Wasted Light: Piccolo Amore

Первые дни на вилле текли, как душистый мёд, и её резиденты, полушутя и полутревожно, порой задумывались о том, живы ли они или физическая смерть настигла их и они упорхнули в рай. День обычно начинался часов в десять-одиннадцать, и в это утренне-околополуденное время они занимались своими делами: купались, загорали, читали, гуляли, пили, как говорится, кофий на верандах и балконах или просто валялись в постели и блаженно глядели в потолок. Часам к двенадцати они собирались на завтрак и лениво, часто молча крепились выпечкой, свежими фруктами, брускеттами и прочими прелестями из сказочного мира завтраков – королей трапез. Затем наступало время заняться делом в не очень деловой, однако, обстановке. Кто-то хаотично бродил среди великанских деревьев, неуверенно напевая всё никак не желающую выродиться мелодию, кто-то лежал на бортике бассейна, свесив в него ногу, и вычитывал всё никак не могущий удовлетворить автора текст, потом кто-то выходил на лужайку, разминался, растягивался и начинал немного нелепую (поскольку без зеркала) тренировку по танцам, кто-то вставал или садился на скалу у моря и начинал немного нелепую (потому что абсолютно акапелльную, разве что под шум моря) тренировку по вокалу, потом кто-то шёл плавать в бассейн для поддержания мышечного тонуса и здоровья спины, кто-то созванивался с командой и обсуждал проделанную работу и дальнейшие планы, потом они наконец собирались на обед, обедали, оживлённо беседуя, и потом наступала сиеста – самое тихое и ленное время дня. Жара обыкновенно достигала своего пика в эти часы, так что герои наши искали убежища в прохладе дома и развлекали себя сладкой дрёмой, неторопливым чтением или же просмотром любимых произведений кинематографа. Когда солнце начинало клониться к горизонту и смягчаться, они могли вместе прогуляться до моря и насладиться ускользающими лучами воздушного золота, потом возвращались на виллу, ужинали, а затем включали музыку, готовили коктейли, провожали закат, потягивая их на балконе, и с наступлением темноты выбирались в город. Ночные прогулки в Портофино стали чем-то в крайней степени сакральным и интимным. Тот момент, когда город пустел и затихал, оставляя лишь тень былой праздной оживлённости, был так же очарователен, как и тёмные улицы, милые торговые лавочки, домики с закрытыми ставнями и редкие прохожие, которые тоже познали таинство итальянских променадов в полутьме и теперь многозначительно переглядывались и улыбались своим сообщникам. Они ходили бок о бок, почти вплотную прижавшись друг к другу, и кисти их то и дело вскользь соприкасались, а беспредметный разговор, бывший только фоном, декорацией к физическому действию, продолжал невозмутимо колебать воздух, пока говорящие вылавливали этот секундный момент контакта и, как девственные отроки, замирали при каждом новом случае. Тогда и беседы становились более приглушёнными, личными, сердечными. — Ты, наверное, помнишь, – говорил Кайл в одну из таких прогулок, – когда мы встречались, моей маме это, мягко говоря, не нравилось. — Помню. И помню, как мы писали тебе речь для объяснения с ней… Как там было… «Мне двадцать лет, я взрослый сформированный человек, и я лучше знаю…» — «…кого мне любить и с кем быть». Да, до сих пор помню наизусть. А когда мы расстались, всё стало хуже. Она говорила: «Всё потерял и погубил карьеру ради скандальных отношений и заносчивого мальчишки». Почти отказалась от меня, разочаровавшись. А потом всему пришёл конец: у меня появилась девушка. — Ой, это та громкая история с самоубийством? — Да, она. Естественно, Софи маме не понравилась и не могла понравиться, она ревновала её страшно, и вот в отчаянии она выдумала ту безумную историю и пошла втюхивать её публике. — Что твоя девушка меркантильная и ворует у тебя деньги? — В общем, да. Натравила на неё поклонников. Что мне было делать? Конечно, нужно было оправдать невинного