Кошка и роза: история о войне и любви

      До следующего гран-при оставалось больше недели, а потому не было причин отказываться от приглашения на вечеринку друга. В конце концов, круг общения так мал, в нем столько лиц, которые приходят и уходят, а откажись один раз, другого может и не предвидеться.       В одиннадцать часов вечера Джордж переоделся в лёгкую льняную рубашку с короткими рукавами и самые обыкновенные шорты. Перед выходом он проверил, сочетаются ли его причёска и парфюм с мероприятием, и наконец, довольный собой, отправился в путь.       В этом сезоне Норрис завоевал множество подиумов и даже брал первое место, а победа в домашней гонке имеет для каждого пилота особенное значение, поэтому устроить вечеринку лишним не будет. Расселл, несмотря на расстроенные чувства, был не лишен способности открыть сердце своему другу и от души поздравить его. Более того он не имел ничего против таких мероприятий, как вечеринки. Плывя по течению под оглушительную музыку, можно ненадолго отвлечься от обыденности и одиночества.       Когда Джордж узнал в толпе Ферстаппена, его веки дрогнули.       Что ж, неудивительно. Ландо — их общий друг. Пусть Макс избегал светских сборищ, которые считал необязательными, его появление здесь вовсе не чудо. Что ещё более важно, хотя для Расселла вчерашнее последнее место в первой десятке было не самым лучшим результатом, пятое место, очевидно, не является для Ферстаппена поводом гордиться. Джордж всегда чётко различал победу в гонке и победу над Ферстаппеном. Теперь, когда они оба оказались неудачниками, ему вовсе незачем чувствовать себя неловко, встречаясь с Максом в приватной обстановке.       Свет сменялся, цвета смешивались, а в плотном воздухе витала атмосфера экстаза. Джордж полуприкрыл глаза, подчинил движение своего тела ритму электронной музыки и время от времени здоровался с проходящими мимо знакомыми. В остальном ничего достойного упоминания с ним не случалось. Эти лёгкость и непринужденность были полностью разрушены, когда он столкнулся с чьим-то крепким телом. Из этого сразу же можно полагать, что тот, в кого он врезался, отнюдь не был хорошенькой женщиной, иначе тело было бы мягким и благоухало. Впрочем, в таких местах сталкиваться с кем-то — дело обычное, ничего тут не поделаешь.       Сначала Джордж не разглядел лица напротив, но почувствовал запах.       Его тело пробудилось от знакомого феромона раньше разума, распознав в незнакомце того, с кем следует быть начеку. Расселл повернул голову, чтобы посмотреть, и был застигнут врасплох несколько глуповатой ухмылкой.       Ферстаппен зажал Расселла в угол.       Прямо сейчас было бы очень кстати, если прозвучит закадровый голос.       Ссора, возникшая в конце прошлого года, завершилась. В последнее время между ними всё было мирно, они даже обменивались добродушными насмешками и взаимными похвалами. Личные встречи для них были делом обычным.       Да, если бы рука Ферстаппена не потянулась, чтобы коснуться его поясницы. Джордж уточнил бы, что не через одежду, а ладонью к коже, подушечки пальцев легли на чувствительную впадинку, где сходятся поясничный позвонок и копчик, и нежно потерли, отчего у Джорджа стало покалывать кожу головы и подкосились колени.       В этой неразберихе Расселл очень старался разыскать признаки опьянения в лице и в глазах Макса, но от этого лишь усилилось ощущение, что выпитое им шампанское обжигает мозг, и жар распространялся на лицо, уши и даже шею.       Ферстаппен в паддоке был полон решимости и смелости всех победить. Кто бы мог подумать, что за пределами паддока Макс — безобидный жизнерадостный молодой человек?       У Джорджа начинала болеть голова.       Сейчас нельзя, не стоит вспоминать свою неудавшуюся подростковую первую любовь и неудачный первый сексуальный опыт, которые вместе составляли то переживание, что впору лишь навсегда отправить в небытие и никогда не вспоминать.       Другой герой этого переживания, похоже, был пьян до беспамятства, а его мозг и тело возвратились к тому состоянию, когда ему было шестнадцать или семнадцать лет, совершенно позабыв о том, в каких ужасных взрослых они оба превратились и сколько разрывов расставаний они пережили.       