Размечтался

По острову разливалось утро. Небо было такого яркого синего цвета, какого никогда не бывает над Шанхаем. Стрекотали не успевшие еще охренеть от жары маленькие гекконы, которых Цинсюань безуспешно пытался поймать вот уже десять дней. Хэ Сюань ценил личную свободу и потому в этой вакханалии не участвовал принципиально. Опять орали долбаные майны, но он уже даже привык. И, да — выяснил их название. Спасибо Яньцзы и ее гринписовским познаниям. К тому, что из его тарелки жрут все — Цинсюань, птицы, даже обезьяна забралась однажды — он привык тоже. Вода уже горела серебром, но все еще сохраняла приятную свежесть, которая к обеду всегда деградировала в состояние нагретой ванны. Цинсюаню, кстати, нравилось — он мог дрейфовать на круге в этом кипятке часами, не замолкая ни на секунду. Тогда Хэ Сюань вспоминал, что он вообще-то интроверт и спешил закрыть рот болтуна глубоким поцелуем. Потому что любил тишину, разумеется. Хотя она теперь была редким явлением в его замкнувшемся на две неделе мире. Прямо сейчас Цинсюань сидел на краю бассейна, болтал в воде длинными и по-прежнему почти белыми ногами и увлеченно рассказывал Хэ Сюаню, почему несколько лет назад так отчаянно стремился заполучить Сяо в геншин импакт — о, удивление! — все потому, что тот напоминал ему Хэ-сюна — и сколько усилий он приложил, чтобы тот, наконец, оказался в его коллекции. Раньше подобное бы вывело его из себя в два счета, но сейчас он ловил себя на странном ощущении счастья, которого никогда с ним прежде не случалось. Мир не бесил. Корабль не шел ко дну. Было просто хорошо и ничего не хотелось менять. Пока Цинсюань болтал — ногами и языком, Хэ Сюань плавал кругами, как учуявшая жертву акула, готовящаяся к броску. Колени Цинсюаня манили его, как хищника — свежее мясо. Хотелось наброситься на них, но он выжидал. Если не дать ему договорить, он продолжит нести эту чушь даже с членом в заднице, а этого Хэ Сюань точно не выдержит. Во-первых, он не фанат болтовни в процессе, во-вторых, компьютерные игры — вообще не его тема. Увлечение для инфантильных дебилов и избалованных детей, которым некуда девать время и деньги. Вот плавание — другое дело. Хэ Сюаню нравилось делать широкие гребки, меняя стили и направление движения, нравилось нырять, погружаясь с головой в толщу воды: та приятно обнимала тело, трепала чуть отросшие волосы, закрывала своими пальцами уши, превращая болтовню Цинсюаня в белый шум. Возможно, в прошлой жизни он был обитателем морского дна? Осьминогом там. Или зубастым драконом. Или пестрым карпом, готовым жрать целыми днями. Пиздец. О чем он только думает. Звонкий смех Цинсюаня достиг его слуха даже в воде, возвращая в реальность. Хэ Сюань вынырнул, отряхнулся, как мокрый пес, и повернулся на голос. Слабенький ветерок принес легкий аромат солнцезащитного крема — кокосового и сладкого, как кожа, на которую он был нанесен. Загара Цинсюань боялся, как средневековый горожанин чумы. В комплекте к spf-у шла панами с огромными полями, лонгслив из лайкры и длинные шорты. Хэ Сюань такого не понимал — сам он почти сразу покрылся гордой бронзовой патиной побывавшего на море человека. — Я тогда просадил столько денег, что дагэ забрал у меня карту, — весело щебетал Цинсюань, — к счастью, у меня были и личные сбережения, — он подмигнул, как бы намекая на происхождение доходов, которые теперь были ему не доступны. От упоминания бывшего хобби Цинсюаня, член Хэ Сюаня бодро уперся в ткань плавок, а рот наполнился слюной, как у сраной собаки Павлова от звука метронома. — Иногда даже скучаю по Повелителю Ветров, — хихикнул Цинсюань, кокетливо поводя плечиком в белом рашгарде с цветущей веткой сакуры на рукаве, от которой по всему полотну разлетались маленькие розовые цветы. — Неужели, — видно, лицо у него было пиздец говорящее, потому что Цинсюань тут же замотал головой, как бы отказываясь от сказанного. — Ну, знаешь… немножко скучаю, — уточнил он и хлюпнул трубочкой, сделав слишком большой глоток клубничного смузи. От шапки белых сливок остался едва заметный след — ее Цинсюань слизывал всегда в первую очередь. — Но теперь у меня есть Хэ-сюн! Он в сто раз лучше любого Сяо! Нихрена себе заявочка. Хэ Сюань не то, чтобы считал, что он у кого-то есть или может быть. Кроме того, непонятно было, радоваться такой высокой оценке или плакать, что его любимый — ребенок со стажем. — В сто раз, да? — Хэ Сюань прищурился, в два сильных гребка подплывая ближе. Дразнить Цинсюаня было особенным видом удовольствия. — Ну, может, в девяносто