Качели

Ржавые качели скрипят под Юрой, едва выдерживая лёгкий недовес парня. Ему только стукнуло шестнадцать лет, а ощущение будто он живёт не один век в проклятой хрущёвке на окраине загибающегося города. Каждый день напоминает сурка, живущего по одному сценарию жизни. Это так приелось, что больше не тошнит, злости нет, лишь тихое разочарование жизни. За спиной — дом, в котором воздух пропитан дешёвым перегаром отчима Славы и вечной усталости матери, которая тащит две смены на горбе — на заводе и уборщицей, лишь бы свести концы с концами. Жильё, где слово «нормальный пацан» звучит, как приговор, и если есть любое отклонение от серой озлобленной нормы, то привет кулак или презрительная усмешка. И чаще его встречает подзатыльник и пьяное бурчание. Но самое страшное отклонение — он, Юра. Он ловил себя на том, что задерживает взгляд не только на смеющихся красивых девчонках во дворе, но и на оголённых плечах, линий челюстей парней из параллели. Тогда он стал примечать это уже дома, где он осознал, что он считает не только привлекательными девчонок для романса, но и парней. По спине прошлась волна ледяного ужаса — гомофобия здесь не была абстрактным понятием из долго грузящего интернета — она есть в каждом похабном анекдоте отчима, в каждом язвительном комментарии соседа по лестничной площадке, даже в шутках одноклассников проскакивает это презрительное «фу». Само место пропитано атмосферой, где «не такой, как мы» значит «чужой». Дома, в душной тишине комнаты, слушая через тонкую перегородку стены храп отчима, Юра жевал мысли. О милой Катьке с её карими глазами и веснушками на бледном лице, скрипящем смехе, что вызывает мурашки по спине; мечтая предложить сходить в кино, беря за нежную руку. Или о Денисе с параллельного — не подраться, как обычно это бывает из-за той же Катьки, а так — поговорить. Ох. Мысли Юры пересекают плечи того же Дениса после физ-ры, когда уже их класс переодевался на физ-ру, а тот снимал майку; на ровной линии челюсти Игоря, когда тот курил у гаража, а Юра так, за компанию; как напрягались мышцы спины у Макса, когда он качался на турнике. Тогда он думал, что хочет быть таким же крутым. Примерял на себя поведение других и думал, что это будет круто. Только потом он понял, что хочет быть не только, как они, но быть рядом. Не просто болтать с Денисом о музыке, девчонках, а слышать, как он смеётся с его шутки, тёплым и низким, совсем близким смехом, прямо на ухо; не только смотреть на Игоря, а прикоснуться к щеке, ощущать кость и кожу; не только зависть к уверенности Макса, но и желание почувствовать его руку на своей спине — тяжёлую, грубую, защищающую. Вот тогда по спине прошла ледяная волна ужаса и понимания, о чём о посмел думать. Это был не только интерес к сигаретам, турникам, к друзьям, но и к ним самим. Влечение. Физическое. Такое острое и необъяснимое, как к Кате с её толстыми косами. Это было не «ил-или», а «и». Равно. С этим осознанием и принятием, и без того серый и тяжкий мир обрушился осколками окончательно. Для него это было не только открытием, но и диагнозом. Болезнью. Для других. Для него — это осознание, принятие. Ему бы уехать. Куда угодно, лишь бы подальше от этого болота ненависти. Только денег — ни рубля, документов не получить без родителей, сил — всё меньше. На работу не берут, даже поломойкой — своих хватает. Тяжко. Липко, словно мазут, засасывает, отрезая выходы из сети.

