя брал, прижав грудью к своему столу, уложив прямо на план поместья и задрав платье. Вошёл сразу, быстро и резко, заполняя всю, вырывая крик. Обязательно, моя милая.       — Теперь возьми в рот.       Она снова беспрекословно следует за моей командой. Обхватывает член губами плотно, прижав язык, медленно опускается, не забывая помогать рукой, вторую опускает на мошонку и несильно сжимает — в этот раз не держусь и стону. Нажим ремня ослабеваю, чтобы Лэйн было легче, за это она берёт глубже, расслабляя горло и позволяя толкаться в его узкость; её руки теперь лианами скользят по моим бёдрам, ногти впиваются в кожу, ищут опору.       Кабинет заполняется моими рваными выдохами, её приглушенными стонами, пошлыми чавкающими звуками — и эта какофония похоти мне очень нравится; в ней вся наша суть. Лэйн двигает головой ритмично, быстро, не выпускает член до конца — только примерно до середины, оставляя за собой нити вязкой слюны.       Заправляю ей за ухо непослушную прядку, холожу металлом перстня щёку, чувствую, как она замедляется, опускается всё менее низко, разласканная такими простыми, ничего не значащими действиями, — и тогда опять натягиваю ремень, отчего она мычит.       — Глубже, Лэйн. — Приказ жёсткий и решительный, я толкаюсь к ней бёдрами сам, тяну сильнее и одновременно давлю на затылок.       Лэйн явно не хватает дыхания, на глазах выступают слёзы, пальцы впиваются в кожу сильнее, будто готовые оставить отметины — цветом чернее самой тёмной ночи, — но послушно продолжает сосать, впуская мой член глубоко настолько, насколько он способен проникнуть.       Мне вдруг становиться за неё несправедливо и почти что обидно — тяну за волосы, отстраняя, заставляя приподнять лицо, чтобы смотрела прямиком на меня. Прекрасная. Раскрасневшаяся. С чуть опухшими пунцовыми губами, перепачканными слюной и смазкой. Моя.       — Какая ты умница, — хвалю и, обхватив ладонью член, обвожу её рот вершиной, будто желая утереть. — Отдохни. Хочешь пить?       Лэйн осоловело кивает и тут же делает глоток едва тёплого чая из моих рук.       — Интересные у тебя методы, Борис, — шепчет после она надломленным хрипящим голосом; я улыбаюсь и глажу золотисто-шёлковые волосы.       Спускаюсь на шею, которую тоже ласкаю, задевая кожу ремня, следом на груди — упругие, крепкие, на которых под платьем тонкий лиф, не скрывающий, как торчат соски. К ним я ещё вернусь, моя маленькая врушка, зацелую, усыплю засосами, написав ими, что ты только моя. Вылижу тебя всю, до последней капли, будто собирая нектар с плодов райского дерева, и трахну — трахну так, чтобы ты кричала и не знала, молить меня прекратить или не останавливаться. А потом лаской такой окружу, что забудешь, как звать тех людей, что якобы тебя спасли.       — Я закончу, — уверенно произносит Лэйн; властная и уверенная, заводит назад волосы, наклоняется.       Как я могу быть против, Лэйн?       Засовываю под ремень сзади два пальца, оттягиваю, чтобы он давил впереди, а Лэйн снова обхватывает губами мой член. Передохнувшая, принимает его с большим усердием, помогает языком и пальцами, а сама ёрзает по полу, жаждущая и просящая, стирающая на коленях кожу.       Движения Лэйн теперь быстрее, глубина отходит на второй план — я соглашаюсь с новыми приоритетами. Губы сжаты плотно, волосы непослушно падают обратно и щекочут мои бёдра. Как же, чёрт возьми, хорошо! Но прямо сейчас мне нужно чуточку глубже — и я в очередной раз нажимаю на затылок, заставляя Лэйн хрипеть, почти прижаться лбом к моему животу, и она, демонстрируя высшую степень доверия и покорности, не отстраняется, а двигает по стволу языком.       Во мне на миг всё замирает, застыв на краю пропасти, и сразу разжимается, заставляя глаза закатиться, а низкий хрип — вырваться из горла. Кончаю долго и много — Лэйн старается проглотить всё до последней капли, но семя всё равно падает на её подбородок и грудь, пачкая платье. Не жаль эту тряпку.       Отстраняю маленькую лгунью сам, с бережной осторожностью, вновь оглаживаю лицо — заалевшее румянцем жара, смущения и удовольствия. Наблюдаю за ней с интересом и совершенно нескрываемым удовлетворением.       Лэйн привстаёт, хватает чашку и жадно выпивает остатки холодного чая. Последним глотком полощет рот, в эту же чашку сплёвывает и рукавом утирает губы — мои эмоции замирают в диапазоне между смешно и очаровательно. Затем шустро поднимается, скидывает с себя сапоги, стягивает шерстяные колготки, оставившие на молочной коже отпечатки незамысловатых рисунков, и бельё. Задирает до талии платье.       Я не двигаюсь — удобно откинувшись в кресле, жду; она уверенно залезает мне на бёдра, седлая, опускает между телами руку, обхватывает член — тот реагирует на её прикосновение мгновенно, снова твердея, толкаясь в приласкавшую ладонь.       — Сними с меня ремень, Борис, — теперь приказывает Лэйн и неспешно меня поглаживает вверх-вниз.       Я подчиняюсь.       — Застегни на себе.       В ней исключительная власть, и я не имею права ослушаться, но застегнуть на моей шее не удаётся — дополнительное отверстие сделано не для меня. Лэйн недовольно шипит и сжимает мне горло руками, тут же впиваясь в губы пошлым поцелуем, широко открыв рот. Прижимается к члену влажными складками, быстро трётся и стонет — мне кажется, готова кончить вот так. Лэйн не даёт мне возможностей пошевелиться, но я умудряюсь снять с неё платье, на мгновение разъединив губы, — она тут же возвращается к поцелую, ещё более настойчивому и глубокому, в нём неистовый голод.       Ногти Лэйн оставляют на моей коже отметины-лунки — я опускаю свои ладони на её бёдра и вдавливаю, прислоняю к себе ближе, двумя пальцами скольжу в горячее мокрое лоно, чтобы помочь ей быстрее достигнуть финиша; какая ты узкая! Мягко погружаюсь в смазку, делаю всего пару движений и ощущаю, как Лэйн дрожит, сжимается и пульсирует, как стонет громче в мой рот, как царапает ещё сильнее, а потом медленно обмякает, уткнувшись носом мне в плечо. Выдыхает; она получила желаемое — за этим ты пришла, моя маленькая очаровательная врушка? Пришла, чтобы ярко и быстро кончить на мои пальцы? Я мог бы сделать это ещё в прошлый раз, моя лгунья, зажав тебе рот, чтобы о нас никто не узнал.       Глажу Лэйн по волосам — моя хорошая девочка, отдохни. Но недолго, ты слишком меня возбудила сейчас, чтобы просто сдаться, — у нас столько всего впереди.       Лэйн немного отстраняется, смотрит с отрешённой улыбкой, снимает с моей шеи бесполезный ремень, который вертит в руках, а потом бросает в сторону — пряжка звенит, ударившись о половицы, и опять наступает тишина.       И я тоже на Лэйн смотрю, задаваясь вопросом: кто из нас победившая кошка, а кто — проигравшая мышка? Кому преподали урок?