девять… — Цинсюань заулыбался и взбрыкнул ногами, окатив Хэ Сюаня водой. — Ты даже не представляешь, как я радовался, когда он мне выпал! Я тогда четыре месяца каждый день копил примогемы, выбивал квесты, донатил по чуть-чуть… — По чуть-чуть? — Хэ Сюань предпринял новую попытку подобраться к Цинсюаню, но тот со смехом отдернул пятку. — В день и правда было по чуть-чуть, — заядлый геймер развел руками и улыбнулся самой невинной улыбкой, — просто ежедневно… Вот же хитрая лисица. Иногда Хэ Сюань понимал Ши Уду. — А когда Сяо наконец выпал, я орал так, что сорвал голос! Реально! Хэ Сюань знал. Он видел запись той игры, как и все другие эфиры, но ни за что не признался бы в этом Цинсюаню. Уж лучше умереть и двадцать четыре на семь слушать его болтовню в аду. — Но я был так рад! У меня уже был Венти, так что мне казалось, что так мы будем вместе хотя бы в игре, — Цинсюань улыбался, не замечая двойного дна в своих словах, зато сердце Хэ Сюаня сжалось — не было никакого смысла в запоздалых сожалениях, но они приходили, иной раз грозя погрести под своей мутной толщей. — Венти это мое альтер эго! — пояснил на всякий случай Цинсюань, будто можно было не понять, и его радостный голос был словно якорь, возвращающий в реальность. — А Сяо… о-о-о! Это прям ты, Хэ-сюн! — интересно, от улыбки можно получить травму? Он переживал за лицо Цинсюаня. — Такой весь мрачный, с копьем, в черных рукавичках… — С копьем, — хмыкнул Хэ Сюань, цепляя взглядом румянец на скулах Цинсюаня, вспыхнувший, как только тот осознал, как это прозвучало. — С другим копьем! — Цинсюань рассмеялся, но щеки горели алыми пятнами даже сквозь слой белого крема, которым тот густо мазал лицо. В глазах мелькнуло редкое смущение. — Разумеется, — Хэ Сюань, наконец, подплыл ближе. Приподнял влажный край шорт. Положил ладонь на колено, чуть сжимая. Прихватил зубами нежную кожу над ним. Сильно, безжалостно. Цинсюань вскрикнул, и Хэ Сюань поспешил прижаться к следу губами, обвести языком оставшиеся впадинки. Когда Цинсюань одевал шорты, Хэ Сюань терял голову. Честно сказать, еще со школы. — Хэ-сюн, — в голосе не было ни фэня упрека, Цинсюань сам подтянул штанину повыше и вплелся тонкими пальцами в волосы на его макушке. — Где твоя кепка? Солнце тут очень активное. Цинсюань пошарил рукой за спиной и водрузил Хэ Сюаню на голову черную бейсболку, сперва прополоскав ту в воде. Наверное, стоило сказать «спасибо», но Хэ Сюань только фыркнул и снова прижался губами к нагретой солнцем даже сквозь ткань коже. Коленки были острые и оттого еще более соблазнительные — их хотелось вылизывать широкими движениями языка, чертить круги острым кончиком, гладить губами. Съесть, словно два шарика ванильного мороженого. А еще — добраться до бедер. Хэ Сюань скользнул влажными ладонями в широкие штанины, поднимая те выше. — Хэ-сюн, — выдох сквозь приоткрытые губы, — пойдем в дом… — Нет, — сегодня у Хэ Сюаня был план, и он не собирался от него отступать. Сжал под водой тонкую лодыжку и подтянул Цинсюаня ближе к краю. — Ладно, — тот привычно сдался без всякого боя, послушно подвинулся навстречу, и эта покорность заводила даже сильнее, чем его пломбирные колени. Губы двинулись выше, клеймя поцелуями — не сильно, не до синяков, а только до бледно-розовых следов, напоминавших цветом соски Цинсюаня. За эти дни его кожа и так превратилась в шкуру леопарда везде, где было не видно. И где было — тоже. — Хэ-сю-ю-ю-юн… — Цинсюань шумно вдохнул и шорты у него заметно встопорщились, не в силах скрыть нарастающее возбуждение. Член Хэ Сюаня отозвался болезненным спазмом — Цинсюанем хотелось овладеть немедленно, но Хэ Сюань не спешил. Тот и так принадлежит ему, он получит все, что захочет и столько раз, сколько пожелает. Сейчас он должен позаботиться о Цинсюане. Когда Хэ Сюань стоял, воды ему было примерно по грудь, так что он мог с удобством расположить белую, как нефрит, ногу на своем плече, а после пуститься в экспедицию по голени. Метод — жадные, но неспешные поцелуи. Цель — исключительно наслаждение. Стонами, долетающими сверху. Гладкостью кожи, осязаемой губами. Чувством обладания, накрывающим с головой. Вторая ступня уперлась в другое плечо, погладила своим плавным изгибом черные щупальца. Однажды Цинсюань точно доиграется, и Хэ Сюань устроит ему резиновые тентакли. Японцы, конечно, извращенцы, но с фантазией. — М-м-м, — сквозь стекла по-черепашьи огромных очков Хэ Сюань видел зажмуренные веки. Цинсюань любил, когда его целуют. Казалось, даже пальчики на ногах у него были