право на укус

я лижу воск с конверта, словно могу вернуть тот момент, когда его губы были не на бумаге, а на моей коже.

разрываю конверт не ножом, а зубами — будто могу добраться до него через этот бумажный барьер.

я начал видеть его в узорах на потолке, в трещинах старой штукатурки — везде, где только можно разглядеть хоть намёк на ту странную игру света и тени, что он принёс с собой.

остались только вмятины на подушке и странное чувство, будто кто-то вынул из комнаты весь воздух, оставив лишь тонкую плёнку воспоминаний на всех поверхностях.

я ловил себя на том, что прислушиваюсь к шагам под окном, хотя прекрасно знал — тот, чьи шаги звучат как падающие лепестки, никогда не ходил по этим улицам.

начал замечать, как странно ведут себя тени в моей комнате — иногда они принимают очертания, которые не должны были бы знать.

но знают.

***

«если бы у меня была рана, я бы назвал ее его именем. маленькая, гниющая, спрятанная под кожей — та, что ноет по ночам, когда все остальные шрамы уже молчат. я бы ковырял ее грязными ногтями, раздирал до крови, смаковал эту боль — ведь это единственный способ снова почувствовать его руки на себе. но раны заживают. а это — нет. иногда я просыпаюсь с вкусом крови во рту. не от того, что кусаю губы во сне. а от того, что до сих пор помню, как его кожа хрустела на моих зубах. и самое ужасное — я снова и снова прокручиваю тот момент, зная, что никогда не смогу сплюнуть эти воспоминания». Франция, 1993 год. Рубе, северный город, где фабричные трубы курятся в небо, как дешёвые сигареты. зима пришла рано, а с ней — привычная тоска, въевшаяся в кости. Джей, или Чонсон, как звали его те немногие, кто ещё помнил почему-то это прозвище, шагал по промёрзшим улицам, пряча руки в карманы куртки. куртка была не первой свежести — пропахла бензином, потом и чем-то ещё, что даже назвать было трудно. но она грела. немного. ему было двадцать девять, и жизнь его была такой же потрёпанной, как эта куртка. работал он мясником на скотобойне — место, куда приличные люди заглядывали разве что за дешёвым фаршем, да и то морщась. руки у него всегда были в царапинах, под ногтями — чёрные засохшие прожилки крови, которую не вымыть даже щёлоком. платили гроши, но он не жаловался. жаловаться было некому. квартира его, доставшаяся от какой-то полузабытой родни, больше походила на убежище для крыс, чем на жильё человека. стены шелушились, пол скрипел, будто предупреждая: «ещё немного — и я сложусь, как карточный домик». но Чонсон не боялся. ему нечего было терять. он был красив — если бы кто-то разглядел это сквозь слой вечной усталости. высокий, с резкими чертами лица — прямым носом, острым подбородком, тёмными волосами, которые на свету отливали каштаном. но красота в его мире ничего не стоила. женщины, если и задерживали на нём взгляд, то лишь на секунду — потом вспоминали, кто он, и отворачивались. с наступлением холодов всё становилось только хуже. работа валилась из рук, деньги таяли, мысли путались. и каждый вечер, выйдя с бойни, он шагал не домой, а в бар. «Ла Фumée» — дыра, где свет лампочек едва пробивался сквозь сизый табачный туман. жёлтый, приглушённый, он лип к потолку, к стенам, к лицам посетителей. пол липкий от пролитого пива, стойка поцарапана бесчисленными стаканами. в углу, как всегда, копошились парочки — то ли целуясь, то ли просто деля последние глотки дешёвого вина. у столов крутились девушки в платьях, которые когда-то, может, и были соблазнительными, а теперь лишь подчёркивали отчаяние.

«я так и не решил, что страшнее: его присутствие или то, как легко он исчезает.

некоторые люди оставляют не только синяки, но и вопросы, на которые ты боишься ответить сам себе».