Подгоняемые Ферстаппеном, они были похожи на двух рыб, которые гонялись друг за другом и вдруг отплывали в разные стороны, постепенно ускользая в глухие уголки танцующей толпы, куда с трудом проникал свет. — Макс, помнишь, почему мы здесь? Помнишь, какой сейчас год? — Джордж опасался привлечь внимание окружающих к столь ненормальной сцене, а потому, даже несмотря на оглушительную громкость музыки, говорил очень тихо. А чтобы Ферстаппен его услышал, ему пришлось подойти так близко, что его губы почти касались чужой ушной раковины, обводя ее контур и опаляя дыханием. Джордж, казалось, не осознавал, что это действие больше похоже на нажатие на газ, чем на тормоз.       Ферстаппен не расслышал его старательных подсказок, и, по случайному совпадению, наклонил голову так, что его губы случайно мазнули по болтающему рту британца, мгновенно заставив Джорджа Расселла застыть в немом шоке, а Ландо Норриса — сделать неестественные движения, например, вскинуть руки, чтобы прикрыть рот и не издать ни звука. Ландо осмелился поклясться своей карьерой, что просто увидел в толпе высокую фигуру, похожую на Джорджа, и решил подойти поздороваться с другом, однако не был морально готов узнать такую ​​шокирующую новость.       Господи Иисусе! Макс Ферстаппен что, заигрывает с Джорджем Расселлом? Ландо ломал голову, пытаясь найти не слишком громкое слово, чтобы описать то, что Макс вытворял с Джорджем. Боже, почему Джордж не ударил за это Макса? Честно говоря, казалось, что им друг с другом хорошо, и не было похоже, что кто-то из них испытывает хоть малейшее нежелание такой близости.       Норрис чувствовал, что его мозг вот-вот откажет. Почему это случилось на его праздничной вечеринке? Может, в воздухе было что-то, сводившее людей с ума, из-за чего Ферстаппен принял Расселла за человека, с которым можно переспать? Хотелось вернуться в школу, на урок физики, который он никогда не слушал, и спросить учителя: могла ли космическая истина квантовой механики объяснить, почему Джордж был не против приставаний Макса?       Оптимистичный британец чувствовал, что вот-вот прольёт две дорожки слёз. Его радость была омрачена ужасом, и он в отчаянии подумал: вспоминая этот день в будущем, будет ли он думать прежде всего о себе как о победителе гран-при или о том, что узнал о «романе века» между Максом и Джорджем.       Очень редко Макс находил, что сказать, раньше Рассела, но на этом круге Ферстаппен временно захватил лидерство. — Ландо, это именно то, что ты увидел, — сказал он.       Джордж тут же отстранился. — Нет, Ландо, это не то, что ты подумал.       Норрис машинально улыбнулся: — Добрый вечер, Макс, Джордж, до свидания, пока.       За углом показалось несколько испытующих взглядов, и Джордж сразу же вырвался из рук Макса, который, впрочем, его насильно и не держал, что подтверждало, что на самом деле Джордж мог легко избавиться от него. — Ландо, между нами ничего нет. Ты же знаешь, Макс любит чудить, э-э... — словарный запас Джорджа был на пределе, но он толком не репетировал, как объяснить эту ситуацию друзьям. В конце концов даже в юности его отношения с Максом оставались тайной только между ними. Потом Джордж сказал: — О, Макс пьян, ему пора домой, прилечь.       Ферстаппен умело вписался в образовавшуюся нелепую и неловкую паузу, и, когда он сымитировал акцент Джорджа, возникло раздражающее чувство расслабленности. — Ну молчание — знак согласия. Я за, а причину вы поймёте позже. Я тут впервые. Есть тут запасной выход?       Норрис мысленно ахнул: «Ха-ха, а с чего это вы двое понимаете друг друга с полуслова? Почему я раньше об этом не знал?» Свои мысли он не озвучил, а смог лишь поднять руку и указать направление этим двум балбесам. «Уходите, уходите сейчас же, пожалуйста, просто свалите», — внутренне воскликнул Ландо.       Он ясно увидел, что, когда мужчины повернулись, чтобы уйти, рука Макса снова обняла Джорджа за талию. Джордж уже собирался сбросить с себя его руку, но Макс перехватил его ладонь. Расселл дважды попытался вырваться, и эта его борьба странным образом сочетала в себе грацию, красоту и самодеятельность. В конце концов они просто скрылись из поля зрения Ландо...       После того, как пламя отчаяния охватило всё вокруг, медленно рассеялся дым, и кое-что прояснилось.       Норрис вдруг осознал: погодите-ка, это значит, что пара «врагов-любовников», за которую все переживали — пара на самом деле? И кто, как не мудрый и отважный Ландо Норрис, был единственным в паддоке, кто знал правду? А знал ли кто-то ещё?!