невероятно чувствительными. Кстати, о них — Хэ Сюань прижался губами к каждому, обвел носом мягкую пяточку и снова вернулся поцелуями выше. Выше. Еще. Целовать сквозь мокрую, грубую ткань не хотелось, но он целовал. Поднимался по мятным складкам с белой окантовкой, пока не достиг своей цели. — Хэ-сюн, — пальцы сжались на бортике, бедра сами собой раскрылись шире, попка скользнула ближе к краю. От этой готовности отдаться в любой момент, в любом месте у Хэ Сюаня всякий раз перехватывало дыхание и сердце заходилось в безумном ритме — не один он утопает в волне безудержной страсти, но оба они давно достигли дна и не желают всплывать. — Нас увидят… — Кто? — ладони легли на резинку, потянули, не раздевая, но выпуская тут же развернувшийся во весь рост молочно-белый член с нежно-розовым навершием. Словно эскимо окунули в клубничный сироп. Хэ Сюань невольно облизнулся. — Уборщица, — Цинсюань застонал и откинул голову назад, когда кожи коснулись прохладные после воды губы. Едва-едва. Целомудренно почти. — Похер, — Хэ Сюань слизнул выступившую каплю, пощекотал кончиком языка маленькую дырочку, словно требуя добавки, обхватил головку губами и плавно двинулся вниз, погружая член в рот. Цинсюань заскулил и повернул кепку на голове Хэ Сюаня козырьком назад, нежно заправив выбившиеся пряди под ее край. Удивительно, как Цинсюань умудрялся быть заботливым даже в такие моменты. Будто это было для него естественно, как дышать. Хэ Сюань так никогда не умел. Уткнувшись носом в гладкий лобок, он медленно двинулся в обратный путь, попутно лаская ствол языком. Член у Цинсюаня был совершенно конфетным — не слишком большим и идеально красивым — его хотелось держать во рту и катать из-за щеки за щеку, как яблочный чупа-чупс в детстве. Яблочные были у Хэ Сюаня любимыми. Цинсюань знал и всегда держал в рюкзаке парочку для него, хотя сам любил клубничные. — Хэ-сю-ю-юн, — ладошка Цинсюаня легла ему на шею, большой палец мазнул по скуле, и от этого крошечного движения Хэ Сюань едва не кончил, как школьник, — еще-е-е… В отличии от него самого, Цинсюань никогда не использовал грубую силу — не тянул, не держал и не давил, только просил и мягко направлял, и это всегда работало. Хэ Сюань снова качнул головой, задержался в нижней точке, сглотнул, плотнее обнимая горлом, и снова выпустил. Цинсюань захныкал, подаваясь бедрами навстречу. Невозможный. — Приподнимись, — Хэ Сюань запустил пальцы под широкую резинку и стянул с Цинсюаня шорты, попутно огладив ягодицы. Мокрая тряпка липла и сопротивлялась. Цинсюань и не думал помогать, так что Хэ Сюаню пришлось справиться самому. Вытолкнуть сперва одну длинную ногу, а после — стащить мятный комок со второй. Сложившись снежными крыльями бабочки, те мигом снова оказались на его плечах и широко распахнулись, намекая. Собственный член призывно дернулся в мокрых плавках, и Хэ Сюань снова едва удержался, чтобы не трахнуть Цинсюаня немедленно. Ну, потому что невозможно же. Хэ Сюань шумно выдохнул, призывая все свое терпение. Рано. Ощутимо прикусив колено, он осы́пал бедра быстрыми поцелуями и снова вернулся к члену — тот тянулся к животу блестящей в солнечных лучах нитью и чуть подрагивал от явного нетерпения. Если бы Хэ Сюаню надо было выбрать всего одно воспоминание, которое он сохранит для следующей жизни, он выбрал бы это — блики от воды на белоснежном животе и блестящая нитка. И невозможно зеленые глаза Цинсюаня, конечно, которые он не видел за стеклами, но легко мог представить. Сказочные, как у диснеевской принцессы. Глубокие, как омуты. Нежные, как объятия. Самые красивые в мире глаза. Ласкать Цинсюаня было одним сплошным удовольствием — сжимать губами, с силой проводить головкой по внутренней стороне щек, посасывать под аккомпанемент неприличных хлюпающих звуков, смешивающихся с плеском воды, утекающей сквозь решетку при каждом резком движении. У Хэ Сюаня не было каких-то особых предрассудков, но недавно он осознал, что мало кто удостаивался от него подобных ласк. Цинсюань ерзал, пытаясь найти удобное положение — то откидывался на локти, то снова садился — и сладко постанывал. Сдерживался. Хэ Сюань знал, как он звучит, когда дает себе волю — высокой флейтой, самыми правыми клавишами рояля, несущимся по ветру серебряным колокольчиком книжного заклинателя. Хэ Сюань теперь знал о заклинателях все, ведь Цинсюань любил эти странные, выводящие на эмоции книжки. Пальцы одной ноги нежно поглаживали шею Хэ Сюаня, пятка другой упиралась ему куда-то между лопаток. Цинсюань всхлипнул особенно