Half love, half regret

Эти алые глаза змеи, суровые и замуровывающие без дополнительной помощи. Фаенон, стянутый прочным режимом Тяньвэнь в воздухе, показательно расширил усмешку, продолжив про себя мысль о нелюбимом взгляде: пусть хоть стареет здесь, но и так тоже ни за что не дождётся сражения Пика Муз криком непредпочтительного ученика. — Закончил быть мешающей грязью под ногами? — холодно уточнил Анаксагор. — Что плохого в том, что в данной теме я считаю правым себя, а не Вас, учитель? — невинно до греха заговорил Фаенон. Только дурак бы не понял, что это трёп – от слов до жестов. С момента возрождения в теле своей юной версии он целенаправленно не сдерживался от озлобленной энергии былого в шрамированной памяти и с каждым разом становился более неукротимым для Анаксагора. Возникнув в порче несерьёзности, поводы для лишения учителя самообладания были как лессировка, как отражающая поверхность, в которой заглянувший Фаенон извечно видел только личное желание. Без избирательства, без справедливости, он смётывал в охапку любые, низкие главным образом, причины и брал чужие нервы частотой выходок. — Иди вон, сходи к целителю и проверь голову на повреждения, раз думаешь, что дело в обычном расхождении мнений, — бесстрастно посоветовали ему. — Уверен, — на лице дичала косая, подначивающая улыбка, — мой рассудок абсолютно здравствует. В области нерушимого прищура стянулась новенькая складка, эта мельчайшая деталь для других — не вестница перемен, но Фаенон заведённо различил в ней готовность затоптать с минуты на минуту. В прошлой жизни не осталось ничего, что он не разделил бы с Анаксой за долгие годы ублюдочно тесного существования бок о бок. После воскрешения он хотел стереть все прикосновения и воспоминания о такой связи, желая сосредоточиться на единственной подлинной любви в обоих своих жизнях — на Мидеймосе, но тайные знания о склонностях, как и о паттернах, как и о телесных слабостях этого горделивого, замкнутого и непостижимого человека вгрызлись в память вечными муками. — Я сброшу тебя в эту реку, — прямо предупредил Анакса, никогда не раскидываясь блефом пустых угроз, поскольку ему в принципе ничего не стоило исполнить свою волю. Используя для типовой ситуации глаголы активного действия нарочно, чтобы перед чужими глазами точно вырисовалась его новая судьба, продолжил: — Наложу на течение заклинание и самолично проведу до врат Жёлтого источника. Мираж об идеале флегматичного голоса оказался быстро сдан торжествующему Фаенону побледневшими лицами двух учеников возле Анаксагора. Его отяжелевшая аура делала воздух разреженным. Заполучив, что нужно, Фаенон собрался закончить фарс, но приметил вдруг Мидея за плечом аскетичной змеиной мины, который как мог боролся с эмоциями, стараясь не расплыться в насмехающейся улыбке, поскольку из пустяка та могла перетечь в откровенный смех. Цеплённый, он почувствовал в сердце небывалую мягкость, в следующую минуту переформировывающуюся в топливо для действий, предназначенных продлению хорошего настроения Мидея. — Сбрось, — пожелал Фаенон. Расслабленно и контрольно в голову ему и себе. Золотое свечение, тут же повинуясь его деструктивному желанию, заструилось по сторонам в описывании широких углов в вышине над рекой, только после наказательных встряхиваний роняя белокурую голову аккурат у водной глади. Но почему-то и спустя минуту лозы всё так же удерживали его от вхождения в неё. Фаенон, тряхнув намокшими кончиками прядей, стал дёргаться. — Я сказал, сбрось! Молчание. Но Тяньвэнь обвила его плотнее. — Анакса! И вот так Фаенон едва не поделился между мирами, щипание в глазах только проходило, и он привыкал к воде, как его резко высовывали, затем окунали без захватывания должного вдоха, затем снова вынимали и опять, действуя как по схеме. Анаксагор хорошо позаботился о том, чтобы всё, что думал о нём Фаенон в этот момент, выражалось исключительно злобным бульканьем. »‎ Если бы не Гиацина и её впечатляющее умение просить учителя сжалиться, он бы распутывался там ещё долго. Лежание на парнóй простыне с зачерпнутым в ноготь краем разволновавшейся подушки и меланхоличным тереблением торчащих из неё ниток устраивало