Джей садился у стойки, доставал смятые купюры и заказывал первое, что приходило в голову. иногда водку, иногда что-то покрепче. пил медленно, чувствуя, как жжёт горло. вокруг смеялись, ругались, кто-то плакал в углу. он смотрел на свои руки — шрамы, мозоли, следы от ножа. и думал о том, что завтра всё повторится снова. а пока — была только эта ночь, смрад, пыль и папиросный дым. он привычным движением кивнул бармену, и через мгновение перед ним появился стакан мутного абсента, разбавленного до неприличия — самое дешёвое, что можно было достать в этом погребе. жидкость пахла лекарством и жгла горло, как раскалённая проволока, но именно этот обжигающий глоток заставлял его чувствовать себя живым. или, по крайней мере, не таким мёртвым, как обычно. музыка — вернее, то, что от неё оставалось под грохот пьяных голосов — лилась из старого патефона где-то за стойкой. джаз, должно быть, когда-то томный и чувственный, теперь превратившийся в хриплый шёпот трубы, пробивающийся сквозь треск пластинки. но даже этот звук казался здесь чем-то лишним, неуместным, как шёлковый платок на шее уборщицы. будет ли удивительным то, что Джей сидел в самом тёмном углу, куда не добирался даже жёлтый свет лампы, висящей под потолком? вряд ли. здесь всегда находились такие, как он — те, кто приходил не за весельем, а за забвением. часы текли странно: то растягиваясь в тягучую бесконечность, то сжимаясь в один миг. он даже не заметил, когда кончились деньги. заведение потихоньку пустело. одни уходили, спотыкаясь о порог, другие — с мрачной решимостью трезвого человека, знающего, что завтра снова на работу. кто-то возвращался к жёнам, кто-то — в пустые комнаты с пропахшими плесенью стенами. а кто-то просто шёл, куда глядели глаза. куда глядели глаза? взгляд мужчины, мутный от выпитого, скользнул вдоль барной стойки. там, среди клубящегося дыма и полупьяных фигур, мелькнуло что-то нездешнее. стройный силуэт, слишком лёгкий, слишком изящный для этого места. юноша в рубашке молочного шёлка, небрежно свисающей на чёрные брюки, сидел, слегка развернувшись в профиль. локоны каштановых волос спадали на шею, тонкую, почти хрупкую. его смех — звонкий, как бьющееся стекло, — на секунду перекрыл гул толпы. он сидел у стойки, и свет падал на него иначе — будто даже грязные лампы этого бара понимали: перед ними что-то редкое. что-то, что не должно было здесь оказаться. Чонсон прищурился, не скрывая интереса. он разглядывал его так, как будто перед ним была не живая плоть, а картина в музее — что-то недосягаемое, но завораживающее. а потом тот повернулся. большие глаза, мягкие черты лица, розовые, чуть влажные губы. всё в нём было утончённым, почти хрупким — ни единой грубой линии. даже ключицы, резко очерченные под тонкой тканью, казались какими-то слишком изящными для этого мира. Джей резко опустил взгляд в стакан. голова тяжело упала на стол, и пустые рюмки звякнули в ответ. он не хотел больше смотреть. но почему-то снова поднял глаза. сердце, и без того едва справлявшееся со своей работой, резко подкатило к горлу, оставив за собой пустоту в груди. голова тоже опустела — мысли разбежались, словно испуганные тараканы. юноша двигался к нему медленно, но с неумолимой уверенностью. его походка была хищной — неспешной, но полной скрытой угрозы, будто он уже знал, что жертва не убежит. Чонсон машинально оглянулся — за спиной ни души. значит, действительно к нему. глоток слюны застрял в горле, а разум затуманился ещё сильнее. и вот напротив уже не пустота, а этот странный незнакомец, от которого пахло белым персиком и чем-то цветочным — аромат настолько нежный, что казался почти оскорбительным в этой вонючей дыре. Джей выпрямился, стараясь не подавать виду, но пальцы сами потянулись к пустому стакану, дрогнули — стекло звякнуло о стол, едва не разбившись вдребезги. мальчишка рассмеялся. и пододвинул к нему полный бокал золотистой жидкости. — виски, — сказал он, прищурившись. — вам. голос его был похож на пение — не ангельское, нет, скорее на ту странную, завораживающую музыку, что звучит из-под земли, когда стоишь на краю пропасти. сладкий, тягучий, с лёгкой насмешкой, но без тени сомнения. голос того, кто может вонзить нож между рёбер и даже не моргнёт. Чонсон усмехнулся в ответ, прикрыв глаза. пальцы обхватили стакан, а лицо вдруг обожгло — будто кто-то провёл по коже раскалённым лезвием. незнакомец не отводил взгляда. — какая щедрость, — пробормотал мужчина, хотя руки его дрожали. — молодёжь вдруг начала ценить стариков? он отпил — и после той бурды, что ему наливали раньше, этот напиток казался амброзией. огнём, превращающимся в мёд на языке. молодой человек