🌟🌟🌟

Встав с качели Юра побрёл домой, чувствуя себя разбитой рюмкой отчима. Он снова окажется дома, где мать боится его бухого в дрова, орущего, чтобы она дала ему на бутылку водки и хлеб. В моменты пред бухого состояния выслушивать его сплетни с тем соседом за стеной: — Слыхал, Петрович про Ваську? Его щенок в пидары подался! Ща Васёк ему мозги на место вправит, ремнём по роже! Ха! Надо правильно воспитывать, а то распустятся и будут бабами стелиться под мужиков, — пьяно смеялся вместе с Петровичем. А Юра сжимал зубы от боли, он представлял себя на месте того парня и понимал, что ремнём не отделается. Его тошнило от таких мыслей. Тошнило от одного вида отчима. Воду в кипящее масло подливал и второй сосед по лестничной площадке, дядя Коля: — О, Юрка-мурка! Чё такой красивый? Девчонки бегают и дуреют? — усмехается, а у Юрки в животе всё сворачивается, — Только смотри, в педики не дай Бог не запишись, а то я тебя, — и многозначительный жест ломающий прут. По ощущению — его горло. Вся эта агрессия, ужас и ненависть впитана краской, облупившейся со стен подъездов, в тусклых лампочках, дешевых папирос и тушёнке. во всём окружении. Место, где любое отличие приведёт краху и ненависти с насмешкой от взрослых, а дети подхватывают это и несут в себе, впитывая с молоком матери. Где «настоящий мужик» — пьёт, ругается матом, и ненавидит «не такое», и, если есть ребёнок — учит жить как надо, правильно и другого нет. Каждый шаг по направлению к дому давит на грудь кирпичом, он знает, что его ждёт, если всё вскроется. Только… он даже рта не раскрывает при отчиме, а уж при матери — толку ноль. Этот запах. Он начинается ещё в подъезде — протухшая пыль, самокрутки, чинарики и тушёнка, смешанная с всегдашним подтеком канализации. Дверь скрипит сегодня до рвоты громче обычного. Юра замирает на пороге, стараясь слиться с серыми облупившимися стенами, раствориться в прокуренной прохожей и просто не быть в этом чёртовом мире. Юра уже чувствует, как живот колит от знакомого запаха алкашки, запах безумия распыляется по нему, проникая в тело. Брюнет проходит в квартиру не снимая обувь — толку ноль пытаться что-то отмыть в этой двушке. На кухне сидит Слава, как обычно спиной к двери, что порой хотелось подойти треснуть одной из огранённых бутылок по затылку, чтобы эта мразь наконец-то сдохла. В тринадцать лет эта мысль казалась божественно простой, только мать было жалко и страшно, что он не убьёт его. Только Юра замер, остановившись у двери в свою комнату — отчим сидит напряжённый, как пружина. Расслабленные плечи сведены, голова вытянута чуть вперёд, уши, кажется, физически ловят каждый его шаг и шорох. Парень открывает дверь в свою комнатушку и испуганно замер. Глаза. Эти не мутные щёлки, а выпученные, налитые кровью шары, бегающие по всему помещению, ни на чём не фокусирующиеся. В них горит них горит нечеловеческий испуг и готовность вскочить на ноги и орать. Лицо серое, зеленоватое, покрытой испариной. — Ты! — хриплый возглас вырывается из его пересохших губ. Он встаёт с едва живого стула, шатаясь, но не от опьянения, — Ты… шёл? Со своим? Брюнет замирает, не открывая рот от поднимающегося ужаса — Слава словил белочку. К счастью матери, ещё не будет несколько часов, только квартира вряд ли останется целой. — Я… ничего, Слава… Просто пришёл… — выдавливает Юра, стараясь звучать максимально тихо, опуская взгляд и потихоньку двигаясь к своей комнате. — Врёшь! — рёв Славы трещит в голове, а он сам летит на него. Юра едва моргает, как отчим хватает его за грудки ветровки, прижимая к стене прихожей. Дыхание — горячий хрип, слюна брызжет в лицо. — Я слышал! Слышал, как вы шушукаетесь за стеной! Про… Про то, что я не мужик?! — Юра зажмурился, чувствуя, как слюни стекают по лицу. — Нет! Я только пришёл! — мысли сигают в стороны от ужаса, а ноги не чувствуют пол. Он пытается вырваться, но пальцы, как энцефалитные клещи вцепились в ткань. От вони пота, перегара