Подписано, запечатано, доставлено

Всё начинается, как и любой другой обеденный перерыв: шумно, жарко и глупо. Гринберг проливает ранч на свои заметки по биологии, а Тренер бросает недоеденный батончик мюсли в Джексона за то, что тот «ведёт себя как придурок». Стайлз уже почти рассказал Скотту о своём сне, где были американские горки и актёрский состав «Друзей» — Рэйчел определённо пыталась его убить, но никто не поверил, как обычно — и тут это случилось. Какой-то парень — высокий, с причёской, как будто ему не всё равно на помаду, с той странной уверенностью, что говорит: «У моего отца есть свой автосалон» — наклоняется слишком близко к обеденному столу, слишком плавно для того, кто всё ещё изучает карту кампуса. — Привет. Ты Стайлз, да? — спрашивает он. Скотт поднимает взгляд, не переставая жевать. Проглатывает. Улыбается. Невинно. Слишком невинно. Как будто не замечает подтекста в вопросе. Как будто он просто Скотт, который всегда считает людей хорошими, пока те не начнут активно пытаться кого-то убить. Стайлз моргает: — Э-э, да? Парень улыбается так, словно это должно было сработать: — Классное имя. Ты собираешься на игру в пятницу? Я надеялся, что ты согласишься. Ну и ладно. Ладно. Не то чтобы кто-то с ним впервые флиртовал — у него ноги длиннее, чем у других, и та нервная энергия, которую люди почему-то находят очаровательной — но всё равно это сбивает с толку. Особенно здесь. За обедом. А у Скотта всё ещё арахисовое масло между зубами. Скотт всё ещё улыбается. Всё ещё жуёт. Всё ещё здесь. И его взгляд не отрывался от Стайлза с того самого первого приветствия, что казалось нормальным — это же Скотт — но теперь выглядит так, будто он наблюдает. Действительно наблюдает. Такая неподвижность, которая не пассивна, а напряжённа. Стайлз, не имея ни малейшего представления, что с этим всем делать, прибегает к любимому защитному механизму — сарказму: — Зависит от ситуации. Ты играешь? Или просто морально поддерживаешь команду поддержки? — Играю, — смеётся парень. — Номер двенадцать. Ресивер. Ну конечно. Стайлз закатывает глаза: — А, значит, ты привык ловить то, что тебе бросают без предупреждения. Например, неловкие разговоры. Или сексуальные намёки. Она висит там, как приманка и колючая проволока одновременно. Парень пытается понять: флирт это или отказ. Скотт принимает решение за него. — Стайлз уже обещал помочь мне в пятницу, — говорит он тихо. Его голос не глубокий и не угрожающий, просто подразумевает... Как будто он что-то кладёт. Небрежно, слишком небрежно. Парень чуть запинается: — Ладно, конечно. Может, в следующий раз. — Может быть, — эхом отзывается Стайлз нейтрально. Не пренебрежительно и не тепло. Просто: может быть. Когда парень уходит, Стайлз медленно и пристально смотрит на Скотта: — Пакуем вещи? Скотт пожимает плечами, будто уже не жуёт победу: — Ага. Ты же обещал помочь донести кулеры с водой. И, может, помочь забинтовать лодыжку Айзека. Помнишь? — Я говорил это ещё на прошлой неделе. В контексте того, что ты отстаёшь по подготовке, потому что забыл, что у нас контрольная по химии. — Всё равно считается, — радостно говорит Скотт, толкая Стайлза плечом, будто на этом всё и заканчивается. Как будто он — конец. И он есть. Конечно, есть. — В любом случае, ты не сказал «нет». Стайлз смотрит на него. — Ты невероятен. Скотт ухмыляется. Мягко, самодовольно. Как будто он уже выиграл что-то, что из вежливости не мог назвать соревнованием: — У того парня был гель для волос. Ты же ненавидишь гель для волос. — Ты полный бред. — Ага. Обед полон, — он тянется за картошкой фри Стайлза, не спрашивая. Берёт одну, обмакивает в кетчуп. Это не впервые и не в последний раз, но теперь всё ощущается иначе. Как знаки препинания в предложении, которое Стайлз не знал, что они пишут. И может быть — только может быть — Стайлз ему это позволит. А если Скотт МакКолл поведёт себя так, будто он его уже забрал? Тогда, возможно, это уже случилось. *** Это повторилось в четверг, сразу после лабораторной по химии. Они стоят в коридоре, лениво перекинув рюкзаки через плечо, и вполуха наблюдают, как Дэнни и какая-то старшеклассница смеются у торгового автомата. Стайлз как раз разглагольствует о том, как мистер Юкимура явно его критикует за «безответственное отсутствие лабораторных записей», когда кто-то хлопает его по плечу. На этот раз не «Помадный парень». Этот — более худой, артистичный, в расписных джинсах и футболке с принтом, будто собирается на прослушивание для независимого фильма о взрослении. — Привет. Извини, я… я тебя где-то видел. Ты из AP Gov, да? Ты постоянно споришь с тренером о прецедентах Верховного суда. Стайлз моргает: — Ого, вот как ты начинаешь? Это твой способ флирта? Парень усмехается: — Я Нейт. Скотт стоит рядом. Тихо. Спокойно. Чуть ближе. Нейт продолжает: — В любом случае, хотел