громко, опасно близко подойдя к тонкой грани, и Хэ Сюань снова выпустил его член изо рта, напоследок с удовольствием лизнув заалевшую головку. — Повернись, — голос у него охрип, как от болезни, и имя ей было «Цинсюань». — А? — Цинсюань часто дышал приоткрытыми губами. Очки он успел снять и взгляд за завесой подрагивающих ресниц был совершенно поплывший. — Куда? — Попой ко мне, — Хэ Сюань разве что глаза не закатил, но Цинсюань все равно не понял. Или не хотел понимать. — Хэ-сюн… — просьба. Жалобная. Очень жалобная. Хэ Сюань и сам бы хотел, чтобы Цинсюань кончил ему в рот, но еще не теперь. Он вздохнул, снял длинные ноги со своих плеч, попутно одарив поцелуями, и помог Цинсюаню повернуться. Хэ Сюань не переставал удивляться, как человек, способный бросить все и прилететь к нему в тур, отхватив последний билет, параллельно с этим может быть настолько беспомощным. — Сядь на колени на бортик, спиной ко мне… — он знал, что Цинсюаня успокаивают простые и понятные команды, вот и теперь тот послушно устроился на краю. На голой заднице отпечатались вертикальные полосы решетки. Хэ Сюань не удержался и провел губами по каждой, чуть прикусывая по пути. — Ниже и ближе, Цинсюань, — потянул, заставляя опустить стопы в воду, почти нависая ягодицами над ее сияющей гладью. — Хэ-сюн, я так упаду, — Цинсюань отчаянно старался удержать равновесие. Хэ Сюань видел, как напряглось тело перед ним. Вот же трусливое создание. — Не упадешь, — ладони легли на бедра, погладили, даря чувство безопасности — когда Хэ Сюань рядом, Цинсюаню нечего бояться. Маленький трусишка развел колени, покоряясь рукам, и опустился ниже. Во избежание новых препирательств, Хэ Сюань поспешил раскрыть соблазнительные половинки и прижаться поцелуем к еще ярко-розовой после утреннего секса дырочке. Толкнулся языком, легко проникая вглубь. За полторы недели ежедневной практики, попка у Цинсюаня стала мягкая и податливая, готовая принять в себя любую часть тела Хэ Сюаня с минимальной подготовкой в любой момент, и в этом были свои преимущества. Они успели заняться сексом примерно везде на этой вилле, а еще — в туалете ресторана, куда часто ходили ужинать, в темном переулке, в лесу, полном обезьян и даже — охренеть! — на припаркованном мопеде. Обделенным оставались только бассейн и море, потому что Цинсюань боялся воды, и Хэ Сюань собирался исправить оба этих недоразумения разом. Цинсюань застонал и сжал пальцы на своем члене, тут же начав двигать рукой в такт движениям языка — ритмично, умело и совершенно бесстыдно. Нет уж. Звук от шлепка мокрой ладонью вышел таким громким, что в ближайших кустах заткнулись майны, а Цинсюань вскрикнул — от неожиданности, не от боли. Хэ Сюань точно знал. — Руки, Цинсюань, — Хэ Сюаню казалось, что он говорил как обычно, но Цинсюаня продрало мурашками от его тона. Он видел, как те рассыпались по коже мелкими зернышками проса. Цинсюань тут же послушно скрестил запястья на пояснице. Удивительно. Хэ Сюань мог сто раз попросить его не брать свои вещи, не читать недописанные тексты или не выбрасывать только наполовину съеденный йогурт, но все его слова были, что ветер в поле. Однако, стоило ему велеть что-то сделать в постели, как Цинсюань выполнял мгновенно. Хэ Сюань вообще не понимал, как это работает. — Хэ-сю-ю-ю-юн, — этот тон тоже был ему знаком. Цинсюань просил, и Хэ Сюань выполнил — сжал тонкие запястья одной рукой и потянулся в мокрый карман. Пиздец, как неудобно. Конечно, он подготовился. Почитал даже про особенности секса в водной стихии. Все советы сводились к тому, что лучше бы выбрать койку, но, если уж сильно приспичило — не жалеть смазки, которая быстро смывается, и двигаться осторожно и плавно — травмы в грязной воде, писал GPT, очень опасны. Какого хуя вода, где никто кроме них даже не купается, вдруг грязная, Хэ Сюань понятия не имел, но решил не спорить со всезнающим искусственным интеллектом. Смазка была порционная. Хэ Сюань порвал пакетик зубами и выдавил прозрачный гель чуть выше приоткрывшейся от ласк хризантемы, позволяя той медленно, но верно стечь в нужном направлении, только чуть помогая и проталкивая глубже. — Хэ-сю-ю-юн, — едва стоило его пальцу оказаться внутри, Цинсюань толкнулся навстречу, насаживаясь до упора. Хэ Сюань позволил — добавил второй под довольный всхлип, чуть согнул, даря больше удовольствия. Смотреть, как Цинсюань трахает себя его же пальцами, было крышесносно, но он не позволил себе наслаждаться слишком долго. Второй пакетик последовал за первым. И еще один. И еще. Пока смазка