и безумия тошнит. — Не тро-огай его! — из кухни выныривает мать, Марина. Её лицо белое, как мел, глаза огромные от ужаса. Она не кричит, а визжит, беспомощно мотая головой, от чего в ушах начинает звенеть. Она боится его, а не за него. Боится его ярости, направленной на неё. После него он примется за неё, ведь белочка не уйдёт сразу, как он его возможно тут пристукнет. Слава даже не смотрит в её сторону. Его безумный взгляд сверлит Юру. Вонь перегара скручивает бедный желудок. — Молчал? А эта… походка?! — отчим перекошено гримасничает, тряся голубоглазого, как котёнка. Как же он надеется, чтобы это был инсульт. — Пидорская походка! Вижу! Все видят! Мягкая, жеманная! Настоящий мужик так не ходит! — его бредовая логика цепляется за обычное поведение, и парень пытается сообразить, что делать. Хватка отчима всё сильнее стягивает поношенную ветровку. Юра знает, что отчим ненавидит его, как он громко ходит, как двигает плечом, даже за сам факт существования в этом пространстве. Мать же лишь смотрит, трясётся и боится. Брюнет вспоминает как она ругалась с родственниками из-за ухода от первого мужа — тот пил не хлеще этого, но не поднимал руку — деньги приносил, еда водилась, но ей это всё надоело. И теперь они здесь. Из-за неё. Юра понимает, что ненависть прорастает и к матери. Почему она не уйдёт от Славки? Почему терпит? Он бы нашёл работу на начало лета, но это даже не поможет, пока он вцепился в неё клещом. — Ты… ты заразу сюда принёс! — завывает Слава, и в его мутных глазёнках мелькает «озарение» безумца, нашедшего «причину» своего страха. — Гад! Тварь! Испортишь всё! Испортишь меня! Надо… Надо выжечь! Слава отступает от стены и толкает парня на пол. Юра задевает косяк двери в свою комнату и лежит на полу осознавая, что намного хуже боли, то, что он не провоцировал его — здесь нет логики. Есть только он, присутствие, которое в помутнённом сознании отчима стали доказательством несуществующего греха и белая горячка. Слава стоит над ним, тяжело дыша, сжав кулаки. — Слышите?! — вдруг заорал он в пустоту, в потолок. — Он тут! Гадюка! Надо давить! — Он сделал шаг вперёд, занося ногу для удара. — Слава! — Марина бросается к сыну, перегораживая путь в его комнату, — Хватит! Он пришёл только что, со школы. Успокойся. — мать всхлипывает, загораживая Юру. Слава замирает, застигнутый врасплох от её выходки и крика. — Ничего? — его взгляд метается между ней, мрачной прихожей и светлой кухней. О Юрке пьяный мозг тут же забыл. — Ничего… — бормочет Слава. Мать помогает ему встать, но не смотрит на него. Лишь слёзы текут по её щекам. Ни слова утешения, ни вопроса — лишь страх перед пьяным мужиком. Ему хочется схватить её за плечи и трясти, чтобы её мозги встали на место, чтобы она вышвырнула его из своей квартиры. Но он лишь смотрит как она уходит в свою комнату и закрывается. Он помнит её весёлую, разговорчивую и полную жизни, но сейчас — это просто тень былой женщины. Юрка так же закрывается в своей комнате. Небольшая каморка с кроватью, столом и стулом — остальное узкий шкаф и маленький подоконник. Внезапно к нему приходит мысль, что в таких семьях, обычно много детей. Однако он осознаёт весь пиздец ситуации только сейчас. Парень садится на скрипучую кровать, вспоминая того, кто пришёл не с кулаками, а с вопросом о цене. Одно его предложение разделяет от всей этой жизни. Горизонт за окном затягивается серой пеной этого места. А в глазах демона — перемена, путь в бездну. Юра трясёт головой, отгоняя эти мысли. Он один. Хотя по большей части, что он знает по слухам, что в таких семья — мать затюкана, пьяный отец или же отчим и куча детей. Только он исключение, или же… Даже думать противно. Видимо он ошибка выжившего. Юра вздыхает и завалившись на кровать засыпает. Не на долго. Сон уходит, а усталость возвращается. Как и боль. Спина отзывается глухой болью. За окном — серый свет, жалкая пародия рассвета с белыми облаками. Юра жмурится, выдавливая