Вероника

      Неон вывески «Зажигалки» на Советской меркнет в утренних лучах. Ника громко смеется над шуткой подружки, вытирает ладошкой выступившие слезы, босоножки скользят по тротуару, музыка еще басит под кожей, мир чуть расфокусирован, хмель гудит в голове. Поворот за угол — белые объемные буквы «Монетки» приглашают зайти, взять дешевого пива, чтобы догнаться перед домом и крепко спать до вечера.       Воздух внутри еще горячий, дрожит от недавно включенного кондиционера, пахнет разлитым пивом, выпечкой, кофе. Ника открывает холодильник, запотевшая баночка холодит ладонь, стеклянная створка мягко захлопывается — свет внутри превращает дверцу в зеркальную витрину, отражение кажется вспышкой старой «мыльницы». Под глазами — темно-лиловые тени и тушь, смазанная до дымки, зрачки широкие, чернильные, в зрачках — она и огни клуба, губы блестят карамельным глянцем. Волосы — блонд с вымытым клубничным отливом — взъерошены, пара прядей прилипла к виску. Цепочки из белого золота на шее сплелись морским узлом, на фарфоровых ключах сиют блестки, как золотая соль. Секунда кончается — снова взрыв смеха над шуткой, направляются к кассе, лента ползет уныло, девушка-кассир пробивает покупательнице хлеб и кефир. Ника снова смеется — высокий и стеклянный смех взлетает к потолку и эхом рассыпается между полками. — Потише можно? Не в клубе, — кассир берет бутылку, сканер пищит, девушка устало прячет лицо в ладонях, называет цену: — Семьдесят четыре рубля.       Ника хлопает по карманам, ищет карту — сумку не брала в клуб, мешает танцам. Черт… Потеряла. Достает из нагрудного кармашка пятитысячную купюру в белой пыльце. Кассир смотрит голубыми глазами на розовую бумажку в пальцах, усталая улыбка треснута раздражением. Она проводит пятерней по русым, выгоревшим в мед волосам, вздыхает с презрением. — Мельче-то нет, принцесса? Богатым детям стыдно шуршать сотенками?       Слово «принцесса» забирается под тонкую кожу. Ника не сразу понимает, что на нее сердятся, — девочка внутри встает на цыпочки и просит: «Еще». Она с детства умничка, самая красивая снежинка на праздничной елке, самый высокий балл на ЕГЭ, самая красивая дочка — вся в маму, самая умная дочка — это в папу, поэтому Ника не сразу понимает, что ее оскорбляют: грязь всегда оставалась внизу, под подошвой, а она всегда была звездочкой в небесах. Кассир щелкает пальцами. — Уснула? Мелочь, говорю, есть? Я как тебе с пяти тысяч сдам?       Девочка в Нике замирает, дует губки и вдруг снова встает на цыпочки, шепчет: «Еще. Еще скажи!»       Мелочь! Да, точно, мелочь, Ника снова шарит по карманам, находит несколько железных десяток, торопится, роняет в протянутую ладонь горсть монет, одна звонко падает, катится по грязному полу к мусорному ведру для чеков. Ника стоит, хлопая глазами, пол противный, липкий, в следах чужих кроссовок — мало ли где ходили? Подружка смотрит с ужасом, хватает за локоть «Забей, я оплачу», тянется в сумку за картой, но кассир раздраженно выдыхает, не сводя с Ники глаз. — Подними. Необязательно же ртом это делать. Руки есть.       Р-р-ртом? Ника сглатывает, пялится на монетку у железного бака, на плитке в разводах, крошках, следах подошв. Подружка шепчет: — Слушай, ну ты че? Забей. Серьезно.       Но Ника опускается. Сначала сгибает колени, как будто собирается присесть, но рука соскальзывает вниз, пальцы ищут опору, колени ударяются о плитку, в кожу мгновенно впивается засохшая хлебная крошка. Кончики пальцев касаются пола — и тут же хочется отдернуть: липко, противно. Платье натягивается на бедрах, голос подружки исчезает, монетка холодит подушечки. — Фу, Ника, встань!       И Ника встает. Девушка-кассир не сводит голубых глаз с плавного движения, во взгляде ни осуждения, ни удивления, она наблюдает внимательно, Ника чувствует мандраж — как перед экзаменом или поцелуем, но нет ни пятерки, ни мокрых губ мальчика, есть грязь пола, есть крошка в коленке, и она сделала что-то неловкое, унизительное, низкое, и глубокое, запретное, жаждущее быть узнанным чувство разрослось из искры в костер. — Вот, — выдыхает Ника, протягивает монетку, смотрит на бейдж: «Вера», пальцы соприкасаются. — Сдачи не надо.       Подружка тянет за локоть, хмурится, и Ника поддается, уходит, оборачивается — и взгляды сталкиваются, Вера улыбается, и в этой улыбке — Нике кажется, — есть нечто похожее на «молодец».