не потекла прозрачными каплями по бедрам. Хэ Сюань поцеловал пухлые половинки, ямочки на пояснице и снова — ягодицы. Мокрые шорты шмякнулись на бортик. Снять их в воде одной рукой было тем еще испытанием. — Иди ко мне, — Хэ Сюань обхватил Цинсюаня за талию, потянул. — Хэ-сюн, — Цинсюань оглянулся, посмотрел на воду, на Хэ Сюаня и снова на блестящую гладь. — Не хочу в воде… — Хочешь, — Хэ Сюань отпустил его запястья, погладил по спине, успокаивая, снова поцеловал поясницу. — Я буду тебя держать. Цинсюань неловко развернулся, сел на бортик и протянул руки. Жест был детским и очень доверчивым — так сестренка, будучи маленькой, просила взять ее на руки. Сердце стиснуло нежностью, как раскаленными щипцами. — Крепко? — Цинсюань улыбался, и это было как радуга в пасмурный день. Как капля воды в пустыни. Как рождество в июле. — Очень, — уголок губ сам собой совершил слабую попытку ответного жеста. Зеркальные нейроны, мать их. Цинсюань вцепился в него, словно маленькая обезьянка — руками обнял за шею, ногами — за талию. Хэ Сюань придержал под бедра, свободной рукой направил член в еще скользкое от смазки отверстие, перехватил под лопатками, качнул. Цинсюань и так-то был легкий, а в воде и вовсе будто ничего не весил. В окружившей их прохладе тело в его руках казалось горячим, как грелка. Член будто погрузился в извергающийся вулкан. Ошеломительно охуенно. — Хэ-сюн, — Цинсюань напрягся, как напрягался, кажется, только в первый раз. От того, как крепко сдавило член, стало почти больно. Тонкие пальцы вцепились в плечи. Бедра сжались на талии. Цинсюаню было страшно. Хэ Сюань мог бы сказать «не бойся» или прочитать целую лекцию о том, что невозможно утонуть там, где ты можешь стоять, но вместо тысячи слов он выбрал действие — мазнул языком по губам, обвел контур, обхватил нежные лепестки, толкнулся языком и утянул в поцелуй. Неспешный, тягучий и очень глубокий. Цинсюань не сопротивлялся, но ответил не сразу. Прошла, кажется, минута, прежде чем его язык ожил, прильнул в ответном жесте, сплетаясь и потираясь. В это же время Хэ Сюань почувствовал, что давление внизу ослабло — Цинсюань больше не стискивал его член до боли своим нутром, но мягко сжимал. Он осторожно приподнял Цинсюаня и снова опустил. Еще и еще. Движения были короткими и плавными, как набегающий на берег прибой. Цинсюань застонал, и звук растворился в поцелуе, подобно соли в морской воде. Хэ Сюань почувствовал, как тело в его руках окончательно расслабилось, доверяясь и доверяя. — Нормально? — если бы Хэ Сюань не был так возбужден, он мог бы собой гордиться. — Да, — нос уткнулся в его щеку, опаляя горячим дыханием, губы прижались к виску, зубы прихватили кожу за ухом. Хэ Сюань двинулся резче, сперва почти полностью сняв Цинсюаня с члена, а после грубо насадив обратно. Тот застонал и потребовал продолжать. Невероятный. Хэ Сюань, конечно, не мог отказать. Вода вокруг них расходилась кругами, иной раз переходящими в маленькие волны. Держать равновесие и еще Цинсюаня в устроенном ими водовороте было не так-то просто. Вода казалась живой, вмешивалась в каждый толчок, замедляла, искривляла траектории, стирала границы между ними. Спина Цинсюаня впечаталась в кафельный бортик, громкий всхлип эхом отразился от воды. — Прости, — Хэ Сюань не хотел делать больно, просто не рассчитал силу. Теперь, когда Цинсюань не выскальзывал из его рук, а оказался крепко прижат, Хэ Сюань голодной пираньей набросился на его шею, оставляя болезненные следы. — Хэ-сю-ю-ю-юн, — Цинсюань захныкал и дернулся, будто рыба, пойманная на крючок, но вскоре затих — только вплетенные в волосы над шеей пальцы сжались чуть сильнее, возвращая в реальность — он вдавил Цинсюаня в бортик так сильно, что останутся синяки. Но что, блять, он мог поделать, если рядом с этим человеком ему напрочь срывало башню? Он терял контроль и тот уплывал, как снесенный штормом плот, теряясь вдали. Хэ Сюань чувствовал, что тонет. Не в воде, в Цинсюане. В запахе его кожи, в раскрытых губах, в ощущении, что его любят, несмотря ни на что. Еще недавно он был уверен, что его вообще невозможно любить. Хэ Сюань резко толкнулся вглубь. Хотелось сорваться в неистовый темп, но вода мешала. Делала движения тягучими, словно увязающими в киселе. Мудилы, показывающие страстный секс в океанских волнах, явно сильно приукрашивали ситуацию. Хэ Сюань чередовал движения. Короткие и быстрые, как барабанная дробь. Длинные и плавные, как звук тронутой гитарной струны. Хотелось продлить момент, но вода брала свое — движения теряли