мною посвященный тебе акафист

Он, как Каин, бродил по краю бездны — но не искал защиты, а ждал, когда же наконец чьи-то руки сбросят его вниз.

***

На краю. Упасть и убиться. Так, чтобы не инвалидом, не живым трупом. Упасть и пропасть. Чтобы перестать чувствовать, чтобы не думать. Сугуру смотрел вниз, где бездна, где гул морской, где обрыв и скалы. Вода, что штурмом часть земли омывала, казалась бесконечно далёкой и пугающе близкой. Там точно пахло тиной и смертью. Там мир загробный шептал, звал, уговаривал. Гето еле дышал, прерывисто, рывками, будто его глотку сжимали чужие, невидимые руки, не позволяя вдохнуть. Пальцы, сильные, шею окольцевали, оставляя следы, что ощутимыми багровыми синяками станут. Сознание от недостатка воздуха плыло, как байдарка по спокойному озеру, где кувшинки, лотосы, воздух, пропитанный сладкими нотами, и солнце — утреннее, не достаточно агрессивное, чтобы его бояться. Сугуру терялся в собственных ощущениях. Мысленно таял. Отдавался потоку, что держал за клеткой, где всё заржавело и замки, совсем пришли в негодность. А физически его пробирал холод — до колик в пальцах, до мурашек вдоль позвонков. Он мокрый от пота или морской влажности — непонятно. Холодный, будто уже мертвец. И мертвец на деле. Сколько прошло времени с их последней встречи? Бесконечно долгое, бесконечно недопустимое, бесконечно разрушающее время. С Сатору всё — бесконечно граничащее с непозволительным. Жить с ним — недозволительно. Жить без него — против собственных законов. Дышать рядом с ним — невыносимо. Дышать без него — равносильно самоубийству: непростительному, но такому желанному. И где теперь он? На краю земли, у воды, что манила и пугала. Вода — бездна, пустота, зеркало, готовое разбиться о тело, и изрезать его. Изрезать, как глаза. Глаза того, кто его губил. Внизу, под ногами, именно они. Такие же буйные, давящие, ставшие личной пропастью для Сугуру. Глаза, которые не любить — преступление. Глаза, которые на себе не ощущать — каторга. Глаза, в которые не заглядывать — самый страшный грех, взятый им же на душу. Волосы, мокрые сосульки, свисали, закрывая собой всё вокруг, оставляя в поле зрения безжалостный морской омут. Гето рухнуть мечтал. Упасть на колени, содрать кожу до крови и мяса, чтобы болью физической отвлечься. Чтобы душа ныть перестала. Чтобы ломало не где-то под черепной коробкой, а физически, осязаемо. Хоть немного, хоть чуть-чуть — отвлечься от мыслей, что убивают. Закрыть веки и продолжать видеть этот голубой цвет, что его запятнал, присобачил гвоздями, распял, как Христа. И Сугуру с крестом по пустыне собственной души — и вот, Голгофа: где нет воскресения. Когда это началось? И почему это не кончается? Почему он до сих пор что-то чувствует? Почему он до сих пор любит того, кого любить нельзя? Но и не любить — тоже под запретом. Как в таком состоянии дышать? Как думать? Как жить? Если это жизнью вообще зваться может. Никак. Жить — никак. Дышать — никак. Функционировать в отказ и только гнить. Сочиться вонью разложения. Кажется, Сугуру уже полностью прогнил. Поэтому стоял и смотрел вниз, намереваясь разбиться. А если не разбиться — так захлебнуться этим морем, утонуть. Но разбиться хотелось сильнее. Головой об скалу, о точенный камень — виском или затылком, кровью это море окрасить. Хочется испачкать. Чтобы не только на нём остались следы — но и чтобы его следы на чём то остались. Грешно о таком думать, тем более — покушаться. И кто позволит? Никто ему не позволит даже коснуться. Никто не позволит собою что-то бесконечно-святое осквернить. Сугуру голову поднял и взгляд к горизонту направил. Бесконечность — даже там. Она повсюду. Она в нём. И в голове — чужой голос набатом: «Решайся». Да он давно решился, тут только шаг и кончина. Но внутри щемило. Увидеть бы его в последний раз. Услышать бы его в последний раз. Улыбнуться бы ему в последний раз. И всё бы ему, бесконечное, последний раз отдать, безвозвратно. У Сугуру нет этой проклятой бесконечности. Но у него есть чёткое ощущение, как он поглощен ею. И она повсюду. Но самого Бесконечного Человека рядом нет. Давно. Тот, где-то, кому-то, с кем-то бесконечно радуется, как святой в раю, живёт свою счастливую жизнь, пока Сугуру здесь разлагается. Никто не виноват. Ни он. Ни Сатору. Это человеческое проклятие под названием любовь проросло в Гето, расцвело пышными цветами — и съело заживо. И он так счастлив, что это съело его, а не его Бесконечность. Бесконечность нельзя уничтожить. Да и возможно ли? Сатору слишком важен. Весь мир — на коленях перед этими голубыми глазами. Весь мир, прогнивший и убогий, как сам Сугуру, в ногах у владельца глаз, что цветом омута. Кажется, Сугуру окончательно рухнул. Упал. Полетел вниз — и вот-вот станет ангелом без крыльев, с переломанными костями вместо нимба. И в голове голосом разума звучит акафист:

Избранный от бездны, в пучину глаз твоих взирая,

Я, раб твой, пою о тебе, о Бесконечный:

Но ты, чьи очи — омут, не услышь меня, а разбей, да воспою кровавую славу твою.

Ему бы разбиться о скалу, о камень, о толщу воды, о Бесконечность. И кровью окрасить этот священный исток. И на лице — неживая улыбка, а глаза закрыты. В ушах — вой пространства и стук собственного сердца, что рвётся, пока есть возможность. Пока не остановилось.

Радуйся, Омут, —

ибо в тебе нет спасения, но я тону добровольно.

Радуйся, Зеркало, —

ибо отражаешь лишь мои грехи, а не лицо.

Радуйся, Бездна, —

ибо ты единственная, кто примет моё падение.

Радуйся, Сатору, —

ибо ты свят для всех, кроме меня.

Кажется, этот бесконечный омут его не убил. Он обнял своими ледяными руками, принимая то, что принять нельзя. То, что против Божьего закона. Сугуру — грех непростительный, растворяющийся в руках самого Божества. Он домой возвращается. Туда, куда стремился всё это бесконечное время.

Воды, что станут гробом, шепчут: «Он не придёт».

Но я, слепой, кричу: «О, освяти мою же гибель».

Дай мне разбиться о скалы и я исчезну

в причастии твое равнодушия.

Он возвращается туда, чтобы любить. Любить без отказано, без помысла отречься, любить с бесконечной болью.

Последний стих —

ветер сорвёт мои слова.

Если ты есть любовь, то я — твой акафист,

написанный на стенах Геенны.

И если такова любовь, то Сугуру любил до смерти. И после — вечным падением в омут без дна, где он обречён тонуть в глазах Бесконечности.