Планы на пятницу

— Это безвредно. Вот что Скотт говорит себе в первый раз. Потом во второй. Даже в третий, когда Стайлз смеётся над какой-то шуткой парня с физики, он наклоняется вперёд, рот приоткрыт, словно даже не пытается сдержаться. — Всё в порядке. Стайлз всегда такой — болтает быстро, колется локтями, громко смеётся, не стесняется, беззаботен. Это не ново. Скотт привык. Привыкли и друзья. Кроме — Парень смеётся в ответ, говорит Стайлзу, что тот забавный, что ему стоит прийти на открытый микрофон в пятницу, что он интересный. А Стайлз… Стайлз краснеет, опускает голову, прижимает руку к затылку — словно не привык к ответному вниманию, словно это не просто защитный механизм, а настоящий флирт. Скотт уже допил половину напитка, когда это случилось. Он не выплюнул, но так сжал челюсти, что сглотнул с трудом, закашлялся и отвёл взгляд. — Эй, — Стайлз толкает его локтем, не отрывая глаз от того, что сказал парень. Всё ещё смеётся. — Ты в порядке? — Да, — голос Скотта напряжён. — Отлично. Он ненавидит рубашку этого парня — на пуговицах, которая изо всех сил старается казаться неряшливой. У парня неопрятная причёска, и он тот, кто на первом свидании начинает разговор об астрологии, но только чтобы обсудить ваш гороскоп, а не свой. Стайлз всё ещё улыбается — эта его лёгкая кривая улыбка, когда он расслаблен, когда он счастлив. Рука Скотта сжимается в кулак на бедре. Он пытается отпустить ситуацию, старается вести себя нормально, продолжать разговор с группой, хотя взгляд его то и дело возвращается к парню, который всё ближе наклоняется. Как Стайлз не отстраняется. Как их колени касаются под столом, а Стайлз остаётся неподвижен. Он даже не специально. Вот что и страшно. Стайлз флиртует, как дышит — небрежно, беспорядочно, будто это просто энергия, которая не нашла другого выхода. Но Скотт видит это. Чувствует. Как будто что-то под кожей давит, словно давление. Потом парень касается запястья Стайлза — всего двумя пальцами, всего на секунду дольше, чем нужно, будто пробует воду, ждёт разрешения. И Стайлз позволяет. Тогда Скотт и начинает действовать. Негромко. Без драмы. Просто ерзает на стуле, наклоняется к столу, будто хочет что-то сказать, и уверенно, но небрежно кладёт руку на колено Стайлза. Разговор прерывается. — Э-э... — моргает Стайлз. — Ты идёшь в пятницу? — спрашивает Скотт, не отрывая взгляда от лица парня. — Пятница? — хмурится Стайлз. — Открытый микрофон, — вежливо улыбается Скотт, резко. — Он тебя пригласил, да? Стайлз молчит слишком долго. — Может быть, я не… — начинает он. — Он занят, — перебивает Скотт, всё ещё улыбаясь, рука по-прежнему тяжёлая, собственнически лежит на колене. — У нас есть планы. Парень наконец понимает. Кивает медленно, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Извиняется и уходит. А Стайлз всё ещё смотрит на Скотта. Скотт не смотрит в ответ. Он просто делает ещё один глоток, откидывается на спинку стула, будто только что никого не расстроил, и небрежно бросает: — Мне не понравилась его рубашка. — Ты шутишь? — с недоверием фыркает Стайлз. Скотт пожимает плечами, не глядя. — Ты ревнуешь. — Не будь смешным. — Ты ревнуешь. Ты… о боже мой, — Стайлз наклоняется, улыбаясь дико, с видом довольного кота. — Ты ревнуешь. Скотт наконец смотрит ему в глаза. Тихо, спокойно: — Ты не сказала «нет». Улыбка Стайлза исчезает. Совсем чуть-чуть — словно пластинка заела на середине песни, словно мозг выключился и забыл, каким самодовольным надо быть. Он моргает, в горле что-то застревает — глупое, острое. Скотт не дергается, не ерзает. Его рука всё ещё лежит на колене Стайлза — тёплая, уверенная, намеренная. Не дразнящая. Не случайная. Стайлз сглатывает. — А я что, должен был? Скотт пожимает плечами, взгляд не отводит: — Если бы это ничего не значило? — Этого не было, — слишком быстро говорит Стайлз. Потом тише добавляет: — Этого не должно было быть. Скотт кивает, словно это решает что-то. Но челюсти снова сжаты, большой палец скользит по коже через джинсы, будто ищет опору, пытается укрепиться. Коленный рефлекс Стайлза. Скотт замечает. — Ты флиртуешь со всеми, — тихо говорит он, скорее устало, чем строго. Не обвиняет, просто констатирует факт. — Ты даже не думаешь об этом чаще половины времени. Но он не шутила, Стайлз. Он говорил серьёзно. — Ну да, — бормочет Стайлз, отводя взгляд, — не то, что обычно делаешь ты. Тишина. Тяжёлая, мгновенная. Скотт сидит с этим мгновение. Два. Потом приближается ненамного — но достаточно, чтобы Стайлз почувствовал это в позвоночнике. Настолько, что следующий вдох прерывается. — Я не флиртую, — говорит Скотт, без капли юмора. — Мне не нужно притворяться. Не с тобой. Стайлз наконец поднимает взгляд. И что бы ни было на лице Скотта — это не игривость. Не милота, не надежда, не доброта. Это грубость. Непримиримость. Что-то старое, тяжёлое, что ждало. — Скажи только слово, — говорит Скотт. — Скажи, что хочешь, чтобы я отступил — и я отступлю. Стайлз открывает рот. Закрывает. Он должен был это сделать. Он всегда мог. Но Скотт всё ещё смотрит так, будто знает. И Стайлз внезапно с ужасом осознаёт, как неровно бьётся сердце, сколько тепла скопилось под рукой Скотта, как всё вокруг кажется близким. Он не произносит слова. Скотт кивает, будто этого достаточно. И рука его скользит выше.