Те, кого вычеркнули

Эсми шла последней. За её спиной скрипнула дверь, щёлкнул старый замок. Дом Селвинов остался позади — будто ничего и не было. Будто не было ни разговоров, ни взглядов. Но в руках осталась она. Обычная деревянная шкатулка. Потёртая. Без чар. Без печатей. Без защиты. --- Они вернулись молча. Дорога прошла будто в тумане — Эсми почти не слышала, как шептал Рон Гермионе, как Гарри сверял какие-то заметки. Всё казалось тусклым, выцветшим. Словно она вышла из комнаты, полной чужой жизни, и теперь шла по мёртвому коридору. Она держала шкатулку на коленях всю дорогу. Не открывала. Не прижимала. Просто — держала. И чувствовала, как от неё тянет. Не магией. Хуже.О щущением чего-то личного. Слишком личного. Когда добралась домой — даже не разделась. Не попрощалась с друзьями. Прошла мимо слуги. Поднялась в комнату. Закрыла дверь. --- На письменном столе осталась чаша с пером, сдвинутая тетрадь и открытка с гербом Вейнгартов. Всё это казалось неуместным. Эсми поставила шкатулку на стол. Посмотрела. Долго. Слишком долго. Потом — медленно, почти с опаской, приоткрыла крышку. Внутри лежала всего одна вещь. Фотография. Старая, чёрно-белая, немного выцветшая, по краю — след сгиба. На ней — девочка. Легкая улыбка. Две косички запрокинутые вперёд. Мира. Эсми не прикоснулась. Не вытащила. Она просто закрыла крышку. Потом подошла к комоду. Выдвинула ящик, где обычно хранились старые письма, дневники, брошки и перчатки, которые давно вышли из моды. Шкатулку она убрала в самый конец. Между сломанной заколкой и коробкой с пером её деда. И захлопнула ящик. --- Она стояла, не двигаясь, почти не дыша. Словно отгораживалась от того, что внутри. Ничего не изменилось. Никакой магии. Просто коробка. Просто фото. Но внутри — скреблось что-то очень похожее на страх. Эсми прошла в гостиную — пахло сушёными травами, шёлком, воском от свечей. За высоким столом сидели мать и отец. Мать держала в руке бокал и листала «Архив чистокровных союзов», отец просматривал деловые свитки. — Садись, — сказала мать. — Мы давно не говорили по душам. Эсми медленно опустилась на стул. — Ну? — начала мать, наливая чай. — Ты ведь в обществе? — Да, — коротко кивнула Эсми. — С кем держишься? С благородными? Чистокровными? — Конечно, — почти не моргнув, соврала она. — Хорошо. — Мать кивнула одобрительно. — А кавалеры есть? — Что? — Кавалеры, — усмехнулась мать. — Ты красивая, умная. Неужели никто не нравится? — Не знаю, — уклончиво ответила Эсми. — Я не особо думаю об этом. Сейчас много всего… — Много всего? — отец поднял бровь. — Ага. Именно об этом мы и хотели поговорить. Эсми напряглась. В комнате стало холодно, хотя камин потрескивал за спиной. — Нам поступили сведения, — продолжил он. — Очень неприятные. Ты… общаешься с одной особой. Грязнокровкой. — Как её… — мать на секунду вспомнила. — Грейнджер. Гермиона Грейнджер. Эсми замерла. — Правда? — спросил отец. Молчание. Пауза. Задыхающаяся тишина. — Да, — сказала она. — Мы просто дружим. Она… помогает. Она… — ГРЯЗНОКРОВКА?! — крикнула мать, с грохотом ставя бокал на стол. — Ты водишься с выродком?! — Мам!... — Ты Вейнгарт! — прошипела она. — У тебя в роду все поколения с чистокровной кровью, а ты сидишь за одним столом с… этим мусором?! Отец встал. Медленно, как будто сейчас будет суд. — Ты позоришь наш дом. — Вы не понимаете, — голос Эсми сорвался. — Она не такая. Она… — Не смей оправдываться, — оборвал он. — Это не обсуждается. — ВОН! — мать поднялась. — Если ты хочешь общаться с подобным… ты не наша дочь. Эсми медленно поднялась. Челюсть дрожала. Она не просила понимания. Она знала, чем закончится. Она просто вышла. Без слёз. Без слов. Хлопнула дверь — от удара в витраже треснуло стекло. Эсми стояла в коридоре, сжимая кулаки. Она сделала шаг к лестнице — но услышала голос отца. Ровный, как удар палочки: — Никуда. Не. Идёшь. Она обернулась. Отец уже стоял в коридоре, глядя на неё сверху вниз. — С этого дня ты под наблюдением, — сообщил он. — Домашний арест. — Что?.. — прошептала Эсми. — Ты предала имя. Наследие. За это в других семьях лишают наследства. Мы — милосерднее. Ты останешься здесь. Под