не больше, конечно, мысли липли безобразно. Почему, всё же? И к Гиацине, и к Мидею что в той жизни, что в нынешней всегда относились на голову лучше, чем к нему, почему? Когда ему было столько же, сколько сейчас этому телу, он перед учителем выслуживался, как собака. Большая и глупая. И не помещающаяся в его умеющие быть широкими руки. А знал ли Мидей, почти размером с него самого, о такой проблеме? Никогда не ведал. Столько трясли, без толку, и половина чувств не покинула нутро, которому лучше было остаться заполненным только тошнотой. Своего рода адская смесь с физическим недомоганием и всплытый морок старого облепили горло, пропитали волосы потом. В дверь толкнулись. Поникший, горячий, ворочавшийся от неудобства, Фаенон моментально бодро подскочил, полагаясь на глупое желание слишком сильно. Комнату переступил Мидей, специально шумя посудиной, обычно покой больных он не нарушал, но Фаенону скорее хотел разрядить заунывную обстановку. — Ну что, герой дня? По самочувствию как? Держи, поешь. А то с каждой секундой лицо всё страшнее и страшнее. Фаенон кашлянул, не зная, как самому реагировать на чувство, схожее с разочарованием, которое ущипнуло его в ответ на появление здесь Мидея. — Я…э, да. Ты готовил? — мысль о стопроцентном положительном ответе немного стирала незнакомый привкус на языке, он даже улыбнулся. — Хах, закатай губу. Это целебный суп от учителя. Думаю, он неспециально окунул тебя в зачарованную воду. Все сильно позже узнали, что в неё стекли экспериментальные пробники учеников. Как раз после ухудшения твоего состояния, — одновременно и заступался за наставника, и ободрял друга юноша, не подозревая, что потушил в чужих мыслях огонёк некой веры, скинув из ведра сверху и навязчивые водоросли. «‎Почему он смог попросить Мидея, но не пришёл ко мне? Зачем он поступает так из раза в раз?»‎ — Да, он вредный, но не лишённый благородства, знал бы, не дал как минимум пострадать другим. Фаенон притих и остался таким до самого конца его визита. Как бы Мидей ни старался, Фаенон почему-то больше не мог смотреть на него так же, как раньше. » Этот пёс не помнил, как потревожил купание учителя, но имел смутное понимание, что точно приполз к нему лишь небольшое количество времени назад. Возмущались ли? Ругались ли? Лихорадка скомкала ясность пяти чувств, а взамен заново раскрыла бутоны равнодушия из той жизни. Собственная щека собирала капли с морозной груди, на ней же мокро путались светлые пряди волос учителя, длинных и всегда перекинутых набок. Его попытались оттянуть за волосы, а он только сильнее обхватил талию рукой и жалко прижался к отнятому увлажнённым носом. Раздался вздох. — Фаенон, да что тут забыл? Ползи обратно в кровать и спи. Тебе нужно отдыхать. Щекотка прошлась по груди Анаксагора — кончик вздёрнутого носа Фаенона чертил на коже глупые линии, пока он сам заспанно мотал головой. — Не уйду. Мне снится такой хороший сон. Он думал, что спит. — Ты был отчуждённым всю мою жизнь, — пожаловался едва возможным шевелением губ. Анакса слегка наклонил шею, чтобы лучше слышать его попытки что-то донести. — Мне следовало называть тебя Старейшина Анаксагор, потому что ты делал наши взаимоотношения учителя и ученика невозможными, непохожими на других. Ты упрямо высекал из моего когда-то доброго сердца ненависть, я и правда начал ненавидеть. Но есть кое-что, что я раньше не замечал или не хотел замечать в тебе… Фаенон бережно огладил указательным пальцем края большой ужасной раны, заполученной Анаксой недавно при укрытии Фаенона от когтей божества собой. В тот день они ещё целовались и давали свадебную клятву, пусть и фальшивую, как и поцелуй, но…Фаенон уже сильно бредил, чтобы понять, с чем он хотел сопоставить всплывшие воспоминания. — Ты не так отчуждён и не так уж и зол. Ты прячешься. В застывшем времени Фаенон пристроился на неподатливую грудь с новым удобством, удовлетворённо забываясь под шумное ускорение чужого сердцебиения. Он не вспомнит об этом ни утром, ни завтра. Ни послезавтра. Анаксагор не напомнит ни потом, ни многим позже. На самом деле всё бессмысленно. Противоречивые отношения, связывающие их уже две жизни, невозможно распрямить. …быстро.