снова рассмеялся, отпивая из своего бокала. его смех — как порез: сначала не больно, а потом кровь сочится сквозь пальцы. — вы не выглядите как старик. да и я не ребёнок. глаза его блестели в полумраке – слишком ярко, слишком осознанно. как у того, кто уже давно знает, чем всё закончится. тишина повисла между ними густая, как дым от дешёвых сигарет — не неловкая, а натянутая, словно струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. юноша не отводил глаз, его пальцы медленно водили по краю стакана, оставляя на стекле влажные следы. Джей чувствовал, как по спине ползёт липкий холодок, но это не был страх. скорее — предвкушение. он знал, что этот мальчишка не просто так подошёл. и знал, что ни один из них сейчас не уйдёт. — ты часто здесь бываешь? — спросил парень, намеренно переходя на «ты», будто проверяя границы. голос его звучал как шёпот, но Чонсон услышал каждое слово сквозь грохот бара. — чаще, чем нужно, — ответил он, наклоняясь чуть ближе, чтобы не кричать. запах персика смешался с алкоголем и чем-то ещё — кожей, по́том, чем-то неуловимо мужским. юноша улыбнулся, но это не была дружелюбная улыбка. скорее — оскал. — а что для тебя «нужно»? вопрос повис в воздухе, и Пак почувствовал, как сжимаются кулаки. не от злости. от чего-то другого — более острого, более животного. он не ответил. вместо этого взял стакан и отпил, не сводя глаз с этого красивого, опасного лица. незнакомый наблюдал за ним, как кот за мышью — с холодным интересом. — ты не из тех, кто много говорит, — заметил он. — а ты из тех, кто любит слушать себя, — парировал Джей. юнец рассмеялся — тихо, но так, что по коже побежали мурашки. — может, просто не нашёл, с кем поговорить. — и нашёл теперь? парень наклонился ближе, и Чонсон почувствовал его дыхание на своей коже. — а ты как думаешь? вопросов не было. было только напряжение, раскалённое до предела, и понимание, что дальше будет только хуже. или лучше. в зависимости от того, как на это посмотреть. Джей медленно провёл языком по губам, чувствуя, как алкоголь разливается теплом по жилам. — думаю, тебе стоит перестать играть в кошки-мышки. юноша приподнял бровь. — а если мне нравится играть? Джей ухмыльнулся. — тогда рано или поздно кто-то окажется в зубах. тишина. потом — смех, низкий, почти рычащий. — может, я уже в твоих? мужчина не ответил. он просто посмотрел на него – долго, пристально, — а потом медленно выпил остатки виски. стакан опустился на стол с глухим стуком. — давай выйдем, — сказал он. не предложил. не попросил. просто констатировал факт. незнакомец замер на секунду, а потом улыбнулся — широко, по-волчьи. — а что, если я откажусь? Чонсон встал, отбрасывая тень на его лицо. — ты не откажешься. и он был прав. губы юноши приоткрылись — чуть влажные, чуть насмешливые — и в полумраке бара мужчина разглядел острый клык, блеснувший, как лезвие. он встал, и сразу стало ясно: этот парень не просто стройный. он — жидкий. каждое движение — струящееся, как ртуть, как будто кости у него не ломаются, а изгибаются под кожей. рубашка съехала с плеча, обнажив ключицу — тонкую, резкую, будто вырезанную ножом. Джей почувствовал, как слюна во рту становится гуще. он шагнул к выходу, не оглядываясь, но спиной чувствуя — тот идёт за ним. не вплотную. не как пёс на поводке. а как тень, которая знает, куда упадёт свет. улица встретила их ледяным ветром. Пак зажмурился — спиртное ударило в голову, и на секунду мир поплыл. но тут же рядом возникло тепло — юнец пристроился сбоку, так близко, что рукавом шёлковой рубашки задел его потрёпанную куртку. — холодно, — сказал юноша, и его голос теперь звучал иначе — без барного гама он был ниже, с лёгкой хрипотцой. Джей ничего не ответил. просто достал сигарету, зажал между зубами, чиркнул спичкой. пламя осветило его лицо — жёсткие скулы, тень от ресниц, падающая на щёки. парень наблюдал, не скрывая интереса, а когда мужчина затянулся, внезапно выхватил сигарету у него изо рта. их пальцы на миг соприкоснулись — чужая кожа оказалась на удивление горячей. — ты куришь не так, — прошептал он, прикусывая фильтр. он затянулся медленно, чувственно, выпуская дым колечками, которые тут же рвал ветер. — слишком жадно. как будто боишься, что её у тебя отнимут. Джей фыркнул, но в груди что-то дрогнуло — этот парень видел слишком много. он шагнул вперёд, загораживая юношу от ветра, и вдруг почувствовал, как тот прижимается к нему всем телом. грудь к груди. бёдра к бёдрам. через тонкую ткань рубашки передавалось тепло — живое, трепещущее. — ты дрожишь, — сказал Джей хрипло. — не от холода, — ответил мальчишка и вдруг лизнул его шею — быстро, по-кошачьи, оставляя за собой