нашим присмотром. Без связи. Без влияния этой… мерзости. — Это… это сумасшествие, — её голос дрожал. — Нет, — холодно ответила бабушка, появляясь из-за его спины. — Это воспитание. — И тут она не вовремя — проговорила Эсмеральда у себя в голове. --- На следующий день она поняла, насколько всё серьёзно. Метла исчезла. Её любимая модель с гравировкой, подарок дяди — убрана. Письма. Совиную вышку опечатали. Пергамент и чернила убраны. Домовые эльфы не передают записки. Комната. Вещи перебрали. Все книги — удалены, кроме «Одобрено Министерством». Окна. Заколдованы. За ними виднелась только бесконечная дымка. Слуги. Молчат. Смотрят в пол. Ни одного слова. Ни одного взгляда сочувствия. --- На второй день она попыталась пробраться в библиотеку. Дверь не открылась — наложены чары ограничения. — Ты не наказана, — с улыбкой сказала мать, — ты исправляешься. — Это тюрьма, — процедила Эсми. — Нет, милая. Это дом. Просто теперь — по правилам. --- Каждый её день был одинаковым. Она просыпалась, смотрела в заколдованные окна, где всегда стоял туман, умывалась и спускалась на завтрак. Там — молчаливые лица, холодные фразы, никакой магии. Только холод серебра и пустота фарфоровых тарелок. После завтрака — тишина. Никаких книг. Никакой метлы. Ни писем. Ни разговоров. Её комната превратилась в клетку с бархатом на стенах. Она пыталась. О, она пыталась. Открыть окна — не получилось. Уговорить слуг — бесполезно. Обмануть охранные чары — чуть не сожгла перчатки. Но… Эсми была Вейнгарт. А Вейнгарты умеют терпеть. И умеют думать. Она затаилась. Выжидая. Притворяясь послушной. На лицах родителей — облегчение. "Поняла", думали они. Но они забыли, с кем живут под одной крышей. «Я не хочу жить так. Но я не сломаюсь. Я сделаю вид, что сдаюсь. А потом… найду лазейку. Я хитрая. Я терпеливая. Достаточно хитрая, не зря же обращалась с слизеринцами.» Но всё же было интересно. «Кто эта тварь? Кто донёс? Кто прошептал её родителям, что она общается с грязнокровкой?» — все прокручивал у себя в голове Эсмеральда. Она не знала. Но подозревала. «Ничего. Я найду тебя. Всему своё время.» — холодно подумала Эсми. Но сейчас главное — вырваться. --- На улице был август, но в доме Вейнгартов всегда царила какая-то осенняя прохлада. Эсми сидела на подоконнике, свернувшись в комок. Ноги подтянуты, руки обнимают колени, волосы спутаны после прошлой ночи — она так и не причесалась, да и смысла в этом не было. Запачканная пижама. Она не делала свою привычную рутину, чтобы привести себя в порядок, потому что её все равно не кто не видит. И она не видела в этом смысла. За дверью скрипнули старые половицы. — "Мисс Вейнгарт…" — раздался елейный голос, натянутый, как струна. Слуга. Домовой эльф. В доме его звали просто Глин. Она медленно обернулась. Глин уже стоял в дверях, поклонившись с избыточным уважением, слишком театральным, чтобы быть искренним. На лице его играла неприятная ухмылка — змеевидная, липкая. — "Письмо, мисс. Пришло на ваше имя," — проговорил он, сжав в длинных пальцах свёрнутый пергамент. Он не торопился протянуть его, наоборот — сделал шаг назад. — "Но…" — он выдержал паузу, как актер в дешёвом спектакле. — "Госпожа Аврора и Господин Адриан строго приказали вам не передавать никаких писем. Запрещено." Эсми стиснула зубы. «Вот же гнида.» Глин продолжал смотреть, слегка раскачиваясь с носка на пятку. В его глазах читалось ожидание. Он хотел, чтобы она предложила. И она знала, что предложит. Потому что выбора не было. Она не могла не узнать, что там. Кто ей написал? Гермиона? Седрик? Кто-то ещё? Какой-то шанс — даже мизерный — просто прочитать чужие слова. — Сколько? — спросила она, вставая с подоконника. Голос был резкий, почти режущий. — Прошу прощения, мисс? — эльф склонил голову с показным удивлением. — Не строй из себя идиота, Глин. Сколько ты хочешь за письмо? — шаг, второй. Теперь они стояли почти впритык. — Пять галеонов, мисс, и я ничего не видел. — Голос был мягкий, как шёлк, но глаза сверкали хищно. Она полезла в тумбочку. Шкатулка — заперта. Но у неё был свой ключ. Она украла его у матери ещё зимой. Пять галеонов высыпались в её ладонь с сухим