──────── • ✤ • ────────

      Солнце уже поднялось, лучи лениво подбираются к крышам, расползаются по асфальту. На крыльце «Монетки» прохладно, еще пахнет озоном после ночного дождя, сладким тестом из ближайшей пекарни, город еще не проснулся — и Ника уже здесь. Утром Ника впервые за долгое время не проспала будильник, не залипла в тик-токе, не валялась в кровати до последнего.       Волосы с розовым отливом зачесаны в хвост, кончики выпрямлены утюжком до ровных, послушных линий, ни одной торчащей пряди. На ней белая футболка, обтягивающая, мягко сидящая по фигуре, обозначающая грудь и талию — но ничего такого. Из разряда «ничего такого» и джинсы с низкой посадкой, открывающие косточку бедер, на шее — тонкая цепочка, которую она не носила с девятого класса, но почему-то именно сегодня захотелось надеть.       Ничего такого, она просто пришла за энергетиком. Стоит, крутит цепочку на палец, кусает губы, смотрит на Веру за стеклом — та приближается, открывает магазин. Взгляды пересекаются на какую-то долю секунды, Ника снова слышит «Подними. Ртом», и слова стучат в голове, как монетка по кафелю.       Ника замирает у холодильника, тянется к полке с банками. Находит самую далекую, кислотного цвета, пока тянется, думает над фразой.       «А она не радиоактивная?»       Почти остроумно, но вслух — сразу понятно, что она слишком старается.       «Я вчера все ждала, что ты скажешь: “Ползи за монеткой”», — Боже, Ника, закрой рот.       «Захотелось услышать, как ты снова мной командуешь», — а может, надо в лоб, честно?       «Захотелось поднять монетку с грязного пола ртом», — Боже, Ника закрывает глаза, представляет, как касается липкого кафеля языком, как подруга смотрит с отвращением, и девочка в Нике вдруг отзывается — это я, я всегда такая, самая красивая снежинка, умничка, звездочка; хватай немытыми руками, ломай лучики, ударь по щеке, надави ногой на затылок, прижми щекой к полу, марай в грязи.       Только Ника — девочка, и Вера — девочка, только про себя Ника знает все — с того самого дня, когда увидела на экране Джессику Рэббит, когда не видела Геркулеса, а только Мэг. Ника не целуется с девочками по пьяне, потому что им — игра, ей — потом им в глаза смотреть, и Вера может быть не такой.       Банка греется от пальцев, Ника сглатывает, прикусывает губу, снова крутит цепочку на пальце.       Да скажи хоть что-нибудь, что даст понять.       «А она не радиоактивная?» тает маркой на языке, сканер пищит, и Ника вдруг выдает. — Ты мне снилась вчера.       Молчание.       Вера медленно поднимает взгляд и… улыбается. — Слушай, прости, я… — Не надо! Не надо извинений, — Ника расплывается мороженкой на солнце, прикладывает карту, ставит энергетик на кассу. — Я бы тоже… разозлилась.       Нет, злости не было, был ледяной тон, было жаркое утро, была «принцесса», мольба «Еще», стук монетки о плитку, странная жажда быть увиденной не красивой и идеальной, а маленькой и никакой, стертой до буковок «подними» — была Вера, да, точно, Вера была вверху, и Ника была внизу.       Щеки горят. — Я подумаю, что сказать в следующий раз, — говорит Вера, — чтобы ты не думала, что я сержусь. — Просто брось монетку, — отвечает Ника, и все внутри дрожит от собственной дерзости. — Я разберусь, что с ней делать.       Вера ничего не произносит, только улыбается, и это почти ухмылка, и Ника почти сбегает, прижимает ладони к горящим щекам, поздно вспоминает про энергетик, оставленный на кассе, и в голове по кругу бежит строка: в следующий раз в следующийраз вследующийраз вследующийразвследующийразвследующийразвследующийразвследующийразвследующийразвследующийразвследующийразвследующийразвследующийразвследующийразвследующийразмвследующийразвследующий…