плавность, становились жестче и грубее, заставляя Цинсюаня поскуливать и задерживать дыхание. Надо было или кончать и заканчивать, или вылезать из воды и искать в глубине кармана еще смазку, если он не планирует до конца отпуска обходиться минетами. Разумеется, Хэ Сюань такого не планировал — идеальная по всем критериям задница давно вызывала в нем зависимость, так что он подсадил Цинсюаня на бортик, вылез следом сам и тут же завалил того на лежак. — Хэ-сюн? — мокрые ресницы дрожали, порхая черными веерами. Бедра распахнулись, как ракушка, готовая впустить внутрь море, отдав в дар стихии свою единственную жемчужину. — На бок, — голос охрип, зашелестел сухими камнями, но Цинсюаню явно понравилось — он тут же повернулся и прижал верхнее колено к груди, открывая Хэ Сюаню доступ к самому сокровенному — смазка окончательно растворилась в воде и их страсти, дырочка покраснела, подобно осеннему цветку, и трепетала припухшими, приоткрытыми краями. У Хэ Сюаня резко пересохло во рту. Как в тумане он подцепил с бортика мокрые шорты и пошарил в кармане. Три. Ровно столько пакетиков смазки осталось. Хватит, чтобы задница Цинсюаня громко хлюпала, вторя пению птиц. — Хэ-сю-ю-ю-юн, — Цинсюань выгнулся ему навстречу, откинул голову на плечо, прижался мягкими ягодицами к бедрам, разом принимая всю немалую длину, — да, да, да… Закинув руку назад, Цинсюань надавил Хэ Сюаню на поясницу и плавно задвигался на его члене, выписывая задницей ни то знак бесконечности, ни то еще какую-то магическую хрень, потому что без волшебства тут явно не обошлось. Хэ Сюаню казалось, что от члена по всему его телу разбегаются рассыпающиеся фейерверками искры. Цинсюань громко стонал, повторял его имя, как сутру, и двигался все быстрее. Когда рука Хэ Сюаня скользнула под мокрую лайкру и пальцы грубо сжали сосок, Цинсюань закричал. Хэ Сюань довольно хмыкнул и выкрутил второй. Цинсюань весь затрепетал в его хватке. Задыхаясь от интенсивности ощущений, он не мог даже стонать, только сжимался на члене Хэ Сюаня, спиной вжимаясь в его грудь. Хэ Сюань столько лет сокрушался над своей неспособностью к нежному сексу и лишь недавно понял — никому из них и не нужна нежность. Вернее, не в постели. А когда такая потребность все же возникала, Цинсюань справлялся за двоих. Это простое осознание словно сломало последние барьеры, позволило Хэ Сюаню отпустить себя и он окончательно перестал церемониться. Цинсюань только выглядит хрупким. — Скучаешь по Повелителю Ветров, да? — Хэ Сюань мог бы испугаться своего голоса, но глупо бояться самого себя. — Нет, — горячее дыхание скользнуло по щеке, — мне всегда был нужен только ты, Хэ-сюн! Ты один! «Как и мне — ты!» — мысль, только мысль. Он не смог бы произнести этого вслух. — Пожалуйста, не отпускай меня, Хэ-сюн, — губы Цинсюаня — горячие и сухие от сбивчивого дыхания — прижались к уголку его рта. — Не отпускай… — Я никогда не отпущу тебя, Цинсюань, — прозвучало, как угроза. Как щелчок ключа в запираемой двери. Хэ Сюаню казалось, Цинсюань должен бы испугаться, но тот только застонал громче и закивал головой. — Да, да, да, — твердил он, — никогда, никогда… Хэ Сюань зарычал. По-звериному. Должно быть, так рычат львы, обозначая свои права на прайд. — Никогда, — он рывком подмял Цинсюаня под себя. Вышел полностью и резко толкнулся обратно. Цинсюань вскрикнул, скруглил инстинктивно спину, но тут же сам прогнулся в пояснице, впуская глубже. — Хэ! Сюн! — выдохи — рваные и резкие, как хлопки кожи о кожу. Цинсюань повернул голову, подставляя губы. Этому невозможному человеку как воздух нужны были поцелуи, даже когда Хэ Сюань трахал его, как последнюю шлюху. Раньше Хэ Сюань думал, что это просьба о снисхождении и не целовал, даже если очень хотелось. Нарочно. Каким же он был идиотом! Губы прижались к губам, зубы стукнулись, языки сплелись в танце дракона и феникса, закружились, извиваясь змеями. Цинсюаня хотелось сожрать и поглотить. С ним всегда было мало. Вот и теперь Хэ Сюань чувствовал, что время утекает, как вода сквозь решетку бассейна. Оргазм уже маячил на горизонте, и у него не было ни сил, ни желания сопротивляться. Единственное чего ему хотелось — упасть в его пучину вдвоем, вместе, как в дешевом голливудском кино. Ладонь Хэ Сюаня протиснулась сквозь складки скомканного полотенца. Пальцы обняли покрасневший от грубого трения о махровую ткань член, огладили головку, позволив той спрятаться в кулаке. Цинсюань застонал в поцелуй, больно прикусив губу Хэ Сюаня. Мягкие стеночки зашлись в ритмичных движениях. Хэ Сюань кожей почувствовал, как ягодицы под ним покрылись мурашками и вошел еще глубже, до самых яиц, наслаждаясь восхитительной теснотой. В кулак брызнуло горячим, Цинсюань задрожал и разорвал поцелуй, хватая губами воздух, сливаясь дыханием с шелестом тропической листвы. Хэ Сюань резко вышел, задрал свободной рукой край мокрого лонгслива и кончил на белую, как снежные шапки гор, спину. На нежной коже капли его спермы казались жемчужинами. Пиздец, как красиво. Хотелось собрать их в ладонь и сложить в ожерелье. — М-м-мхм, — Цинсюань приподнял задницу в совершенно блядском жесте. Хэ Сюань размазал пальцами белые капли по пояснице, по мягким ягодицам и скользнул в раскрытую хризантему, входя сразу тремя в ряд. Цинсюань блаженно всхлипнул и слабо толкнулся навстречу. Хэ Сюань прижался губами к выступающим позвонкам на шее, обвел языком, прикусил. Он целовал и целовал, пока Цинсюань окончательно не затих, и только после этого осторожно отпустил его член и медленно вытащил пальцы. Хотелось сказать что-то особенное, но слова не шли. Не только на язык, даже на ум. Он сполз с Цинсюаня, лег на бок и сгреб того в крепкое объятие. Цинсюань пах солнцезащитным кремом, клубничным смузи и еще — Хэ Сюанем. Чувствовать свой запах на его коже было несравнимым ни с чем блаженством. Хэ Сюань медленно перебирал мокрые волнистые пряди на затылке — когда и где они потеряли панаму Цинсюаня, он не знал. Затраханный и разомлевший любитель компьютерных игр молча лежал на его плече, также ласково перебирая его волосы в ответ. — Люблю тебя, — наконец тихо произнес Цинсюань и прижался губами к его подбородку. — Очень, очень сильно! Сердце привычно сжалось, но не от чувства вины. От счастья, затопившего все пространство за ребрами. Молочно-теплого, обволакивающего. Губы дрогнули, впервые готовые дать ответ. Хэ Сюань как раз подбирал какой-то небрежный синоним к слову «люблю», когда совсем рядом раздался голос. Восторженный и очень знакомый. Да вашу ж мать! Реально?! Сейчас?! — Good morning, sir, — прозвучало с такой безоблачной радостью, что у Хэ Сюаня кольнуло в желудке. Балийцы напоминали ему ходячие лозунги «акуна матата» — будто они не только жили без забот, но и лично вырастили Тимона с Пумбой на соседней рисовой террасе. — Honeymoon, — круглолицая, невысокая девушка улыбнулась, зачем-то подав ему полотенце, — I understand! Хэ Сюаню хотелось заорать, что она нихрена не андерстенд, раз вместо того, чтобы бесшумно скрыться в доме, увидев на шезлонге двух голых людей в весьма однозначном положении, говорит им «доброе утро», но только вздохнул и накрыл их голые задницы махровой тканью. — Да блять, — тихо выругался он. — Она все-таки нас застукала, — Цинсюань, казалось, вообще не смутился, как и уборщица — пока одна смотрела своими невинными глазами, второй мелко дрожал от едва сдерживаемого смеха. — На этом сраном острове никакого уединения, — недовольно проворчал Хэ Сюань. — Give us a minute, miss, — Цинсюань улыбнулся, качнув головой в сторону дома, и только после этого девушка закивала и, наконец, ушла, поскрипывая ярко-розовыми кроксами. — Пиздец, — Хэ Сюань натурально охреневал от детской непосредственности местного населения, — я убью Чэна… Цинсюань не выдержал и расхохотался, уткнувшись лбом ему в грудь. — Ха-ха-ха-ха, Хэ-сюн, — у Цинсюаня даже слезы покатились по щекам, — видел бы ты свое лицо! Не надо никого убивать, просто отвези меня в медовый месяц на необитаемый остров, ха-ха-ха-ха! До Хэ Сюаня только сейчас дошел смысл произошедшего. Пиздец. Все это время она считала их молодоженами?! Хэ Сюань раздраженно стряхнул Цинсюаня со своего плеча и вскочил с шезлонга. — Да ну вас нахер! — были б на нем штаны, вышло бы убедительнее. Он зло развернулся и зашагал к дому. Охуели, блять! — Хэ-сюн, — на полпути тонкие руки обхватили его поперек груди, губы прижались к плечу, — не сердись, не сердись! Я просто пошутил! Мне не нужен медовый месяц, только ты! Хэ Сюань замер. Злость таяла, как тонкий лед на реке весной. Цинсюань продолжал осыпать его шею и плечи нежными поцелуями, гладить кончиком носа, прижиматься щеками. Хэ Сюань развернулся, посмотрел в зеленые, как весенняя листва, глаза в обрамлении влажных от слез ресниц. Сжал ладонями жирное от белого крема лицо. И прижал к себе, заключая в объятие. От слов Цинсюаня было даже немного обидно — будет у них медовый месяц, блять. Когда-нибудь. Пускай нескоро, но точно будет. И, когда это случится, он обязательно так и поступит. Увезет Цинсюаня на целый месяц на