звоном. — Держи. Только если ты кому-то об этом скажешь — я тебя превращу в подушку и сдам в маггловский приют. — О, я буду нем, как гроб, мисс Вейнгарт. — Он поклонился, ловко передал свёрток и исчез с тихим хлопком. --- Она осталась одна. Письмо в руке. Маленький свёрток, немного помятый. Эсми застыла на месте. Несколько секунд смотрела на него, не моргая. А потом... — "О боже… Да! Да!" — выдохнула она почти беззвучно, одними губами. — "Письмо… Настоящее письмо… От них…" Сколько дней — или недель? — прошло с того момента, как она слышала хоть одно человеческое слово, сказанное с теплом, с заботой? "Боже, наконец-то…" Губы расползлись в безумную, почти детскую улыбку. Щёки вспыхнули. В груди закололо от чего-то долгозабытого — надежды, восторга, живого тепла. Она прижала письмо к груди обеими руками, будто это не клочок пергамента, а человеческие объятия. — "Как же я соскучилась по вам… по вам всем… письма мои… мои..." — пробормотала Эсми, слегка трясясь. Ноги сами несли её по комнате. Она прыгнула один раз, второй, взвизгнула едва слышно, крутанулась на носках — короткий взрыв радости, как вспышка салюта, зажатого в ладонях. Но потом — остановилась. Резко. Словно вспомнила, где она. Этот дом слушает. Эти стены доносят. Эсми обернулась к двери, выжидая. Никто. Она вернулась на подоконник, письмо прижато к груди, и шепнула одними губами: — "Как будто ничего не было. Спокойно. Спокойно…" (Свиток пахнет взрывной карамелью и чуть-чуть порохом. Почерк — размашистый, весёлый, немного небрежный.) --- Королеве Квиддича, официальной поставщице хаоса, и будущей преступнице года — привет! (Это ты, если вдруг забыла. Хотя мы сомневаемся.) Мы тут слышали одну безумную историю. Типа ты под домашним арестом? Типа тебе нельзя выходить, дышать и смеяться без одобрения мамочки Авроры? (Или как её там зовут. Мы её по-другому называем, но это — тайна. До поры.) Как мы узнали? Колдовской слухопровод, детка. Наша любимая Гермиона чуть не разнесла библиотеку, когда узнала, как ты там. Так что… да. Мы в курсе. И мы не согласны. Королева не должна сидеть в башне. Королева должна праздновать. Так что у нас есть предложение: Один вечер. Все ребята. Только самая дикая, взрывная, незабываемая вечеринка этого лета. Ты нам нужна. Без тебя — это просто тусовка. С тобой — это историческое событие. Ты же помнишь: Кто помог тебе засыпать дрожжами унитазы, после чего Плакса Мирт до сих пор не подпускает тебя в уборную комнату? Кто с тобой запускал фейерверк в форме злющей слизеринской змеи, которая сбила квиддичную вышку? Кто подменил зелье Любви в кабинете Слизнорта на средство от облысения? Вот именно. Ты была с нами. Надеемся, ты ещё не совсем там скисла. Хотя… если скисла — можешь прилететь как зелье. Мы тебя всё равно примем. Ты ж знаешь нас. Мы за друзей — хоть в ад, хоть в особняк Вейнгартов. Только вот беда: Как нам тебя украсть? У нас есть: Две мётлы старый портключ в виде вонючего носка, и искренняя вера, что ты нас не пошлёшь. Напиши нам как-нибудь, если сможешь: куда подкрасться, в какое окно махать флагом, какой пароль дать твоему гоблину на входе. Мы готовы. Дай знак — и ты с нами. Вечеринка будет такая, что Филч бы подавился метлой. Обнимаем, ждём сигнала, С любовью, Ф & Дж Уизли (Фред — гениальный. Джордж — просто красавчик. Хотя мы сами забываем, кто из нас кто.) --- Она резко вскочила, схватила с полки обрывок бумаги, вырванный из старой книги, и обмакнула перо в чернильницу, которую тайно прятала под кроватью. Её лишили всего — совы, палочки, даже печатей и официальной бумаги. Но она плевать хотела на «официально». Писала быстро, торопливо, не заботясь об аккуратности. Строки шли неровно, где-то капали чернила, но каждая буква была как крик на помощь, как выдох надежды. Она то и дело замирала, прислушиваясь — не идёт ли кто по коридору? — и снова продолжала. Никаких излишностей. Она откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. «Пусть приедут. Пусть заберут. Пусть будет пофиг на всё. Плевать на родителей.» Она сжала письмо в руке. Теперь — Глин. Ей нужно было только ещё раз его подкупить, и... всё. Обратного пути не будет.