Драники

Вару ненавидел готовить. Нет, не так. Вару презирал готовку. Считал ее уделом скучных, приземленных людишек, не способных на что-то более изобретательное, чем манипуляции с продуктами. В его мире куда интереснее было плести интриги, устраивать хаос и наблюдать, как Куромаку пытается разгрести последствия. И вот, Куромаку. Тот самый Куромаку, ради которого Вару сейчас, стоя посреди своей, кхм, не самой образцовой кухни, яростно тер очередную картофелину на крупной терке. Картофельная кашица облепила столешницу, пару ошметков прилипло к зеленой челке, а из порезанного пальца упрямо сочилась красная капля, смешиваясь с белым крахмалом. Драники. Почему именно драники? Вару и сам не знал. Возможно, дело было в Куромаку. В его всегдашней сдержанности, в его спокойной логике, которая умудрялась гасить даже самые яркие вспышки Вару. В его способности видеть сквозь всю ехидную мишуру Вару истинные, порой почти болезненно нежные, чувства. А может, это было что-то из детства. Что-то, что Куромаку однажды упомянул вскользь, рассказывая о своем, таком правильном и лишенном ярких красок, детстве. Как бабушка готовила ему драники. Простые, хрустящие, с незатейливой сметаной. Вару тогда отмахнулся, мол, "скукота". А Куромаку лишь усмехнулся, погладив его по волосам, как гладят особо вредного, но любимого кота. И вот теперь Вару, впервые в жизни, решил приготовить что-то сам. Для Куромаку. Не какую-то экзотическую дрянь, не что-то, что можно было бы выдать за очередной изощренный розыгрыш. А простые, домашние драники. Как то самое, давнее, бабушкино угощение. — Твою ж мать! — выругался Вару, когда терка с противным скрежетом сорвалась, чуть не оторвав ему подушечку пальца. — Да чтоб ты сгорела, железяка чертова! Он отбросил терку и, сморщившись, сунул палец в рот, пытаясь остановить кровь. Идея казалась все более идиотской. Его кухня, обычно используемая только для того, чтобы налить воды или достать из холодильника какой-нибудь фастфуд, сейчас напоминала поле боя. Мука, картофельная стружка, луковые ошметки – все смешалось в беспорядочную, липкую массу. Но он не мог отступить. Куромаку должен был вернуться с работы через час. И Вару, если уж взялся, довел бы дело до конца. Пусть и с кровью, потом и проклятиями. Он взял луковицу, предварительно прочитав в интернете, как ее резать, чтобы не плакать. Конечно же, это не сработало. Слезы текли ручьем, смешиваясь с грязью на щеках. Вару напоминал себе маленького, обиженного ребенка. Омерзительное чувство. Когда картофель и лук были, наконец, перетерты в однородную, на удивление пахнущую массу, Вару добавил яйцо, пару ложек муки, соль и перец. Замесил все это безобразие руками, ощущая склизкую, холодную консистенцию. Брр. Включил плиту, поставил сковороду. Налил масло. Много масла. Слишком много? Да какая разница. Главное, чтобы не подгорело. Первая драника. Неуклюже выложенная ложкой на шипящее масло. Она сразу же приняла неправильную форму, растеклась, начала пузыриться. Вару замер, наблюдая, как она медленно темнеет по краям. Не подгорает, а зажаривается. Запах жареной картошки, лука и чего-то еще, теплого и уютного, начал заполнять кухню, заглушая едкий запах табака, который обычно витал здесь. Он перевернул первую дранику. Золотистая, хрустящая корочка. Внезапный, почти детский восторг на мгновение вспыхнул в нем. Получилось! Когда послышался знакомый звон ключей в замке, Вару запаниковал. Сковорода была полна готовых драников, горка золотистых лепешек ждала на тарелке, а на плите стояла небольшая миска со сметаной, которую он, на удивление, вспомнил купить. Кухня, конечно, выглядела так, будто по ней пронесся торнадо. — Вару, я дома, — донесся спокойный голос Куромаку. — Ага, — хрипло отозвался Вару, судорожно пытаясь вытереть руки о грязное полотенце. Шаги Куромаку, медленные, размеренные, приближались к кухне. Вару стоял спиной к двери, делая вид, что очень занят переворачиванием очередных драников. Ему вдруг стало неловко. Глупо. Да он же Вару, ему никогда не бывает неловко! Но Куромаку… это было другое. Куромаку вошёл в квартиру тихо, словно не желая нарушать странное напряжение, витавшее в воздухе. Его взгляд сразу упал на кухню — там стоял Вару, погружённый в процесс с явным выражением сосредоточенности и лёгкой истерики на лице. Картофельная стружка и мука покрывали стол, пол был усеян крошками, а сковорода шипела, как маленький вулкан, готовый извергнуться в любой момент. Он скрыл улыбку и просто подошёл ближе, опираясь на косяк двери. Вару казался совсем не похожим на себя — неуклюжий, рассеянный, весь такой домашний и уязвимый. Было что-то трогательное в том, как Вару пытался доказать что-то себе и ему самому, несмотря на всю эту неуклюжесть и хаос. «Ты в порядке?» — тихо спросил Куромаку, голос его был мягким, пронзительно заботливым. Вару вздрогнул, резко обернулся и попытался скрыть неловкую улыбку. — Да, да, всё нормально, — быстро проговорил он, пытаясь отмахнуться, но в голосе был слышен оттенок истины — «я стараюсь, и это нелегко». Куромаку шагнул вперед, и без лишних слов взял у Вару ложку, перевернул драника, аккуратно поправив лепёшку на сковороде. — Видишь? Уже неплохо, — сказал он, не отрывая взгляда от Вару. — Главное — терпение. И не бойся задавать вопросы. Вару посмотрел на друга, и в его глазах мелькнуло слабое смягчение. Он не мог долго притворяться, что всё под контролем, и теперь понял: с Куромаку рядом можно быть слабым. Можно не скрывать ошибки и сомнения. — Я просто хочу, чтобы тебе понравилось, — признался Вару, всё ещё краснея. — Я всегда думал, что готовить — это скучно, но… сейчас я понимаю, что хочу радовать тебя. Куромаку тихо рассмеялся, легонько потрепав Вару по голове. — Это уже кое-что значит, — сказал он, уверенно. — Не обязательно быть шеф-поваром, чтобы сделать что-то от души. Главное — чтобы это было для меня. Вару вздохнул с облегчением, и напряжение начало спадать. Он аккуратно выложил готовые драники на тарелку, добавил сметану и поставил всё на стол. Куромаку сел рядом, бережно взял один драник в руки и откусил. — Ммм... — он закрыл глаза, наслаждаясь простым вкусом. — Вару, это действительно вкусно. Спасибо. Вару улыбнулся, светлая искра радости заиграла в его глазах. Этот маленький подвиг — преодоление собственного нежелания. неанон.