необитаемый остров и будет трахать во все места и во всех позах, и никто, никто блять, не будет им мешать. Если потребуется, он лично свернет шеи даже гекконам и птицам, как сраный Эминем. Член от этой волнующей мысли бодро приподнялся и уперся Цинсюаню в живот. Все еще скрытый мокрой лайкрой, будь она неладна. Хэ Сюань резко вытряхнул Цинсюаня из рашгарда. — Хэ-сюн? — в зеленых глазах растеклось удивление, быстро сменившееся хитрым кокетством. — Идем в комнату, Хэ-сюн, — Цинсюань потянул его за руку, лепеча на ходу, какой Хэ Сюань ненасытный. Хэ Сюань ухмыльнулся, представив, как через минуту заткнет этот болтливый рот своим членом. Что есть, то есть. Рядом с Цинсюанем он и правда не знает меры. Но надо ли ее знать? Раньше Хэ Сюань думал, что да. Теперь он точно знал, что это зависит. Зависит от человека, тянущего его за руку. От того, кто тоже не хотел никаких мер и весов. От самого невозможного в мире создания. Дверь хлопнула, и Цинсюань рухнул перед ним на колени, словно его подстрелили. Зацелованные губы растянулись, обхватывая член. Хэ Сюань зажмурился. Нахуй. Он сдается. — У нас тур через два с половиной месяца, — Хэ Сюань не открыл глаза — прыгать в пропасть легче с закрытыми. — Я буду занят подготовкой. Не смогу часто к тебе летать, — он удержал Цинсюаня за затылок, когда тот резко дернулся, — но ты можешь пожить у меня, — Цинсюань закашлялся, и Хэ Сюань наконец поднял веки, встретился взглядом с широко распахнувшимися анимешными глазищами, — если ты хочешь, — добавил он и ослабил хватку, давая возможность ответить. Цинсюань замер. Хэ Сюань слышал, как громко колотиться о ребра его сердце. Или это было его собственное? Кажется, они неслись в унисон. Цинсюань закивал, так и не выпустив изо рта его член и не проронив ни слова. Невиданный подвиг для самого болтливого в мире человека, который, Хэ Сюань знал, Цинсюань совершает ради него. Губы у него ощутимо дрожали, даря какие-то непередаваемые ощущения — хотелось толкнуться в этот рот глубже, еще и еще, но Хэ Сюань осознавал неуместность такого поступка и просто стоял. Смотрел. По щекам у Цинсюаня текли огромные слезы — Хэ Сюань решил думать, что это от минета. Почему собственные ресницы вдруг промокли, он вообще понятия не имел. — Ладно, — Хэ Сюань кивнул и снова зажмурился, откидываясь затылком на стену. Ладно. Он знал, что так будет, еще когда они сели в самолет. Нет. Лжец. Он знал раньше. Знал еще в первую ночь с Цинсюанем в их с Чэном квартире. Нет, еще даже до. Когда катил того на лонгборде по аллее цветущих магнолий. Когда увидел пластырь с котенком на худой коленке. Всегда знал. Какой же он был идиот. Столько лет псу под хвост. Хватит. Цинсюань хлюпал носом и старательно сосал его член. Хэ Сюань смотрел в устремленные на него зеленые глаза и думал, сколько места останется для его барахла в его, вообще-то, гардеробной. И останется ли у него в принципе свое барахло — Цинсюань питал какую-то нездоровую слабость к его одежде. А еще о том, как пиздецки сложно будет им обоим. Но они будут стараться. И тогда — он очень хотел в это верить — все получится. У других же получается. Маленькими шагами. Маленькими словами. Постепенно, без спешки. Хэ Сюань положил ладонь на щеку Цинсюаня, и тот на мгновение выпустил изо рта его член. — Я люблю тебя, Хэ-сюн, — Цинсюань не ждал ответа. Он был ему просто не нужен. Все эти годы Хэ Сюаню, по ходу, удавалось обманывать только одного идиота. Себя. — И я обещаю не забирать все твои футболки, — Цинсюань хихикнул и вернулся к своему занятию. Хэ Сюань обреченно фыркнул. Ладно. Он отдал этому человеку сердце. Чего уж теперь считать тряпки. Один странный русский дед писал, что любовь — единственная вещь, которую ты можешь подарить, и она все равно у тебя останется. Хэ Сюань понял смысл этой херни в полной мере только теперь. Да, иногда он очень тупой. Но он учится. И теперь его главный учитель будет с ним. Может, не каждый день, но уж точно чаще, чем был до. Если Цинсюаню будет тяжело в Шанхае, Хэ Сюань согласен и на Тайбэй. И жить на две страны — пиздец какой! — согласен тоже. Неважно где. Важно — с кем. Странно, но эта мысль принесла облегчение, растеклась теплом за ребрами, свернулась клубком нежности в животе. За стенкой с ужасным акцентом напевала песню Тейлор Свифт уборщица, за окнами орали желтоклювые майны, но все это больше не раздражало. Должно быть, у Цинсюаня не только задница волшебная, но и рот. Хэ Сюань усмехнулся, мягко потянул волосы на затылке, сжимая кулак, и отдался во власть ощущений.