человека, которого я к тому же любил, но публично обвинять родную мать – тоже неблагородный поступок, и непонятно было, как его воспримет аудитория и не спровоцирует ли он ещё больший скандал. Но, пока я метался, безумцы так затравили девочку, что, ты знаешь, что тогда случилось. Это стало последней каплей, я порвал все связи, а её трясущиеся руки и пустые глаза в наш последний вечер всё ещё снятся мне. — И сколько вы уже не общаетесь? — Пять лет. — И ни разу не было попыток наладить отношения? Не представляю, как можно просто взять и отрезать кого-то из семьи… — Она иногда пишет мне. Но я не хочу. Как можно отрезать? Очень просто, когда всю твою жизнь с самого детства эта семья, должная быть островком безопасности и любви, напротив изводит тебя и причиняет такую боль, какую больше ничто в мире не может причинить, именно потому, что от самых близких. — Ты очень злишься на неё? — А не должен? — Спокойнее, я не к тому… – ласково улыбнулся Йоханнес. – Просто хочу понять, отпустил ли ты это за столько лет или рана всё ещё не зажила. — Она заживёт, только когда мама придёт, признает ошибки и извинится за всё. Но она этого не сделает. — А как она это сделает, если ты её не подпускаешь? Может, она хотела это сделать в тот же день, как ты ушёл, но ты не даёшь ей. — Ещё и я виноват в том, что меня травмировали на всю жизнь. — Конечно, не виноват, но ты можешь исцелиться, просто открой сердце и позволь этому произойти… — Уже поздно. Не возражаешь, если обратно пойдём по отдельности? — Ладно. В тот вечер они больше не пересекались. А на следующее утро, особенно солнечное и свежее, они встретились у фонтанчика в саду. Кайл пристроился на прохладный, влажный, каменный бортик и напялил наушники, Йоханнес свалился на шезлонг и уставился в какую-то большую книжку с картинками, кажется, современных дизайнерских домов и интерьеров. Со вчера они так и не сказали друг другу ни слова, и теперь молчание нисколько не стесняло их. Солнце проглядывало сквозь густую листву и желтоватыми пятнами ложилось на прячущихся за ней. Где-то там шумело море, звало и зазывало, но пока адресатам этого зова было просто-напросто лень встать и пойти к нему. Молодой воздух гладил кожу, легонько покрытую невесомой хлопковой тканью, колыхающейся от малейшего дуновения ветра. Дзенски журчала вода. Весело пели птицы. Такое великолепие как-то ненароком растягивало улыбку на лицах и снимало, может, засидевшуюся где-то кручину. Кайл стянул наушники и оглянулся на своего компаньона. Он был таким милым и забавным в этой соломенной шляпе, брендовых тёмных очках и рыбацких бриджах, что нельзя было по-доброму не рассмеяться. Йоханнес отложил книгу и уселся, сняв очки. — Извини, если вчера повёл себя грубо. Может, ты и прав, – уже более серьёзно продолжил Кайл. — Ничего, – пожал плечами Йоханнес. – Ты тоже извини, если я был немного бестактным. Просто я волнуюсь за тебя и хочу хоть чем-то помочь. — Спасибо. Я как-нибудь сам, – он опустил голову и провёл пальцами по воде. — Как знаешь. Но помни, что я всегда рядом. — Был? Йоханнес смотрел на него в непонимании. — Теперь ты рядом. Десять лет назад был рядом. А потом куда пропал? (поднимаясь) Забудь. — А ты мне написал хоть раз? Ведь нет. Это ровно то же самое, что с твоей мамой. В ваших взаимоотношениях, в наших с тобой участвуют два человека. Почему ты только ждёшь, пока все прибегут к тебе и сделают так, как ты хочешь? — Ладно, хватит. — Ты вечно убегаешь от проблем, – Йоханнес встал и подошёл к нему. – Мне тоже небеззаботно живётся, как и всем в этом мире. Но я принимаю ответственность и решаю проблемы, борюсь с ними за своё благополучие. — Убивая себя алкоголем? По правде говоря, никто из них не ожидал такого поворота. Йоханнес, немного опешивший, принял этот вызов. — Говорит мне тот, кто убивает себя своим пищевым поведением. (увидев взгляд оппонента) Прости, не я это начал. Кайл с загоревшимися глазами помотал