──────── • ✤ • ────────

      Конец смены означает боль в спине, затекших ногах, холодильники гудят, лента на кассе пустует, лампочки гаснут одна за другой. Вера закрывает кассу, Ника, как всегда, пришла под закрытие, мнется с пакетом, в котором болтается булка хлеба. — Давай помогу с коробками, — предлагает вдруг. — Если хочешь. Я видела, что вы каждый вечер их выносите со склада. — Ну давай, — отзывается Вера и кивает в сторону черной двери для выгрузки. — Иди, я следом.       Склад встречает прохладой и темнотой. Пустая сцена до начала спектакля, полная тишины. Пол тут бетонный, металлические стеллажи отбрасывают длинные тени, Ника останавливается у стены, садится на ящик. Сердце стучит в горле, и тело реагирует слишком остро на близость другого человека. Она не поворачивается на Веру сразу — смотрит на стену, на свои пальцы, на маленький обрывок чековой ленты, прилипший к подошве. И пусть в темноте как-то проще всего говорить то, что боишься услышать от себя при свете, но признаться страшно — даже если прошло много времени вместе, даже если теперь и молчать комфортно. — Я правда хочу, чтобы ты ставила меня на место, — произносит Ника, пока Вера укладывает смятые в лист коробки одну на другую, правда показалась наружу, и уже не спрятать. — Хочу, чтобы ты говорила, что я тупая. Ленивая. Грязная.       Вера замирает и вдруг смеется. — Серьезно? — Угу. И чтобы смотрела, как тогда, у кассы, — Ника поджимает губы, Вера снова собирает пирамиду из картона. — Я не знаю, как правильно, — отзывается наконец. — Могу сделать больно, я… как бы это. Не мягкая.       Ника кивает. — Давай сделаем как надо. Придумаем стоп-слово, — задумывается, стучит пальчиком по подбородку. — Ну, пусть будет «Вероника». Это я точно не произнесу случайно. — Вероника, — повторяет Вера. — Ты странная. — Ты тоже. — Ника улыбается.

