ты запомнишь меня кожей.

кира не знал, сколько прошло времени с тех пор, как он вообще ел. глаза щипало от усталости, пальцы путались в документах, экран мигал, но он не останавливался. он знал — если аз заметит ошибку, если он подведёт… будет хуже. не «плохо». хуже. и всё же, когда дверь кабинета открылась — резко, без стука, с тем самым звуком каблуков по паркету — кира вздрогнул. аз вошёл медленно. без лишнего шума. смотрел, как на преступника. или жертву. или то, что одно и то же. — ты знаешь, сколько времени? — голос низкий, напряжённый. — я… хотел успеть до утр— — встань. кира встал. — закрывай всё. освобождаю. досрочно. — пауза. — ты едешь со мной. он не спрашивал куда. он даже не пытался. пальцы дрожали, когда он выключал компьютер. он знал — если аз сказал «едешь»… ты уже не человек. ты его. в машине царила тишина, тяжёлая, как воздух перед грозой. аз сидел расслабленно, скинув куртку, курил. он даже не смотрел на него. просто существовал рядом — так, что хотелось исчезнуть и раствориться в нём одновременно. — ты хочешь, чтобы я на тебя смотрел, да? — вдруг спросил он, не поднимая глаз. — я… нет… — лжёшь. всегда лжёшь, когда дрожишь вот так. — он щёлкнул пальцами. — сними пиджак. кира сглотнул. — здесь?.. — сейчас. он подчинился. движения были неловкие, как у марионетки, у которой сорвали нити. пальцы дрожали, сердце било прямо в горло. аз усмехнулся. он смотрел теперь в упор. — ты как сахарный человек. хрупкий. рассыпаешься от прикосновения. — я… не… — а мне нравится. мне нравится смотреть, как ты сгораешь, даже когда тебя не трогают. — он придвинулся ближе. — представь, что будет, когда тронут. отель был не новым, но дорогим. стены из мягкой ткани, лампы — с приглушённым жёлтым светом. просторная кровать. аз бросил сумку на кресло и резко закрыл дверь на замок. — раздевайся, — бросил, не оборачиваясь. кира замер. — аз… — почти шёпотом. — не делай это голосом ребёнка. я же тебя не насилую. я разрешаю тебе быть рядом. это честь. не тяни. он начал с пуговиц. медленно. пальцы скользили мимо. с каждой новой — всё больше воздуха, холода, стыда. кира чувствовал, как горит кожа. его тянуло свернуться, закрыться — но аз приближался. — руки вниз. не прикрывайся. я не хочу тебя стыдливого. я хочу тебя настоящего. вот такого. красного. тряпичного. дрожащего. аз провёл пальцем от ключицы до живота. кира вздрогнул, чуть не вскрикнул. даже лёгкое касание было как удар. — ты знаешь, какие у меня фетиши? — я… нет… — ты. в момент, когда перестаёшь быть работником. когда ты не закрываешь глаза. когда ты признаёшь, что хочешь быть ничьим, кроме моего. он взял его за волосы. потянул назад — мягко, но уверенно. кира всхлипнул. он чувствовал, как внутри что-то переворачивается. — на кровать. он лёг. прямо так, в нижнем белье. аз подвёл его за щиколотки к изголовью, сел рядом. достал из кармана ленту — тёмную, плотную. связал ему запястья. потом — лодыжки. сжал. провёл пальцами по внутренней стороне бедра. — ты думаешь, я тебя мучаю? — прошептал аз, склоняясь к уху. — …да… — а я тебя раскрываю. ты выглядишь как жертва, но ты — соблазн. ты просишь, чтоб тебя взяли. он целовал медленно. в шею. в грудь. вниз. каждое движение — грациозное, как у хищника, получившего разрешение рвать. кира выгибался. он не мог остановить себя. он хотел быть таким. скованным. уязвимым. потому что это был аз. потому что он хотя бы трогал. — аз, я… пожалуйста… — стон сорвался, как крик из горла. — ты просишь? — он вжал ладонь в его горло. не с силой — с намёком. — ты хочешь, чтобы я забил на то, кто ты, и трахнул тебя, как вещь? кира всхлипнул. закусил губу. — да… да… — громче. — да!! аз засмеялся. склонился над ним. — вот он. мой кира. такой хороший. он вошёл резко. без предупреждения. без подготовки. кира закричал. не от боли — от того, как больно было наконец-то быть внутри чьих-то рук. движения аза были ритмичными, грубыми. он держал его за талию, за горло, за щёку. он шептал гадости. громко. в