спросить, не хочешь ли ты в пятницу сходить в ту галерею в центре города? Там выставка иммерсивного света. Думаю, тебе понравится. Стайлз — он не говорит «да». Но и не говорит «нет». На секунду между ними воцаряется тишина — ровно столько, чтобы она превратилась в предложение. Достаточно, чтобы пальцы Скотта сжали лямку рюкзака до побелевших костяшек. Стайлз это замечает. Он всегда замечает Скотта. Как на мгновение гаснет его улыбка. Как поза остаётся неизменной, но присутствие становится острым — сосредоточенным, собственническим, каким может быть только тот, кто отрицает. Он сдерживает это не потому, что не чувствует, а потому, что он — Скотт. Потому что он пытается стать лучше. Пытается ничего не испортить. Даже это. Стайлз поворачивается к Нейту: — Классный экспонат. Может, увидимся там. Нейт ухмыляется: — Надеюсь, — и уходит. Скотт наконец выдыхает, будто слишком долго задерживал дыхание. Стайлз не смотрит на него. Пока нет. Просто идёт. — Ты в порядке? — спрашивает Скотт слишком небрежно. Слишком поздно. — У меня всё отлично, — отвечает Стайлз. — Теперь люди считают меня обаятельным. Это очень ценно. Скотт хмыкает: — Он был… милым. Стайлз смотрит в сторону. Скотт опускает взгляд в пол, руки в карманах, будто, засунув их поглубже, сможет остановить дрожь. Он молчит. И это, по словам Скотта, говорит само за себя. И вот Стайлз мягко толкает его в плечо. Намеренно. Как перемирие. Как признание. — Ты что-то держишь, МакКолл? Скотт сглатывает: — Нет. Больше нет. Но он есть. И Стайлз это знает. Потому что, возможно, это всегда было там — то, о чём Скотт не говорит. То, что он держит в руках. То, что чувствует. Может быть, это всегда был Стайлз. *** Шумно — противно, сыро, послепобеденно шумно, — и в раздевалке пахнет нестиранными носками и самоуверенностью. Музыка — слишком басовитая, какой-то парень гонит её на полную из треснувшей колонки в спортивной сумке, а Стайлз то смеётся, то хрипит, слушая заявление Гринберга, что генератор тумана с выпускного бала точно вызвал у него бронхит. Рубашка прилипла к спине. На руке — чей-то пот, а бутылка с водой отдаёт хлоркой, ну да ладно. Он весь в движении, весь в пылу, охвачен странным сиянием, когда не играешь, но всё ещё остаёшься частью происходящего. И вот подходит незнакомый парень — в галстуке, с университетской газетой и тем фирменным самомнением, которое кричит: «Меня заводит пребывание в пресс-ложе». — Эй, — говорит парень, сверкая зубами, словно визитной карточкой. — Ты молодец там. Ты из полевой бригады, да? Стайлз приподнимает бровь: — Можно и так сказать. В основном я ору на людей и делаю вид, что знаю, как забинтовать лодыжку. Парень ухмыляется. Медленно, слишком медленно. — Я Крис. Ну конечно. — Хочешь пойти на вечеринку после спектакля? Настоящую вечеринку, а не этот кошмар в раздевалке. Ответ Стайлза срывается с языка — что-то глупое, что-то безопасное, что-то вроде: — Зависит от того, будут ли меня допрашивать про вкусы Gatorade или я смогу просто спокойно напиться. Но тут появляется Скотт. Не просто рядом — прямо тут. Без предупреждения, без вступления. Просто внезапно подходит, будто ждал ровно секунду, чтобы кто-то другой вошёл. Стайлз чувствует это ещё до того, как увидел: тепло ладони, прижатой к его талии, уверенное и без колебаний. Как будто Скотт что-то решил и не спрашивает. У Стайлза буквально выбивает воздух из лёгких. Потому что рука Скотта — твёрдая, уверенная, тёплая — это не «может быть». Это линия на песке. Эта — моя. Он замирает. Всего на секунду. Ровно на секунду, чтобы увидеть, как меняется лицо Криса: брови ползут вверх, уверенность быстро тает. Этот парень не идиот. — Ладно, — говорит Крис, отступая. — Ладно. Не волнуйся. Приятного вечера. Он уходит. Скотт — нет. И он всё ещё молчит. Стайлз поворачивается к нему, пульс учащается, но не от физической нагрузки. — Ты в порядке? — спрашивает он. Скотт смотрит прямо в глаза, без вины, без лжи, просто искренне — так, как будто именно это и имел в виду. — Ты не сказал «нет», — тихо говорит он. Не обвиняя. Не ожидая ничего в ответ. Просто говорит. А Стайлз — Боже, ему следовало бы отвлечься, пошутить, сделать что-то, чтобы ослабить давление, сжимающее его рёбра. Но рука Скотта всё ещё на нём. И не отпускает. И в этот раз Стайлз не хочет, чтобы отпустил. — Не хотел, — бормочет он хрипло. Потом громче, потому что если уж они это делают, значит, делают: — Ты в порядке? Скотт кивает: — Всё хорошо. Пространство между ними всё ещё гудит, наполнено всем тем, что они не сказали, но, возможно, скажут сейчас. Стайлз пытается разрядить обстановку: — Подписано, запечатано, доставлено? Скотт наклоняется, низко и тепло, губы едва касаются уха. — Твой. И да. В голове у Стайлза короткое замыкание. Грудь переполнена, горло сжато, всё остальное — расплывчато. Может, он всегда таким был.