***

      Если бы Ландо глядел на жизнь глазами Бога, то обнаружил бы, что есть еще с полдюжины людей, которые узнали правду раньше него, но поскольку эти люди так и не смогли получить веских доказательств, они отмалчивались.       Для Джорджа это была больная тема, а все воспоминания следовало унести с собой в могилу. Некоторые представители прессы и болельщики шутили о том, что Ферстаппену явно приглянулся Джордж, а тот об этом, конечно, знал, и знал с самого начала, но закрывал глаза.       Лет десять назад, когда они еще занимались картингом, Макс был быстр настолько, что, погонявшись с ним однажды, ты не забывал его уже никогда. С Джорджем они были знакомы: соперничали во время гонки, а в перерыве болтали на какие-то школьные темы, как все дети.       Ещё раньше Расселл смутно ощущал, что его мало привлекает картина создания семьи и рождения детей. Во времена, когда он рос, его страна раскалывалась в ожесточенных столкновениях между консерватизмом и плюрализмом, но сквозь образовавшиеся трещины проникал солнечный свет, и любой человек, оказавшийся в гуще разворачивающихся в стране событий, мог наблюдать множество вариантов романтических отношений. Это не значит, что Джордж полностью утратил интерес к ухаживаниям за хорошенькими девушками, и не значит, что он стал более склонен к однополым или платоническим отношениям. Ему просто хотелось обрести некое душевное спокойствие, хотелось заботиться и получать поддержку в ответ, а остальное неважно.       Позже многие восхваляли красоту его глаз, ясных, как драгоценные камни. В один из редких субботних вечеров, когда можно было просто развалиться на лужайке и отдохнуть, Джордж услышал фразу, произнесённую невнятно и с сильным акцентом: «У тебя очень хорошие глаза. Можно потрогать?»       Джордж с некоторым удивлением взглянул на своего соперника. Когда на голове не было шлема, у него было круглое лицо и круглые глаза. Нервное выражение лица придавало Ферстаппену напряженный вид, что совсем не вязалось с той властной аурой, которая окружала его за рулем. Не заключенный в стальной сплав конструкции карта, Макс оказался обычным мальчиком с нежным лицом и мягкими волосами.       Ну ладно! Джордж подумал про себя, что ему подобает быть великодушным джентльменом, поэтому сказал Максу: «Можно».       Макс, как и он, лёг на лужайку. Голоса взрослых и других подростков были далеко отсюда, а рядом — только свежий ветер и не угаснувшие отблески заходящего солнца.       Когда Ферстаппен приблизился, он не дотронулся глаз Джорджа.       Из-за инстинктивного избегания человеческого тела, он коснулся лишь губами века, этого тонкого слоя кожи, который был настолько прозрачен, что не мог даже спасти от ослепительного солнечного света и уж точно не мог не запечатлеть поцелуя.       Это и есть «потрогать»?       Если тебя коснулись губами, то значит ли это, что тебя «потрогали»?       Джордж был совершенно сбит с толку, да и Макс, впрочем, тоже. Когда они посмотрели друг на друга, то убедились, что это действительно был незапланированный и неожиданный инцидент. Запинаясь, Макс объяснил, что ему показалось, что глаза Джорджа показались ему чем-то вроде хрупкого предмета, с которым нужно обращаться бережно, поэтому он счел правильным прикоснуться к ним очень нежно.       Нынешний Джордж, наверное, сказал бы: «Что за бред!» Это неправильно, и маленький Джордж не должен был соглашаться на просьбу маленького Макса из сочувствия и ненужного благородства.       Только вот проблема в том, что это как снежный ком или вроде того. Если вырастешь на дюйм, то станешь на фут больше, а если прибавишь еще фут, то достанешь до небес.

***

— Что, смешно тебе? — Джордж стоял в стороне, скрестив руки на груди, и холодно наблюдал за Максом, который разражался громким хохотом.       С того момента, как они вернулись в гостиничный номер, Ферстаппен смеялся, как школьник, чья шалость удалась. — А тебе не кажется, что Ландо смешной? — сквозь смех проговорил Макс.       Джордж с трудом сдерживался, чтобы не улыбнуться. — Макс, ты только что чуть не устроил нам пиар-катастрофу эпических масштабов и еще и смеёшься?       Ферстаппен перестал улыбаться, и выражение его лица стало несколько подозрительным. — Думаешь, Ландо будет болтать?       Джордж не удержался и шагнул вперед, почти вплотную к Максу, пристально глядя в серо-голубые глаза, которые были совсем рядом: — Не уверен, видел ли это кто-нибудь ещё или сфотографировал ли, а ты думаешь, я переживаю только из-за Ландо? Иногда ты ведешь себя просто неразумно, ты беспределишь. Ферстаппен, я не хочу тебя обидеть, но вынужден напомнить: пожалуйста, следи за тем, что делаешь и говоришь; не сходи с ума, когда мы на людях... Что?..       В голове Ферстаппена хранилось одно из немногих важных правил, не имеющих никакого отношения к гонкам: когда Джордж начинает называть его Ферстаппеном, а не Максом, это означало, что шкала гнева Джорджа зашкаливает; а, когда Джордж называет его Максом Ферстаппеном, это означало, что директором профсоюза гонщиков уже составлено и ждет публикации замечательное эссе, полное сарказма.       Но поскольку они были наедине, Макс мог в полной мере проявить свои сильные стороны, отказавшись от слов и пустив в ход самый простой и эффективный способ совершить обгон на повороте и победить.       Просто прервать выступление Джорджа.       К тому же, то, что Макс сейчас сделает — это то, что он и намеревался сделать и что негласно одобрил сам Джордж. Да, конечно, он всё заранее понял. Макс Ферстаппен не всегда так щепетилен в вопросах, не связанных с гонками. Возможно, он никогда этого не признает, но сам это прекрасно знал.

***

      Гран-при, полный неприятных сюрпризов и несчастливого исхода для обоих, — прекрасный повод снова продолжить эту неправильную связь.       Когда Макс его поцеловал, Джордж чисто символически отступил на полшага назад, а, когда Макс догнал его, британец ответил на поцелуй с большей страстью.       Они не всегда были в правильном настроении, чтобы сделать это в подходящее время, или, скорее, понятие «правильного» не существовало между ними. Когда они впервые поцеловались, зубы Джорджа до крови прокусили нижнюю губу Макса. Это показалось Максу дурным предзнаменованием. В дальнейшем их поцелуи стали подвержены неприятным случайностям: они случайно прикусывали друг другу языки или, будучи околдованные похотью, оставляли неясные следы укусов на шее. На следующий день команда бросала на них странные взгляды.       Но до тех пор, пока их не заподозрят в том, что это они оставили друг другу следы, все будет хорошо.       Поцелуй — это прелюдия к увертюре, искра, поджигающая фитиль.       Когда Джордж потерял равновесие и упал навзничь, его сердце пропустило удар. Но он знал, что позади него должен быть диван или кровать, потому что человек, обнимавший его спереди, позволил бы им упасть только в том случае, если бы был уверен, что это безопасно.       На этот раз это была кровать, и на ней лежали презервативы.       Макс любил делать это, глядя ему в лицо, так он мог видеть изменяющиеся выражения Джорджа, стоило лишь только проникнуть глубже. Но Джорджу, напротив, не нравилось смотреть на Макса, и он прикрывал глаза тыльной стороной ладони, чтобы спрятаться от сосредоточенного, неудержимого взгляда любовника.       Джордж был весь соткан из противоречий. Когда они ссорились, Макс называл Джорджа такими словами, как «манерный» и «претенциозный». Однако этим Макс хотел сказать, что в каждом движении Джорджа всегда чувствовался особый темперамент, который неотделим от него самого. Конечно, в нём были и элегантность, а порой и тщательно продуманный показной стиль. Большую часть всё же составляла красота. Не та утончённая красота, которую хочется защищать, а та, от которой у Макса зудели зубы и возникало подсознательное желание сделать что-то, что привлечёт его внимание, пусть даже эта красота, чванливая и раздражающая, его злила.       Даже сейчас темперамент Джорджа никуда не делся.       То, как Джордж хмурился, всегда заставляло Макса подозревать, что он прекрасно всё переносит и просто пытается вызвать сочувствие, привычно изображая на лице жалостливое выражение.       В такие моменты Макс уже выучился делать наоборот. Он просто закидывал себе на плечи его ноги, длинные, как у модели, и, прежде чем Джордж успевал возмутиться, глубоко входил в него, а в ответ получал стон и пару непристойных восклицаний. Гортанный и негромкий стон вскоре превращался во влажный и тягучий хрип. Лицо Джорджа становилось красным, точно таким же, как когда он выбирался из болида после гонки. Конечно, сам Макс был такой же. Они мучили друг друга, но им это никогда не надоедало.       Когда Макс откинулся на спинку кровати, Джордж оседлал его и вновь опустился, туго сжимая изнутри, на член.       Молодое тело, охваченное огнём, не ощущало усталости, а только инстинктивно гналось за удовольствием. Макс глядел на то, как Джордж то поднимался, то опускался, покачиваясь на нём, напоминая волны и пшеничные поля, колышущиеся на ветру. Первое часто предвещает бурные и неконтролируемые чувства, в то время как второе связано с конечной целью — спокойствием и теплом.       Белая ухоженная кожа Джорджа блестела каплями пота, а влажные светлые волосы колыхались и прочерчивали в воздухе неровную линию. Словно не выдержав пристального взгляда, Джордж издал долгий, протяжный стон, похожий на беспомощный всхлип. Он наклонился так, чтобы Макс мог легко целовать его губы, ключицы, грудь или любое другое место, к которому любил прикасаться, а ритм толчков Джордж контролировал лишь силой своих бёдер.       В такие моменты они сливались в одно целое, их дыхание становилось одним на двоих, и сладкая и опьяняющая атмосфера на время устраняла разрыв между их затянувшимися противостояниями и конфликтами, не позволяя ни одному из них думать ни о чем, кроме того, что происходило сейчас.       Сладость наслаждения скрывала собой нервно-паралитический яд, который, проникнув в организм, усыплял бдительность, заставляя Джорджа забыть, каким опасным парнем был Макс.       Первый оргазм обычно достигался Джорджем. Ему не нравилось устраивать сцены, но при этом он в полной мере отдавался чувству. Макс всегда намеренно не сдерживался. Когда сперма Джорджа пачкала его руки и мышцы живота Макса, Макс отстранялся, стягивал презерватив, завязывал его в узел и бросал на пол.       Кроме Макса, наверное, никто в мире не знал, что тело Джорджа порой невероятно чувствительно. В отличие от простого оргазма, венчавшегося исключительно эякуляцией, этот тип оргазма, который в основном вызывается стимуляцией простаты, вызывает ряд замечательных и длительных химических реакций в организме Джорджа. Если прибегнуть к неуместной метафоре, это как гоночный болид, которому нужен прогревочный круг. Когда шины нагреются, вся машина словно оживает и движется быстрее и резче.       Чтобы Джордж настроился на нужный лад, требовалось в качестве запала сперва его раздраконить, а затем целовать и ласкать так, чтобы он расслабился и открыл своё тело Максу. Чтобы испытать первый за ночь оргазм, нужно было несколько раз сменить позу и создать такую обстановку, в которой Джордж будет чувствовать себя хозяином положения.       И хотелось, чтобы таких моментов было побольше...       Максу оставалось только вновь войти в этот тугой горячий рай, лаская и рисуя круги на мягкой, слегка выпуклой плоти, прежде чем Джордж очухается и вернет себе здравость рассудка. Джордж в это время лежал на боку. К тому времени, как он осознал вторжение, Ферстаппен уже прорвал его и без того хлипкую защиту. Джордж смог лишь наотмашь ударить Макса по запястью тыльной стороной руки, но раздражающие толчки не позволили ему мобилизовать все свои силы. Поза значительно ограничивала телодвижения, да и Максу было тесно, но всё же не так, как Расселлу.       Оба очень быстро отвердели, а это означало, что даже для Джорджа, временно утратившего силы, Макс неплохо справлялся. Напротив, привыкнув к его телу, Макс иногда делал это очень хорошо, точно так же, как он преуспевал в гонках.       Момент выхода из поворота, вход в апекс...       Чёрт, о чем он думал?       Горячее и влажное прикосновение к позвонкам подсказало Джорджу, что язык Макса скользит по впадинке, оставляя мокрые следы. Непреодолимое покалывание распространилось по позвоночнику к конечностям и костям, смешавшись с острым и жарким удовольствием, поднимающимся из низа живота, и поднялась волна, способная накрыть с головой.       Они ненадолго отстранились друг от друга, Джордж повернулся, перекинул ногу через талию Макса, и, когда Макс снова вошел в него, они нашли губы друг друга и жадно поцеловались. Кажется еще, чьи-то пальцы зарылись в чьи-то волосы, нежно наматывая и лаская пряди, так любовно, как описывают любовь в псалмах.       Страстные стоны и вздохи тонули в ещё более страстных поцелуях, Джордж мог лишь инстинктивно произносить какие-то односложные слова. Когда он звал Макса по имени, его голос звучал так интимно, что по позвоночнику пробегали мурашки. Если бы не такие моменты между ними, даже сам Макс забыл бы, что они, будучи подростками, целовались в темной раздевалке, и один из них произносил имя другого в сбивчивом и суматошном ритме ударов сердца именно так, а не вежливо и учтиво, стандартно и шаблонно, цинично и саркастично, как делали это повзрослевшие Джордж и Макс.       Прошло много лет, но ни один из них так и не принял то, что в юности они были всего лишь соперниками по картингу. В лучшем случае их можно назвать просто знакомыми.       Горечь, негодование, необъяснимый гнев и любовь на грани ненависти — они, словно лава, бурлили в сердце Макса.       Он не мог ни сказать, ни осмыслить, ни выразить эти чувства.       Когда Джордж содрогнулся и сжал его изнури, Макс уткнулся головой в изгиб его шеи, тесно-тесно прижавшись к его телу.