──────── • ✤ • ────────

             Металлическая дверь со щербиной у ручки, лампа под потолком светит слишком ярко, как на допросе. От бетонного пола тянет холодом, здесь пахнет пылью, дорогим парфюмом Ники. Вера снимает зеленый фирменный жилет, остается в серой мешковатой футболке, кидает на пол картон во влажных пятнах от фруктов. — Сюда, — бросает коротко.       Ника послушно опускается, становится на колени, чувствует твердость пола через тонкий картон, щеки горят — ее определяют и ставят в позу как куколку. На ней дорогой французский капрон, блестящий и скользкий, джинсовая юбка едва прикрывает ажурную резинку на силиконе. Ника чувствует взгляд на бедрах, и ей хочется приподнять юбку и показать белье — она выбирала его все утро, крутилась у зеркала, чтобы ей понравилось, хотя Вера даже не увидит кружева. Ника дышит через нос, старается держать вдохи-выдохи ровными, но пальцы сжимают джинсовый край. — Считай, — говорит Вера и кидает на пол пригоршню монет. Рубли рассыпаются по полу со стуком.       Ника сглатывает, начинает собирать деньги, шепчет, пальцы дрожат, пыль прилипает к ладоням, во рту пересохло. — Один… Два… Три…       Медленно ползет за очередной, колено касается пыльного бетона — колено в капроне стоимостью в три Вериных зарплаты, Ника ползет за рублем — Ника, которой подарили «Порше» на восемнадцать, собирает монетки как милостыню, Ника, которую хвалили учителя, специально сбивается со счета, чтобы послушать ругань, Ника, которую ждут на стажировке в Париже, наконец позволяет себе ошибаться — быть неидеальной, настоящей, живой. И можно отдаться в руки Вере — стать глупой и покорной. Следующая монета шершаво касается кожи. — Шесть… семь… — Сколько? — Семь… — выдыхает Ника. Голос тает, он легкий и невесомый. Она не знает, сколько уже собрала, сердце гремит в ушах.       Вера подходит ближе, пальцами сжимает щеку, смотрит холодно, безразлично. — Ты сбилась, — она не отводит взгляда. — Конечно, сбилась. Как ты вообще дожила до восемнадцати? Красивая и пустая. Папина кукла с баблом вместо мозга. Пересчитывай, — Вера наклоняется, хватает за волосы грубо, и Ника вскрикивает, — иначе пойдешь домой пешком — с грязными коленками и двумя рублями в ладошке.       Ника глядит в глаза — и пропадает.

──────── • ✤ • ────────

      В папином гараже пахнет кожей новых кресел, резиной, немного бензином. Вера и Ника сидят в полумраке салона «Порше» — машина сияет глянцем, отражает силуэты в идеально чистом зеркале заднего вида. Дым дешевых сигарет чуть горчит легкие, бутылочное пиво горчит язык. Вера полулежит на пассажирском сиденье, закинув ноги на приборную панель, синий винстон лениво дымит. Иногда в темноте вспыхивает оранжевый огонек, краснеет, бумага шипит.       Ника смотрит на Веру, не моргая, губы дрожат, в глазах почему-то слезы встали: какая красивая, да? Волосы в расслабленном хвосте, голубые глаза чуть пьяные, блестят, на ладошках, под пальцами, мозоли: Вера качает спину и умеет подтягиваться. Ника крутит бутылку в руках, не пьет почти, нервно водит пальцами по стеклу, вздрагивает от вопроса Веры. — Ты чего залипла?       Ника моргает растерянно, застуканная за кражей, смущенно опускает глаза, рассматривает тонкие пальчики на темном стекле бутылки. — Смотрю на тебя. — И что видишь? — Вера выдыхает дым в потолок тугой струей. — Куришь, — голос дрожит, и улыбка на губах дрожит тоже. — Нравится. Как куришь нравится.       Куришь — нравишься. Смотришь — нравишься. Молчишь — нравишься.       нрааааааавишься.       А тебе кто нравится? Мальчики нравятся, Вера? Ты мальчикам нравишься, Вера, мальчикам — и мне.       Нике хочется плакать оттого, что у нее блонд с клубничным отливом, пальчики тонкие с маникюром, хочется девочку внутри в мальчика приодеть — нравится, Вера? — хочется взять подушку и на лицо этой соплячке внутри положить.       Положить —       и держать.       Вера затягивается, смотрит в ответ с ухмылкой, отворачивается, глядит на кончик сигареты задумчиво. — А ты че не куришь? Тачку боишься испортить? — Да не особо, — пожимает плечами Ника. — Можешь куда хочешь пепел стряхивать, хоть в меня.       Вера приподнимает бровь, молчит с секунду, медленно наклоняется вперед. — Открой ротик.       Сопротивляться бесполезно, глаза у Веры голубые, пьяные, смотрят строго, на ладонях под пальцами — мозоли, пальцы грубо тянут за подбородок, Ника послушно приоткрывает губы, внутри, за белой линией зубов, движется язычок — мягкий, беспокойный, красный, сердце грохочет в горле, дыхание умерло в легких. Щелчок средним пальцем по сигарете, пепел осыпается искрами в темноте, падает на язык горячей пылью, сухой и соленой. Унижение заполняет рот, Ника смыкает губы, прячет извращенное наслаждение между небом и языком, трет в кашицу, глотает — позор на вкус и горький и сладкий, и Вера поставила знак равно между Никой и вещью, живое тело = теперь предмет.       Идеальная папина радость, безупречная мамина гордость, лесбиянка и извращенка, Нику колотит дрожь, она глаза прикрывает и открывает рот, красный язык ложится на губы и еще просит. Вера подносит сигарету ко рту, затягивается глубоко. Взгляд жесткий, глаза пьяные, пальцы грубые — цепляют за подбородок, к себе тянут, Вера жмется ртом ко рту Ники, выдыхает дым, густой и влажный. Он обжигает горло, поцелуй обжигает губы, ладонь обжигает кожу.       Ника упирается рукой в плечо, заставляет назад откинуться, не отстраняется — сладко слишком и слишком горько, — тянется, лезет неуклюже, садится на Веру сверху, и лицо Веры рядом — так близко, что видны ресницы, поры, чуть припухшие от зубов губы. Пальцы Веры бегут по бедрам, по бледной коже, по тонким венкам, поцелуй мягкий, нежный, медленный и мучительный, влажный, горький и сладкий тут же, Вера подается чуток вперед, пальцы ложатся на поясницу, язычок язык ласкает — и пропадают обе.