головой. — Я тоже борюсь с проблемами. Ночью, когда никто не видит. Сражаюсь сам с собой и не могу спать. Я не горжусь своими недугами, поэтому стараюсь не выносить их на всеобщее обозрение и ни с кем их не обсуждать. Вы все как будто хвастаетесь, соревнуетесь, кому живётся хуже, у кого проблемы жёстче, вы любите страдать. Но мне это неблизко. Я молча со всем справляюсь сам, и мне обидно, что ты считаешь это бегством. — Милый мой, ты не знаешь и доли того, с чем мне приходится справляться. — Ну вот, опять соревнуешься. Тяжёлый выдох. — «Мы», – он нарочито поставил акцент на этом слове, – говорим о проблемах как раз-таки для того, чтобы было проще. А страдать-то любишь ты. «Как мне плохо, одиноко, и никто не придёт мне на помощь…» Если бы ты хотел справиться, ты бы давно попросил о помощи и не играл бы смиренного мученика. — Ты не понимаешь. — Так объясни, чёрт возьми! Молчание. Такое же, как было несколько минут назад, когда ещё всё было мирно. Хотелось отмотать время и переиграть сцену, чтобы это разговора не стало. Но теперь всё в корне изменилось. — Тебе правда есть дело? У тебя же, как ты говоришь, своих проблем ворох. Разберись сперва с ними, а потом уже помогай другим. — Кайл, мы можем помочь друг другу и вместе со всем разобраться. Просто откройся мне. — А я должен ещё и тебе помогать? Очень мило, хорошо придумал. — Да что с тобой? — Я больше не хочу разговаривать, – он развернулся и пошёл в дом. Йоханнес в буйном замешательстве смотрел ему вслед, глотал воздух и всё силился крикнуть что-то значительное и знаменательное. Но он так и застыл, словно окаменелый, и разум, мысли тоже стали недвижными, как камни, и на душу лёг тяжёлый холодный камень. Весь оставшийся день Кайл провёл у себя в комнате без куска еды. Ему было очень стыдно, он злился на себя, и вместе с тем его не покидало чувство обиды, оскорблённости и неуловимой ненависти ко всему миру и ко всем людям за то, что его не видят и не принимают. Йоханнес старался жить обычную жизнь точно по устоявшемуся распорядку, но горький осадок, напоминающий терпкую, нерастворимую кофейную гущу, всё не отставал и навлекал зудящее беспокойство, от которого нельзя было отвлечься. Уже под вечер, когда и Йоханнес перебрался в свою обитель, в его дверь постучали и в проём заглянуло бледное, но ещё способное выдавить улыбку лицо. — Пойдём на море, – прозвучал слабый, робкий голос, бережно растекающийся в полумраке комнаты. — Пять минут. Жди меня внизу, – с облегчением заторопился хозяин комнаты. Добрались до берега молча, потом же встали у воды и несколько минут отвели на то, чтобы собрать рассеянные мысли и прочувствовать момент. Момент, когда потоки ветра обтекают неподдающееся им тело и довольствуются только трепанием волос и ткани одежды, когда ночная синева вкрадывается в ало-розовый остаток дня и звёзды рассыпаются в ней, как песчинки. Они не заметили, как последние лучи солнца исчезли с небосвода. Они не увидели, как пропал из их отпускного календаря десяток мимолётных дней. — Прости, – начал Кайл. – Мне очень жаль, что я так себя повёл и столько всего наговорил. И я хочу, чтобы ты мне помог. И я тоже хочу помочь тебе. Йоханнес с озабоченным (или лучше «заботливым») взглядом повернулся к своему другу. — Я обо всём успел подумать, и я понял, что ты прав, – тот продолжал объяснение. – Мне нужен кто-то, кто хотя бы просто будет знать о моей боли – это уже большое облегчение: когда несёшь тяжёлый груз, проще отдать часть кому-то, и ему необязательно нести его вместе с тобой, но он может держать его и ждать, пока ты разделаешься с другой частью и вернёшься за этой. А если он сможет поддерживать и направлять меня на этом пути, то цены ему не будет. Ну? Поможешь мне? Вместо слов Йоханнес озорно улыбнулся, прищурив глаза, и обнял Кайла за плечо. Под его рукой мускулы, бывшие в мертвенном напряжении, расслабились и впустили в себя бережное тепло этих объятий. Потом