***

      Когда Джордж просыпался в беспорядке комнаты, его выражение лица выглядело отнюдь не добродушно, ведь требовалась немалая сила воли, чтобы сдержаться и не подсчитать количество завязанных презервативов. Зачинщик сего улыбнулся ему без всякого чувства вины, вид у него был совершенно невинный, однако это не было правдой. — Я помню, мы договорились, что этот вопрос касается только нас. Макс, сегодня ты перешёл черту.       Ферстаппен посмотрел на него широко раскрытыми глазами. Джордж поклялся, что не хочет понимать взгляд Макса, но он так и говорил: «Ты без одежды, лежишь в моей постели и вспоминаешь старое?» Расселл отвернулся, пытаясь скрыть румянец на щеках. Даже ему было бы неловко, если бы его обвинил человек с такими глазами.       Но Ферстаппен промолчал, и молчание продлилось так долго, что Джорджу пришлось обернуться и посмотреть на него. — Я видел Ландо, — сказал Макс.       Эта фраза казалась бессмысленной, но Джордж её понял. Похоже, Макс увидел, как Ландо идёт к ним, и сделал это намеренно. Джордж не хотел вникать в мотивы Ферстаппена и теперь был в ужасе от того, что тот ему всё объясняет. Он просто хотел обещания больше не переходить черту. Что касается сегодняшнего эпизода, то изначально Джордж планировал оставить всё как есть. — Дай-ка подумать над твоим термином «пиар-катастрофа эпических масштабов». Даже если Ландо — друг, то то, что он увидит нас вместе, повлияет на твой безупречный, вылизанный и чистый образ.       Джордж нахмурился. По какой-то причине ему показалось, что тон Ферстаппена был неправильным. В следующий момент Макс пожал плечами: — Ладно, я разберусь.       Расселл не успел его остановить. Макс вытащил из-под кровати телефон и отправил Ландо сообщение: «Эй, дружище, это был прикол. Ты понял?»       Игнорируя разрастающуюся тревогу, Джордж сказал: — Что ж, договорились. Это больше не повторится. — Не повторится, я обещаю.