влажный след. кровь ударила в виски. Чонсон схватил его за запястье — и почувствовал под пальцами бешеный пульс. — ты знаешь, чем это закончится? — прошипел он. в ответ смех — тихий, словно делился секретом. — надеюсь, тем, чем должно. их дыхание смешалось в облако пара. где-то вдали завыла сирена, но ни один из них не отвёл глаз. Джей наклонился — медленно, давая время отпрянуть. но незнакомец не отпрянул. их губы столкнулись не в поцелуе, а в схватке — зубы, язык, ярость, с которой они впивались друг в друга, будто пытались не столько соединиться, сколько ранить. он вцепился ему в волосы, Чонсон прижал его к кирпичной стене — так сильно, что тот ахнул. но в этом звуке не было боли. это не был поцелуй. это было нападение. мальчишка впился в его губы с первой же секунды — не целуя, а кусая, сжимая зубами до боли, до металлического привкуса крови. Джей ответил тем же — резко, грубо, впиваясь в его нижнюю губу, пока та не распухла под натиском. но юнец только рассмеялся — хрипло, с вызовом — и провёл языком по его окровавленной губе, слизывая капли. — хищник, — прошипел он, и его горячее дыхание смешалось с дыханьем Чонсона. тот не ответил. просто схватил его за волосы, оттянул голову назад, обнажив шею, и впился зубами в тонкую кожу под челюстью. юноша ахнул — не от боли, а от чего-то более острого, — и его пальцы вцепились в плечи мужчины, когтями впиваясь даже сквозь толстую ткань куртки. язык скользнул в его рот — нагло, без спроса, — исследуя каждый зуб, каждую неровность, будто метя территорию. Джей рычал, прижимая его к себе так сильно, что чужие рёбра хрустнули под напором. — сломаешь — будешь ходить с перевязью, — выдохнул юноша, но в его голосе не было страха. только азарт. только вызов. Чонсон ответил новым укусом — в то место, где шея переходит в плечо, — и почувствовал, как под зубами дрожит живое, горячее тело. парень вырвался — не потому что хотел убежать, а чтобы перевести дух. его губы блестели от слюны и крови, глаза горели, как угли. — ты не умеешь целоваться, — сказал он, задыхаясь. — а ты слишком много говоришь, — мужчина снова притянул его за волосы, заставляя запрокинуть голову. их губы снова сошлись — уже не в борьбе, а в чем-то более глубоком, более грязном. незнакомец стонал ему в рот, а Пак ловил каждый звук, каждый вздох, как будто хотел выпить его всего. чужие руки скользнули под его одежду, пальцы впились в спину, оставляя на коже красные полосы. Джей даже не понял, когда они оказались в переулке — в тени, где пахло мусором и сыростью. но сейчас это не имело значения. имеело значение только горячее тело под руками, прерывистое дыхание, губы, которые снова и снова находили его. и мысль, промелькнувшая где-то на краю сознания: это не закончится хорошо. но сейчас ему было плевать. дрожащие пальцы Джея судорожно рвали пуговицы на шелковой рубашке, металлические застежки звякали, отскакивая от замерзшего асфальта. его дыхание вырывалось клубами пара, обжигая собственные посиневшие губы. каждое прикосновение к горячей коже под тонкой тканью обжигало, как раскаленный уголь. и вдруг — ледяное прикосновение. парень накрыл его руки своими — тонкие, почти прозрачные пальцы, холодные, как зимний ветер, но неожиданно сильные. — с ума сошел? — голос его дрожал, но не от страха. от чего-то другого — ярости, возбуждения, ледяного безумия, что лилось по жилам вместо крови. — на улице зима, идиот. мужчина замер. последние остатки тепла испарились в тот момент, когда юноша резко вырвался из его хватки. шаг. еще шаг. парень уже стоял на краю тротуара, подняв руку — такси медленно притормозило, желтый свет фар осветил его окровавленную улыбку. Чонсон остался в переулке. стоял, как вкопанный, чувствуя, как в голове поднимается буря. одна часть его кричала — беги, догони, вцепись, не отпускай. другая — останься. забудь. это не твой мир. такси приоткрыло дверь. он уже заносил ногу в салон. и тут что-то внутри Джея — давно забытое, зарытое глубоко — треснуло. — имя! — его голос сорвался на хрип, но ноги не сдвинулись с места. незнакомец обернулся. сказал что-то водителю — и на секунду высунулся из окна. губы его все еще были в крови, а улыбка — все такая же хищная. — Чонвон. тихо. почти шепотом. как будто он специально хотел, чтобы Джей не расслышал. но он расслышал. и не только имя. он услышал в этом шепоте вызов. такси тронулось, оставляя за собой шлейф выхлопных газов. Чонсон медленно опустился на колени, пальцы впились в волосы. двигатель уже не было слышно, но в носу все еще стояла эта проклятая вонь — белый персик, дорогие духи и что-то еще. что-то, что теперь будет преследовать его. как обещание. как проклятие.