ухо. что никто так его не возьмёт. что все, кто смотрит на него в офисе — не знают, какой он становится ночью. кира стонал, терял голос, плакал. — посмотри на меня. — аз поднял его подбородок. — посмотри, как я тебя трахаю. — не могу… — слабо. — можешь. всё можешь. ради меня — всё. он нарастал. быстрее. глубже. грубее. и когда кира пришёл — весь в слезах, почти бессознательный — аз не остановился. он добивал. словами. телом. весом. до самого конца. до того, как оба застыли в одной точке — чужие, но слитые. аз откинулся. дышал тяжело. кира — обездвиженный, заплаканный, с красными следами на шее, связанными руками. — вот теперь, — тихо сказал аз, — ты выглядишь честно. не секретарём. а моим. он не развязывал. не гладил. просто сидел рядом. и смотрел. и этого было достаточно, чтобы кира знал — он не один. пока аз смотрит. кира не чувствовал рук. они затекли. ленты врезались в кожу. пот стекал по шее, по груди, смешивался со слезами. он лежал, раскинутый, как выброшенная тряпка. ноги раздвинуты, бедра горят, тело слабо подёргивается — то ли от остаточной судороги, то ли от стыда. аз сидел рядом. спокойный. целый. даже не запыхавшийся. — дрожишь, — констатировал он, не то с интересом, не то с насмешкой. — что, устал быть послушным? кира хотел сказать что-то. не получилось. только глухой хрип. горло саднило от крика. губы пересохли. он сглотнул — и тут же пожалел: язык был чужим телу. аз встал. медленно обошёл кровать. его пальцы скользнули по щеке, по мокрому от слёз виску. — угу. размяг. — он чуть надавил на челюсть, поднял лицо. — вот это уже ближе к тому, что мне нужно. он смотрел в глаза. тот взгляд — не был лаской. это был взгляд создателя, который изучает результат. кира чувствовал себя… не человеком. не партнёром. но при этом — нужным. аз вдруг резко сжал его за подбородок. — скажи: ты мой. — …я твой. — ещё раз. — я… твой. пауза. тишина. только дыхание. аз отпустил. провёл тыльной стороной ладони по его животу, размазывая пот и слёзы вперемешку. — глянь на себя. вся кожа — в пятнах, в дрожи. а ты всё ещё думаешь, что со мной можно говорить по-деловому? кира всхлипнул. глаза опустились. уязвимость достигла точки, где стыд уже не сопротивлялся — он стал привычкой. аз склонился ближе, шепнул в ухо: — я люблю тебя вот таким. не собранным. не деликатным. а опущенным, связанным, сломанным чуть-чуть. он стянул с него остатки белья — резким движением, разорвав ткань. кира вскрикнул. — всё. ты не носишь это больше. пока ты со мной — ты без одежды. в любом смысле. он провёл пальцами по внутренней стороне бедра. осторожно, почти ласково — но в этом и была боль. в контрасте. — ты сейчас разлит, как вино. горячий. мокрый. сладкий. и мой. аз посмотрел на него. долго. молча. и вдруг резко — ударил ладонью по бедру. не сильно. но достаточно, чтобы кира взвизгнул, задохнулся. след проступил моментально. розовый, горячий. — за что… — хрипло. — за то, что ты хочешь, чтобы я тебя пожалел. — аз выпрямился. — не будет. ты — не моя забота. ты — моя слабость. а слабость нельзя гладить. её надо держать на поводке. он развернул его лицом вниз. ткнул лбом в подушку. придвинулся снова. резко. — аз… — кира захлебнулся, — больше не могу… — а я могу. он толкнулся в него — сухо, грубо. без смазки. без ожидания. без вопросов. кира издал звук — не человеческий. глухой, гортанный. слеза стекла по щеке. он сжался — весь. аз вцепился в его бедра. двигался рвано. почти зло. каждое движение — как утверждение: мой. мой. мой. в этот раз не было сладости. только сила. он вбивался в него, как будто хотел стереть остатки всего: имени, памяти, прошлого. и оставил только: аз. когда всё стихло, кира не двигался. совсем. даже не дышал. аз отошёл. не сказал ни слова. сел на край к ровати. посмотрел, как тело киры сотрясается от едва слышных рыданий. он не коснулся его. он просто сказал, тихо, будто между собой: — я не люблю тебя. — я знаю… — почти не слышно. — но никто не тронет тебя так, как я.