Умру, пытаясь

— Я умерла из-за тебя! — кричит Инид, хватая Уэнсдей за горло. Пальцы сдавливают кожу. Аддамс пытается вздохнуть: хрипит, пытается ослабить мёртвую хватку, обхватывая её пальцы — тщетно. Руки Синклер холодные. Почти ледяные и мёртвые, как снег. Ярко-розовый лак стёрся, оставив после себя неухоженную плёнку. — Вот так ты мне отплатила за всё, что я сделала для тебя? Глаза Инид налились кровью. На этот раз в них не было ничего, кроме злобы. Ненависти. Отвращения. Уэнсдей больше не узнавала её. Не хотела узнавать. В глазах начинало темнеть. Силуэт расплывался и стал напоминать зловещую тень. В ледяном сердце что-то таяло. Чувство раскаяния обволакивало её с головой. Мучительно сильно. Оборотень пустил свои когти — они с лёгкостью вонзились в шею, словно в масло. Струи крови текли меж пальцев Инид, словно песок, постепенно стекая к груди. — Я так старалась для тебя, а ты… Уэнсдей пыталась что-то сказать: оправдаться, чтобы доказать свою непричастность, или извиниться, упав ей в ноги и молить о прощении, — но это было уже неважно. Из горла донёсся лишь сдавленный хрип. Глаза закатывались под веки. Она не видела уже ничего: ни Инид, ни её горящие красным огнём глаза — только темноту. «Прости, прости, прости». *** Уэнсдей вздрагивает всем телом. Резко, непроизвольно, как обычно вздрагивают те, кому приснилось падение во сне. Сердце колотилось и выпрыгивало из груди. Она старалась привести себя в порядок, свой рассудок в сознание, а дыхание — в норму. Но каждый раз, лишь на секунду закрыв глаза, она видела её. Инид, чьи руки напоминали лёд, а глаза — огонь. Аддамс перевела взгляд на соседнюю кровать. Там, уютно укатавшись в одеяло, невинно спала Инид, явно не догадываясь, что стала чьим-то ночным кошмарным гостем. Уэнсдей долго рассматривала её так, издалека. Вглядывалась в её черты лица: в то, как иногда забавно она морщит нос, когда рычит, как сопит и вздыхает. «Гуди сказала, что я обречена на одиночество», — думала Аддамс, — «Но как я буду себя чувствовать, если позволю ей умереть?» Её пальцы нервно подрагивают. Она сглатывает ком в горле и старается отбросить мучающее её чувство тоски, которое уже успело проникнуть в её разум. Мозг рисовал жуткие образы умершей Инид: её фарфоровую кожу, бледные губы и навечно закрытые глаза. Она представила её могилу, изготовленную из мрамора, искусственные цветы, украшающие её, и в душе что-то заныло с невероятной силой. «Мой самый первый друг», — зачем-то напомнила она себе. Воспоминания прокручивались в её голове снова и снова, как нарочно питая нужду в этой девушке. Она вспомнила, как Инид поставила под угрозу свою жизнь, чтобы спасти её; как долго она ждала, пока Уэнсдей сможет открыться; как искреннее она обнимала её и какие первые искренние объятия получила в ответ; вспомнила каждое «Уилла» с улыбкой в голосе и блеском в глазах, которое раньше вызывало раздражение, а сейчас пропитывает её каменное сердце тёплым чувством. Уэнсдей встаёт. Медленно подходит к кровати. Внутри всё горело — она сама не понимала, что хочет сейчас сделать и что хочет сказать. Но она всё равно подошла. Медленно, неуверенно положила свою дрожащую ладонь на плечо Инид. На этот раз ей было всё равно, что она стоит посреди ярких плюшевых игрушек, посреди комнаты, на которую вырвало единорога и на то, что она, вообще-то, ненавидит розовый и обещала себе даже под дулом пистолета не перейти за эту границу. Инид. Всё, что она видит и о чём она думает — это Инид. — Уилла? — сонно пробубнила Синклер, потирая глаза. Уэнсдей замялась. Молчала до тех пор, пока не встретилась с голубым взглядом напротив. Недопонимающим. Выжидающим. Родным. Она вспомнила глаза в своём сне и, на этот раз не раздумывая, задала неожиданный для самой себя вопрос: — Ляжешь со мной этой ночью? Голос звучал хладнокровно, словно подобные просьбы были нормой в их общении. Блондинка встала в ступор, но через минуту лучезарно улыбнулась. — Конечно! — и она плетётся к мрачной кровати на другой стороне комнаты, подхватывая Уэнсдей и крепко сжимая её ладонь в своей. Без лишних упрашиваний. Без вопросов. Без осуждения. Она просто выполнила просьбу той, кем она безумно дорожит. И в этом была её преданность. Её верность и то, что вызывает неповторимое восхищение даже у той, кому эти понятия были чужды. *** «Гуди сказала, что я обречена на одиночество», — думала Аддамс, ощущая тепло от тела рядом. Ощущая, как светлые волосы щекочут ей плечо и как Синклер иногда ёрзает, устраиваясь удобнее, «Но пока она рядом — я не одинока. Я знаю, что все мы одиноки только в смерти. И тогда я умру, спасая её. И только тогда я пойму, что одиночество — это и есть я». Уэнсдей засыпает, так и не заметив, что рядом с Инид ей удалось привести себя в порядок, свой рассудок в сознание, а дыхание — в норму.