***

я начал ненавидеть персики. ненавидеть шёлк. ненавидеть такси жёлтого цвета. но больше всего я ненавидел то, как моё сердце сжималось каждый раз, когда за спиной раздавался смех, похожий на его.

рассвет только-только начал размывать черноту ночи, когда Джей вылетел из своей конуры, даже не успев накинуть старую куртку. ледяной воздух впился в легкие, как тысячи игл, но он почти не чувствовал холода — только бешеный стук сердца, выбивающий ритм где-то в горле. ноги сами понесли его к ржавому почтовому ящику на углу, который делили все жители этого убогого квартала. он прислонился к холодному металлу, пытаясь отдышаться, но пальцы уже рылись в ячейках, пока не нашли ту, что была помечена его номером. и там – конверт. небольшой, из плотной бумаги, с бордовым восковым оттиском. он схватил его так, будто это была последняя ниточка, связывающая его с жизнью. прижал к лицу — и тут же, сквозь запах бумаги и воска, почувствовал его. белый персик. лилии. тонкий, едва уловимый шлейф, от которого сразу перехватило дыхание. он замер, словно боясь, что одно неловкое движение — и этот запах исчезнет, оставив его снова в этом проклятом мире, где не было ничего, кроме скотобойни, дешевого алкоголя и пустых ночей. но ветер бил по голым рукам, заставляя кожу покрываться мурашками, и мужчина, стиснув конверт так, что бумага смялась в его пальцах, зашагал обратно. каждый шаг отдавался в висках. каждый вдох приносил с собой этот запах — и с ним — воспоминания. острые зубы. горячие пальцы. кровь на губах. дверь захлопнулась за его спиной, но он уже не слышал ничего — только шум в ушах и собственное сердце, колотящееся так, будто хотело вырваться наружу. конверт лежал на ладони, безмолвный и в то же время кричащий. что внутри? приглашение? насмешка? или просто — еще один способ заставить его снова почувствовать эту боль, это безумие, эту жажду? Джей провел пальцем по печати, ощущая, как воск слегка поддается под нажимом. он боялся открывать. но еще больше боялся — не открыть. спина медленно скользнула по шершавой стене, пока он не осел на грязный пол, прижимая драгоценный конверт к груди. пальцы скользнули по бордовой печати, прежде чем он, словно одержимый, прижал к ней губы. язык провел по воску — грубо, жадно, с безумной надеждой уловить хоть крупицу того вкуса, что помнил каждой клеткой своего тела. дыхание сбивалось, превращаясь в прерывистые хрипы, когда он начал покрывать печать поцелуями — сначала медленно, почти благоговейно, затем все яростнее, словно мог через этот кусочек воска дотянуться до самого Чонвона. губы вспоминали то давнее прикосновение: острые клыки, впивающиеся в плоть, смесь крови и слюны, тот пьянящий момент, когда боль переходила в нечто большее. воск был безвкусным, холодным, совершенно чужим. но в помутневшем сознании Чонсона это не имело значения — каждый поцелуй отзывался в теле жаром, каждый вдох приносил тот самый запах, что сводил с ума все эти долгие недели. он зажмурился, представляя, как целует не безжизненную печать, а те губы — влажные, чуть солоноватые от крови, всегда готовые растянуться в той хищной ухмылке. где-то в рациональной части сознания понимал — это безумие. но эта часть была такой крошечной, такой незначительной по сравнению с тем ураганом, что бушевал в груди. конверт смялся в его потных ладонях, воск треснул под натиском зубов, но он не мог остановиться — как будто от этого ритуала зависело все. как будто если он будет достаточно жаден, достаточно одержим, то тот, кто прислал это письмо, почувствует это сквозь время и расстояние. пальцы скользнули под клапан конверта с почти болезненной осторожностью, будто от того, насколько аккуратно он его вскроет, зависело что-то важное. Чонсон не рвал бумагу, не сдирал печать — он медленно, с почти нечеловеческим терпением, поддел край ногтем, ощущая, как воск крошится под нажимом, освобождая путь внутрь. бумага была плотной, чуть шершавой на ощупь, и когда он наконец извлек сложенный лист, то почувствовал, как по кончикам пальцев пробежал слабый электрический разряд — будто прикоснулся к чему-то живому. письмо пахло им. не просто духами — а кожей, потом, тем самым едва уловимым оттенком чего-то личного, что остается на вещах после долгого ношения. Джей прижал листок к лицу, вдыхая глубже, пока легкие не начали жечь от нехватки воздуха. потом развернул.