***

      Что касается отправленного сообщения, то много времени спустя, на теплой частной встрече киберспортивного квартета и Гасли, когда наконец появился призрачный шестой игрок Ферстаппен, Норрис страстно рассказал всем совершенно новую версию истории.       А случилось это потому, что в последующем уикенде взгляд Ландо, когда он смотрел на Макса и Джорджа, был очень странным, а то, как подёргивались мышцы его лица от попыток сдерживать смех, быстро привлекло внимание Леклера.       Ландо тогда не подозревал, что Леклер был тем третьим, у кого не было веских доказательств, но было понимание. Шарль был свидетелем почти всего процесса этой затянувшейся войны, и потому ему пришлось разыграть этот спектакль по-своему. Персонаж Макса там развивался и рос с каждым годом, Шарлю даже хотелось сказать, что с него хватит, надоело быть скучным NPC. Кстати, неужели никто никогда не задумывался, почему Ферстаппен и Расселл, чьи круги общения часто пересекаются, ведут себя как совершенно незнакомые люди? Есть ли вероятность, что его энтузиазм по поводу продвижения фандома расстаппена ничего не стоил?       Ладно, мы отошли от темы. Ландо не выдержал расспросов друзей и наконец поведал Шарлю и остальным, мол, у него есть два друга, отношения у которых то хорошие, то плохие; они частенько скандалят, но по какой-то непонятной причине очень скоро мирятся. Он видел, как эти двое флиртовали в ночном клубе, а потом исчезли, видимо, выяснять отношения. После чего около четырёх утра один из них внезапно объявился и сказал, что то, что случилось на вечеринке — «прикол».       Леклер сперва поднял брови, затем слегка приоткрыл рот и наконец не смог сдержать смеха. Вдоволь насмеявшись, он сказал: «Похоже, перед тем, как отправить сообщение, этого твоего друга задушил галстуком другой твой друг».       Услышав это, Джордж помрачнел, но поджал губы и промолчал. Макс ухмыльнулся и, как обычно, сделал невинный вид. А Норрис, Леклер, Албон и Гасли скучковались, словно четыре школьницы, готовые разразиться гиеньим гоготом.       Ну и друзья! Просто прелесть!

***

      Казалось, что когда отношения между ними устаканились, то и гонки проходили спокойнее.       На следующем гран-при Ферстаппен завоевал ещё один трофей этого сезона, Джордж поднялся на подиум, заняв третье место, а между ними оказался все тот же Ландо. Когда Норрис вошёл в комнату отдыха, Макс и Джордж стояли рядом почти плечом к плечу и тихонечко переговаривались. Хотя в душе Ландо знал, что в таких случаях они обыкновенно обсуждают только гоночные вопросы, теперь он был тем, кого называют «жирухой-яойщицей»: он глядел в спины соперников и видел там намёк на интрижку.       После того, как Ландо вошел, Джордж и Макс выпрямились и встали чуть поодаль друг от друга. Затем все трое завели приятный и дружеский разговор о только что завершившейся гонке, но каждый из них по глазам другого понял, что больше всего им хочется поговорить о другом. — Ландо, что бы ты ни хотел спросить, не спрашивай, — начал Джордж. — Пожалуйста, перестаньте испытывать мою способность сдерживать смех, — ответил Ландо. — Не смотрите на меня, я не знаю, что сказать, — сказал Макс.       Постгоночное интервью завершилось дружным смехом. Уходя, Ландо улыбнулся и принял приглашение Макса полететь в его самолёте. Раньше Норрис не придавал этому большого значения, но на этот раз он внезапно ощутил холодок на затылке. Он повернул голову и увидел, как Джордж смотрит на него с полуулыбкой, а его глаза холодны, как лёд.       Все знали, что Джордж не попросит, а Ферстаппену неинтересно играть роль хорошего парня. Норрис вжал голову в плечи и проглотил вопрос «хочешь с нами?», который в следующую секунду мог поставить его жизнь под угрозу. Будучи другом для обоих, Ландо прекрасно понимал, что, хотя эти двое, казалось, не выносят друг друга, на самом деле умели ладить. Поскольку меж ними не было ненависти, которую нельзя было бы разрешить, настало время недоумевать: с каких это пор атмосфера между ними стала такой... невыразимо неловкой и странной?

***

      Следующее гран-при — последнее перед летним перерывом. За исключением двух молодых пилотов из команды McLaren, пожалуй, никто не мог быть по-настоящему спокоен.       В гонке Макс стартовал с поул-позиции, а Джордж финишировал четвёртым. Стартовый отрыв между ними был невелик.       Комментаторы и СМИ описывали гонку как битву между Расселлом и Ферстаппеном. Каждое преследование и обгон были подобны шёлковой нити, что, обвившись вокруг шеи соперника, вызывала удушающее чувство подавленности.       Несомненно, это была отличная гонка, и никому не суждено было остаться одиноким после ее окончания.       Именно Ферстаппен взял первое место, спасая свой «удручающий» коэффициент конверсии поул-позиций. Итоговое место Расселла совпало с его стартовым. Он уступил двум пилотам McLaren несколько секунд и не попал на подиум.       СМИ высоко оценили тот факт, что, не имея абсолютного преимущества в машине, гонщик, который когда-то демонстрировал устрашающее доминирование, наконец-то вернул свою превосходную форму в середине сезона, но в то же время журналисты не стеснялись с большим энтузиазмом вникать в слова Макса и Джорджа о друг друге. В конце концов, в какой-то момент Расселл лидировал в гонке, но после пит-стопа для замены шин ему так и не удалось отыграть потерянную разницу во времени.       Джордж с невозмутимым видом поздравил Ферстаппена и произнёс длинную, безупречную речь, сказав, что борьба прошла в рамках правил и что было лишь несколько незначительных инцидентов и наездов.       Как всегда, ответ на первый взгляд был бесхитростный, и репортеры всё же учуяли нечто, из чего можно поднять шумиху.       В ответ Ферстаппен заявил, что не может отрицать, что Джордж проехал сегодня отличную гонку и продемонстрировал талант и мастерство, которые заслуживали уважение, и что, может быть, он бы зауважал Расселла еще больше, если бы тот не был так увлечён пространными речами и так называемыми правилами, которые вкупе создают ауру правильности и невинности.       На этот раз их не вызвали в маленькую чёрную комнату, и никто не был наказан, поэтому одни наблюдавшие за этим спором посчитали, что Расселл был скользок и лицемерен, а другие — что Ферстаппен слишком высокомерен.       Узнав об ответе Макса, Джордж более не мог сохранять благопристойную улыбочку. Голова раскалывалась от боли. Не было никакого смысла устраивать шоу. Джорджу было невдомек, отчего Макс так упрям. Джордж никогда не говорил с ним о найме пиарщиков, но, если бы у Ферстаппена хватило ума это сделать, Расселл счёл бы должность его PR-консультанта одной из самых неблагодарных и изнурительных работ в мире.       Поскольку Ферстаппен своенравен, его слова и действия были совершенно необъяснимы и непредсказуемы.