──────── • ✤ • ────────

      Тихий щелчок двери — Ника кусает губы, улыбку держит внутри груди, в самом сердце, не дает упасть на губы, хочется целоваться, до зуда хочется, хочется снова: вот бы Вера опять у стены прижала, зарылась пальцами в блонд (отлив клубничный) — прижала и целовала бы, целовала… Нике плакать от счастья хочется, Ника наелась пепла, Ника лесбиянка и извращенка, и это лучше, чем в Париж поездка, чем на «Порше» поездка, чем свой дом в семнадцать. Бра на стене светит золотом мягким, и поцелуй был мягкий, сладкий и горький, и Ника подушечкой касается губ искусанных, проверяет синячок пальцами, перед глазами — глаза голубые, пьяные от любви, от волос сигаретным дымом пахнет. Это очень сладко!       Ника идет на цыпочках, боясь разбудить, только в столовой свет горит — и горит противно, белым, как на допросе. Отец стоит у окна, осанка прямая, строгая, руки сцеплены за спиной. Мать сидит за столом, голову опустив. — Иди сюда, — голос отца звучит ровно, слишком спокойно, это хуже любого крика.       Стопы в ковре тонут, внутри — пустота и паника, и сейчас все исчезнет: и Вера, и поцелуй, и дым сигарет во рту. Отец бросает планшет на стол, на экране — кадры из гаража: она, Вера, и поцелуй, и дым сигарет во рту. Слезы катятся по щекам, жгут щеку, обида камнем застыла в горле — вдоха не протолкнуть. — Объясни, что это? — тон мамы бесцветный, пустой. — Мама… — голос до шепота опускается, глотку набили ватой.       Нику трясет, вместо «хочу» снова суют «должна», унижают на самом деле, живое тело теперь предмет, шарнирная кукла и идеальная. Что Вероника теперь без Веры, что Вероника теперь без Ники? Мамина радость, папина гордость, лесбиянка и извращенка — нет-нет, просто девчонка влюбленная, просто впервые влюбленная, что с того, что в девчонку влюбленная, мама, я сегодня целовалась впервые, я сегодня целовалась взаимно, мама, пожалуйста, помоги! Разбивается сердце, осколками сыплется, режет органы, мама, не отнимай, Веру не отнимай! — Ты хоть понимаешь… После всего, что мы сделали… — мать спотыкается, подбородок дрожит, взгляд камень дробит. — Ты с ума сошла?! — В нашей семье такого не будет, — отец не смотрит, бросает коротко, — еще раз к ней подойдешь — ни Парижа, ни машины, ни копейки. Мы лишим тебя всего, что у тебя есть. Поняла меня?!       Ника задыхается, все в теле сжимается в точку — одна больная, с надрывом рана. Ведь не игрушку ты отнимаешь, не куклу! Меня у самой себя! Мама, что я без Веры?! — Я… Я просто… — выть хочется, не объясняться, назад хочется, в руки Веры, на картон грязный, на бетон холодный — только не здесь, не в этом чистом и страшном доме. — Я сказал — все, — грубо режет отец, — разговор окончен.              нет, думает Ника, это жизнь кончена.