«Джей.»

первое слово ударило, как пощечина. он никогда не называл его по имени. никогда не спрашивал. строчки были написаны размашистым, почти небрежным почерком, но каждая буква казалась намеренной — будто автор рисовал их медленно, смакуя каждую кривую. письмо написано чернилами, которые местами размазаны — будто автор намеренно провёл по ним мокрыми пальцами. в углу листа — едва заметный отпечаток губной помады, но сам Чонвон никогда не пользовался ею. или пользовался? Джей не мог быть уверен.

«ты, наверное, удивился, как я его узнал. бармен рассказал — после того, как я описал тебя: "высокий, с руками мясника и взглядом, будто хочет кого-то придушить". говорит, ты всегда пьешь одно и то же, всегда сидишь в углу и всегда уходишь последним, будто боишься, что за дверью тебя ждет что-то хуже, чем этот вонючий притон.

я представляю, как ты читаешь это сейчас. сидишь в своей затхлой комнатушке, пальцы оставляют грязные отпечатки на бумаге. ты уже облизывал конверт, да? искал мой вкус.

жалкий.

я часто вспоминаю, как ты дрожал, когда прижимал меня к стене. твои зубы на моей шее. как ты хрипел мне в рот, будто задыхался.

хотел бы ты знать, что я сделал потом, когда уехал?

как я трогал себя в такси, вспоминая твои руки на моих рёбрах?

водитель смотрел в зеркало.

мне было плевать.

и думаю о твоих руках. о том, как они сжали меня так сильно, что наутро у меня остались синяки. я их разглядывал. трогал. вспоминал, как ты их оставил.

не спрашивай, зачем я это пишу — ты ведь тоже помнишь. каждый укус. каждый твой вздох у меня на шее.

ты, наверное, ждешь, что я назначу тебе встречу. не буду. потому что знаю — ты и так придешь. или не придешь.

я просто хотел напомнить: ты меня не забыл. не смог бы, даже если бы попытался. каждую ночь, когда ты засыпаешь в своей вонючей постели, я знаю — ты видишь меня. чувствуешь, как пахнет моя кожа под твоими губами.

если захочешь доказать, что я ошибаюсь — спроси в баре про "La Fleur Noire". но ты не ошибёшься. потому что к тому моменту, как ты дочитаешь эти строки, твоя рука уже будет застёгивать ремень.

если придешь — принеси тот нож, что лежит у тебя под подушкой. я хочу посмотреть, для чего ты его действительно используешь.

ты плохо целуешься. но когда кусаешь — божественно.»

подпись отсутствовала. только в самом низу, уже почти на краю листа, чуть смазанной линией, будто от нерешительности:

«твой рот был самым горячим, что я когда-либо чувствовал.»

бумага дрожала в его руках. Джей перечитал письмо еще раз. потом еще. и еще. каждое слово прожигало, как тот самый виски, что он пил в ту ночь — сначала обжигая, а потом оставляя после себя долгое, мучительное тепло. он прижал листок к губам, закрыл глаза. дрожащая рука потянулась к ремню брюк.