***

      Наступил летний перерыв. Джордж не чувствовал ничего, кроме усталости.       Он вспомнил единственную ссору между ним и Ферстаппеном, которую можно было бы назвать разрывом. В то время Макс уже сделал себе имя в Формуле-1, а Джордж, стремясь закрепиться в гоночном мире, пытался зарекомендовать себя везде и всюду. Тогда у них почти не было возможности видеться. Обстоятельства довлели над Джорджем, так что тот едва переводил дыхание. За поддержкой он обратился к своему парню, но Ферстаппен, вступивший в новый этап своей жизни, не нашёл для него слов, да и сам Джордж не сумел разделить новые переживания и чувства Макса.       На самом деле с этапом, который для Джорджа стал препятствием на пути, Ферстаппен даже не сталкивался. Он просто ловко его перескочил.       Впоследствии, несмотря на то, что несколько лет спустя Расселл всё же появился в Формуле-1, их отношения оставались натянутыми. Возможно, именно с того момента эти двое, будучи гонщиками одного поколения, выросшими вместе в одну эпоху и имевшими во многом пересекающиеся круги общения, оказались неупомянутыми в рассказанных друг другом историях, став недостающим кусочком в пазле.       Что касается их нынешних отношений, включая редкий секс, Джордж не назвал бы их интимными или романтическими. Его усталость вовсе не была вызвана тем, что Ферстаппен из-за этой связи не стал к нему более благосклонным в плане публичных заявлений, да и никто не стал бы питать чрезмерно оптимистичных ожиданий от этих нездоровых отношений. Джорджу просто пришлось признаться самому себе, что он совсем не понимает Макса.       С момента их знакомства до настоящего времени прошло более десяти лет. Они знали друг друга дольше, чем не знали вообще. Минули дни: Джордж сожалел, злился, плакал, спорил, а теперь осталась только усталость.       А во время ссоры Макс заявил, что в следующий раз не забудет взять с собой салфетки!       Вспомнив об этом, Джордж против воли прослезился. Он, конечно, мог больно уколоть Макса, но не имел на это никакого намерения. Впрочем, он всё равно живой человек из плоти и крови. Неужели Ферстаппен не мог предположить, что эти ядовитые слова, родившиеся из основательного понимания Джорджа и точно задевающие его слабые места, не причинят ему боли?       Единственное, что могло хоть как-то утешить Джорджа, — это то, что друзья по-своему поддерживали его. Джордж был тронут тем, что Шарль долго говорил с ним на иностранном языке, который еще не до конца освоил, хотя это не помешало Леклеру в тот же вечер поставить лайк новому фан-арту по расстаппену.       Летний перерыв — время сплетен. К сожалению, интерес прессы и общественности к Джорджу и Максу не угас. Расселл чуть не выбросил свой телефон из окна, когда пролистал статью, описывающую их как токсичных любовников, которые словно находятся во взаимном абьюзе и без конца воюют, но при этом не могут оторваться друг от друга.       Статья вышла на новостном сайте BBC, и что ещё хуже, автор взял интервью у Ландо, который, услышав вопрос «как думаете, могут ли токсичные романтические отношения между Расселлом и Ферстаппеном оказаться реальностью?», радостно рассмеялся. По словам автора статьи, Норрис сказал: «Ха-ха, прежде всего, я должен прояснить, что, хотя я очень люблю Макса и Джорджа, я не испытываю никакой романтической любви ни к одному из них. Что касается отношений между ними, я не знаю, есть ли они, но надеюсь, что есть, ха-ха-ха...»       Проверить подлинность приведенных выше вопроса и ответа невозможно, но Джордж решил, что это сделано исключительно для того, чтобы насолить ему. Как Ландо мог усмотреть хоть какой-то намёк на его с Максом «романтические отношения», учитывая их нынешнюю вражду? Боже, да тут нужно владеть недюжинной проницательностью!