──────── • ✤ • ────────

      Ника сидит на лавке у подъезда, курит, стряхивает пепел в клумбу из колеса, тушит сигарету о резину. Пальцы дрожат, экран телефона в руках светится сообщением «ок, сейчас спущусь». Все наперекосяк, Ника нервничает, трясет ногой, то жарко, то холодно, то полно, хоть рыдай, то пусто — летишь в шахту лифта без дна, ни разбиться, ни умереть, ее рвет изнутри на крик. Сумка стоит рядом, самолет в Париж через два часа, несколько пересадок, но сейчас здесь, еще здесь, и город пахнет сыростью, ночной еще прохладой. Дверь подъезда открывается, Вера в одной футболке, волосы влажные после душа — не спала, мучилась, чай пила, кофе литрами, знаю, Вера, знаю, я тоже. Не подходит, не спрашивает, не обнимает, стоит над ней, руки как щит скрестила. — Значит, уезжаешь, — констатирует тихо, с упреком. — Я… — слова застревают под языком. Хочется спрятать лицо в ладонях и плакать, много плакать. — Ты же знаешь.       Где-то за домом сигналит машина. — Знаю, — голос Веры дрожит, тон опускается в шепот, — ты и я… С самого начала, — облизывает губы, слезы блестят в глазах, — с самого начала, Ника. Не нужно… Блять!       Вера запускает пальцы в волосы, поднимает голову, выдыхает с шумом. Ника молчит, кусает губы, ей тоже больно: разрывают, их разрывают! — У меня своего ничего нет, — Ника давит слезы, голос какой-то странный, почти с надрывом. — Думала, ты… — Вера шмыгает носом, руки в бока упирает, смотрит себе под ноги, — думала, ты смелее. Я же, блять, не знаю, как без тебя теперь. — Вера смотрит пристально, в глазах столько боли, что хочется умереть, вдруг опускается на колени, берет лицо в ладони, — принцесса, не уезжай. Пусть все катится к черту, ладно? Родители, Париж.       Вера стоит на коленях — унижается перед ней, умоляет, плачет и слезно просит. Это истерика, бегство, попытка огонь погасить бензином. — Не могу, — шепчет Ника, плачет Вера, — они…       Вера закрывает глаза, прячет лицо в изгибе ключиц, дыхание сбивается, она лицо поднимает резко, быстро целует в губы, встает одним движением и бьет наотмашь, голова дергается к плечу. — Не могу! — шепчет Вера, плачет Ника, — они! Дрянь! Какая же ты… Они! Папа виноват, мама виновата, ты просто пустышка, ты ни черта не умеешь сама, даже открыть рот и сказать «нет», я думала, ты — со мной, но ты меня променяла на золотую карточку, на Париж, «Порше»!       Ника отшатывается, туман во взгляде, щека горит, но Вера не затыкается, бьет словами, ее трясет, ее ноги мелькают перед глазами, она шагами мерит метры перед скамейкой, руками машет, кричит со злостью. — Глупая, ленивая, никчемная! Ты не заслуживаешь ничего настоящего, ничего своего! Я тебя ненавижу, слышишь? Ненавижу! — Вероника, — Ника одними губами шепчет, смотрит куда-то в землю, глотает рыдания вместе с болью, слезы с носа капают на колени, — Вероника. Пожалуйста, остановись…       Мир вдруг рухнул, Вера падает на колени, утыкается в девичьи бедра, пальцы сжимают кожу, слезы Ники падают на затылок. — Я тебя люблю, — выдыхает хрипло, надорвано, больно, и в «люблю» больше смерти, чем в любом «прощай».