Йоханнес повернул лицо прямо к его лицу, пробежался глазами по линии челюсти, губам, игриво заглянул ему в глаза. — Хорошо, я помогу тебе, – потом он протянул палец к его подбородку и деликатно повернул его лицо к себе. – Твоё первое задание – вернуться в дом и поесть. — Какая мразь, – с улыбкой закатил глаза Кайл и высвободился из этого дружеского захвата. — В смысле?! – возмутился Йоханнес. – Ты должен выполнять мои задания, иначе я отрекаюсь от тебя! — О нет, лорд, сию секунду, слушаюсь! – и он побежал вон с пляжа исполнять приказание своего новоиспечённого ментора, который смотрел ему вслед и смеялся. Уютный уголок общего зала, где располагалась «кухонная часть», наполнился хихиканьем и тихой беседой. Сначала обсуждались планы на ближайшее будущее: им хотелось куда-то выбраться и хорошенько повеселиться, ведь сидеть дома было, конечно, приятно, но уже немного наскучило. Потом, когда была приготовлена еда, они сели за маленький обеденный столик и заговорили о погоде: кажется, ночью будет гроза и дождь. Потом перескочили на то, кто какую книгу читает и какой сериал смотрит, что нравится, что нет и может ли рекомендовать. А потом ужин закончился, герои наши с довольством откинулись на спинки стульев и завели иной разговор. — Ну скажи, правда ведь чувствуешь себя человеком теперь? — Да не в человеке дело. — А в чём? — Чем мне хуже, тем мне лучше. Можешь ли ты такое понять? — Представь себе, могу. Я был в этом несколько лет назад. Любил преодолевать, добиваться успеха через боль и страдание. Но рано или поздно они окажутся сильнее, они захлестнут тебя и просто так уже не отступят. Я думал: «Я такой крутой, я такой сильный». Мне нравилось постоянно рыдать до диких головных болей и, когда они становились совсем невыносимыми, спасаться неадекватным количеством таблеток. Нравились кошмарные прострелы в теле посреди рабочего дня или концерта. Нравилось смотреть в зеркало на своё трупного цвета лицо, мёртвые глаза с красно-жёлтыми белками и синяки, больше похожие на фингалы. Нравилось думать: «Вот, как я мучаюсь, вот, как мне плохо, мало кто бы выдержал такое, а я выдерживаю да ещё работаю и добиваюсь больших успехов! Как же я хорош!» Идиот. Но скоро всё рухнуло. Невозможно так жить всегда, такого просто не бывает. Тебя накроет, и тогда «борьба за жизнь» станет не фигурой речи, продуктом максималистской романтизации, а реальностью, с которой сам ты уже не сможешь справляться. И, поверь, тебе этого не надо. Так что «чем хуже, тем лучше» - ложь. Чем хуже сейчас, тем хуже будет потом. — Верю, – грустно сказал Кайл. — Не думай, что я осуждаю тебя. Я как раз-таки очень хорошо тебя понимаю. Но подумай о будущем, причём о том, которое гораздо ближе, чем тебе кажется. Если тебе не всё равно на свою жизнь, то я очень прошу тебя остановиться. — Но как? — Силой. Так же, как ты заставляешь себя страдать, нужно заставить себя любить и заботиться. Через сопротивление. Других вариантов нет. Ну и за помощью обращайся. Видишь, как я тебя хорошо надоумил покушать. Готов поспорить, один бы ты этого не сделал. Так что держи рядом кого-то, кто будет приглядывать за этим процессом. — Я полагаю, пока приглядывать будешь ты. — А кто, я извиняюсь, ещё? Кстати, у тебя новое задание. — Так. — Выпить чашку моего секретного травяного чая, принять душ и лечь спать. Через час проверю, чтобы был в кровати! — Господи, за что мне всё это. — Молчи и повинуйся. — Тебе тогда тоже задание, – хитро защебетал Кайл. – Сегодня ты больше не пьёшь. Я замеряю уровень жидкости во всех бутылках, и если, не дай бог, где-то что-то убавится, то конец нашему соглашению. — Вы только посмотрите, какой он коварный. Ладно, договор. Взаимопомощь, да? — Взаимопомощь. Что ж, не станем отвлекать их от этих сверхважных и не менее сложных задач. Дадим им немного отдыха и вернёмся, когда новый вихрь событий закрутится и унесёт нас в неизведанные переливы калейдоскопа судьбы.