***

      Будучи подростком, после расставания с Максом Джордж целый год избегал общения с ним.       И вот теперь, Джордж, которому было уже за двадцать и который физически и морально был истощен, вдруг получил от Макса предложение встретиться и поговорить. И Джордж согласился.       После того, как в течение нескольких дней Расселл подвергся бомбардировке шутками со стороны своих друзей-приколистов, он почувствовал, что полностью утратил чувствительность ко всему, что связано с Максом. В конце концов Джордж спросил ребят, хватит ли у них смелости вот так же дёрнуть Ферстаппена за гриву. Это была довольно зловещая метафора, ведь Макс почитал себя похожим на льва. — Он хотя бы шутки понимает, — буркнул Ландо.       Что ж, Джордж решил покончить с этим делом до конца летнего перерыва. Перед встречей он гадал, наденет ли Ферстаппен футболку Red Bull, но, к счастью, тот этого не сделал. На нём не было даже дорогих фирменных часов, а только солнцезащитные очки, и он явился к Джорджу точно в уговоренное время, ведя себя очень по-домашнему.       Здесь никого, кроме них, не было, так что им не пришлось натянуто улыбаться и пожимать друг другу руки, прежде чем перейти к делу. — Макс, надеюсь, на этот раз мы сможем по-дружески, мирно и откровенно поговорить о недопонимании, которое возникло между нами. Как соперники, которые большую часть года проводят в паддоке, мы не должны постоянно создавать такие... — Если ты хочешь поговорить об этом, то этот разговор бессмыслен, — невежливо перебил Джорджа Макс. — Бессмыслен? А что тогда имеет смысл? — Джордж чуть вздернул подбородок, его взгляд был остр и холоден. — О, ты хочешь, чтобы мы сейчас подрались, как два подростка на улице?       Удивительно, но Макс не рассердился, услышав это саркастичное замечание. — Может быть. Это веселее, чем красивые слова, которые ты говоришь журналистам и FIA. — Да что с тобой не так? Макс, моему терпению есть предел. Ты же знаешь, это был инцидент! Не говори, что не видишь разницы. Если тебе нравится давать сплетникам повод судачить, а твой пиар-менеджер и оргкомитет этому рады, не втягивай меня. — Джордж, я признаю, что сделал это нарочно, но ты же прекрасно знаешь, что меня бесит, когда ты так говоришь.       Джордж был ошеломлён. Он никогда не сомневался в уме и проницательности Макса, но почему Макс был так уверен в том, о чем даже он сам не догадывался? — Видишь, вот в чём разница между нами. Я признаю, что сделал тебе, и свои мотивы, а ты — нет, — слова Макса прозвучали, как те, что пара, готовая развестись, неизбежно произносит перед психологом на последнем, отчаянном сеансе. Но в его голосе слышалось лишь разочарование, без лишних обвинений. — Ты можешь посмотреть мне в лицо и прямо всё сказать. Неважно, обидно мне будет или нет. Мы можем всё исправить. Джордж, меня очень бесит, когда ты меня игнорируешь, избегаешь и относишься на отъебись.       Джордж был совершенно уверен, что у него в голове накопилось много готовых фраз, чтобы опровергнуть слова Макса, но совесть мешала ему это сделать, потому что слабенький голосок в его душе подсказывал ему, что Макс говорит правду.       Макс придвинулся к нему, и теперь они сидели рядом на одном диване, что, конечно, не соответствовало понятию нормальной социальной дистанции, но сейчас это не имело никакого значения.       Джордж вдруг вспомнил кое-что, что Макс уже говорил когда-то давно, но под нахлынувшей то время волной общественного мнения Джордж не уделил этому внимания.       Все последующие события и их интерпретации отклонялись от изначальной сути проблемы, а Макса каждый раз больше всего злило нечто совершенно незначительное. Дело было не в уже отъезженных гонках, а в том, был ли Джордж с ним честен и готов ли он встать на сторону тех, кто был ему дорог, как всегда делал Макс.       Но Джордж не Макс, и никогда им не станет. Наверное, в этой жизни им никогда не удастся прийти к абсолютному согласию, и это станет для них бесконечно долгим и мучительным перетягиванием каната.       Мир за пределами паддока был огромным водоворотом. То ли случайно, то ли по воле высших сил всё, что касалось Джорджа и Макса, неизменно поднимало огромные волны. Но на самом деле всё это было неважно, совсем неважно: сплетни схлынут, реальными останутся лишь наблюдающие за Джорджем глаза.       А с настоящим всегда придёт боль. — Макс, тебе не кажется, что ты просишь слишком многого? — сказал Джордж. — Ты вечно выдумываешь оправдания, — он наконец немного оживился и разрушил атмосферу сентиментальности, от которой у него вот-вот навернулись бы слёзы. — У нас не те отношения, и я не обязан тебе отвечать.       Проклятье! Разговор стремительно тёк в то русло, из которого Джордж уже не мог выбраться.       Макс рассмеялся. — Ты мне нравишься, когда говоришь прямо.       Джордж хотел было сказать: «Хватит ржать! Ты выглядишь очень глупо, когда смеёшься, прям как толстолобик, который кажется хоть немного симпатичным только издалека». Но его мозг, похоже, уловил только первые несколько слов, сказанных Максом, и это не вина Джорджа, ведь Макс сделал акцент исключительно на первой половине предложения. — Джордж, я думаю, пришло время изменить наши отношения, — сказал Макс.