──────── • ✤ • ────────

      Первая любовь у всех, наверное, заканчивается по-дурацки, больно. Утро такое свежее — Вера идет по Советской, ведет ладошкой по коротко стриженному затылку. Здесь несколько лет назад — может, три, может, пять, — вывеска «Зажигалки» жгла ночь неоном. Вера громко смеется над шуткой подружки, поднимает голову к небу, с тоской глядит на след самолета. Белая полоса на синем кажется красной полосой на сердце, багровым бугристым шрамом. Какой из самолетов несет Нику назад, домой? Какой — обратно, во Францию? Первая любовь, наверное, не заканчивается — просто все складывается по-дурацки, больно. Пальцы Веры нервно играют монеткой в кармане, поворот за угол — белые объемные буквы «Монетки» приглашают зайти, взять сладкого к чаю, например зефира — такого клубничного цвета и противного вкуса, чтобы вечером сточить под сериальчик и потом перед тренировкой закинуть углей.       Внутри прохладно и малолюдно, пахнет чем-то приятным, духами, женскими — дорогими. Подруга спорит с кассиршей о скидке на газировку, Вера стоит у стеллажа со сладостями, косит глазами в сторону склада, и слезы дрожат в глазах. «Ты странная» и «Ты тоже», ажурная резинка чулок и гладкий капрон на изящной ножке, Ника прогибается в пояснице, и Вера залипает в девичьи позвонки, блонд с клубничным отливом переливается на свету. Влюбленность первая всегда острая, настоящая — навсегда, Вера опускает глаза, пачку берет не глядя, шмыгает носом, слезу прогоняя.       Детский голос у ног заставляет вздрогнуть, девочка тянет ручку за мармеладом, вскакивает на цыпочки, пальчик касается упаковки. — Еще! Ну, вот эти, мам! — Вероника, вот ты где!       Глаза открываются широко, Вера роняет пачку с зефиром, смотрит в полку, сердце падает в ноги. Ника. Волосы — тот же блонд, уходящий в розовый, только стрижка короче и лицо построже. Садится, дочь целует в висок, и та утыкается носом в мамину шею. Вера боится пошевелиться, застыла, замерла, обратилась в камень — и нет ни «Монетки», ни фона, только женщина рядом — уже не рядом, нет, женщина теперь не ее. Ника поднимается, голову дочки к бедру прижимает, та прячет лицо от смущения в юбке. — Вера, — Ника зовет, и уже не спрятаться, не сбежать. — Привет. Как ты? — Вера поворачивается, слезы — дорожки бледные на щеках, в пальцах дрожь, руку сует в карман, и монетку сжимает крепко. — Нормально. — Ника не плачет, хотя подбородок дрожит. — Свой бренд одежды. Квартира своя. Дочь. Зовут… — она смаргивает, ресницы дрожат, — Вероникой зовут. — Вероника, — повторяет Вера. Вера слез не держит, вытирает капли ладонью, глаз отвести не может. Поцелуй — первый, горький и сладкий тоже, — до сих пор на губах горит. — А я сюда каждый день хожу, — Ника наклоняется к дочке, шепчет: — Набери конфеток, — подталкивает к полке позади.       Девочка послушно уходит к стеллажу, шуршит цветными фантиками в ладошке, и есть только Вера и Ника, и хочется верить в чудо, хочется жить прошлым, хочется пить пиво в папином гараже и целовать впервые — нежно, голодно, долго-долго, до синих губ. Хочется снова влюбиться впервые — запретно, пусть извращенно, но совместимо до последнего зубца шестерни. Вошли в пазы, соединились в пазл, где-то создали их неправильных —       и все оказалось верно. …Вера мучает монетку в кармане, достает и подбрасывает. — Чтобы не думала, что сержусь.       Ника ловит монетку в ладонь, в кулаке сжимает, смеется — сквозь слезы, сквозь пережитое, сквозь годы. — Я разберусь, что с ней делать.