себе глаза пальцами. Дождавшись белых кругов, парень убирает пальцы и снова открывает глаза. Юра думает, сжимая край одеяла — грязного, давно не стираного, в ладонях, переворачивая. Ищет возможные варианты выхода из этой гниющей бездны. Мысли, как пьяные мухи жужжат вокруг головы, первый выход, что он видит — убить отчима. Тем самым ножом на кухне — тупой, с зазубренным лезвием. Хорошо хлеб и кости режет. Или ремень на стуле, — тот самый, которым его «воспитывали» всё детство. Дождаться, когда Слава в очередной раз отрубится от алкашки и… Но перед глазами встаёт колония. Менты и суд. ОН знает по рассказам соседа, как обращаются с такими как он — «пидорам» в зоне живётся хуже, чем убийцам. Опускают под шконку и всё. Но мать, о, она уже не выживет без этого урода — срослась с ним в одно уродское существо. И теперь не различить кто где. Сбежать? Вокзалы не выглядят, где он сможет долго жить, подвалы тоже. Станет одним из тех бомжей, что не пережил и первого дня зимы. Ни денег, ни документов. Да и сами менты вряд ли станут его искать. Кому нужен ещё один грязный пацан с окраины? Как найдут — вернут в «семью», а там — не просто бухой отчим, а злой пьяный отчим, униженный тем, что какой-то сопляк посмел сбежать. Терпеть? Ждать, когда сердце Славы не выдержит или печень? Или случайно споткнётся на лестнице. Но это значит, что он будет дышать с этим уёбищем одним воздухом. Продолжать ловить на себе взгляды соседей, которые подкалывают его на счёт девчонок, видеть, как мать сжимается в комок страха, но не выберет его. Он всё ещё думает. Знает, что за гаражами, у качелей ждёт он. Демон. Не с рёвом ада, куда его душу заберут после смерти, не с огненной проповедью о том, что нехорошо заключать договоры с незнакомыми демонами. Будто у него знакомые демоны есть. Даже грустно. Он ждёт его с сигаретой и вопросом: — Что ты хочешь на самом деле? Юра встаёт с кровати принимая неизбежное. Сделав выбор. Брюнет ничего не берёт, только ключи. Не для того, чтобы вернуться назад, а чтобы хлопнуть дверью так, чтобы она больше не открылась. Он знает — мать не выйдет, не окликнет. Она сделала свой выбор ещё давно. Двор. Запах ржавых качелей, мокрый асфальт и пролитого пива у лавочки. И на качелях сидит он — демон. Не в плаще с рогами, а в потрёпанной ветровке, с сигаретой в зубах. Чистая картинка без размытых пикселей, бледное лицо и разные глаза. Смотрит, на Юрку не с жалость и призрением, что обычный смертный посмел призвать его, а, как хирург на пациента перед операцией — холодно, но с интересом. — Ну-с, — выдаёт демон, выдыхая дым, — придумал, чего хочешь? — и щурится, прожигая его лоб взглядом, словно копается в его голове. Юра молчит. Потом вдруг усмехается — горько, сдавленно. — Ты же знаешь. — констатация факта. — Может быть. Но мне важно услышать это от тебя. — Юра подходит ближе, ловя взгляд разноцветных глаз, видит как разные размером зрачки увеличиваются и вытягиваются в ромбик. — Я хочу, чтобы это кончилось. Всё — дом, эти люди, чтобы ничего этого больше не было. Чтобы я мог дышать свободно. Не оглядываясь на других людей. — с каждым предложением голубоглазый подходит ближе к демону. — Это можно устроить. Ты же знаешь, что за всё платят? — рыжие волосы демона топорщатся от лёгкого ветерка. — Чем? — Юра чихает от полетевшего в него дыма сигареты. — Тем, что есть у тебя, — демон хмыкает и докурив сигарету, кидает в траву. — ты. — не его мистическая душа в двадцать один грамм. Всё, что у него есть — это тощий подросток в рваных кедах, с синяком на скуле и ненавистью ко всему, что давно переросла в холодное, безразличное отчаяние. Юра смотрит на протянутую руку — на ладони шрамы, похожие на руны. Может это они и есть. — Не пожалеешь? — демон усмехается, но в этой усмешке нет злорадства. Лишь понимание. — Ты уже пожалел обо всём много раз. — ветер поднимает кудрявые пряди демона обнажая на секунду ухо — неестественно заострённое, как у эльфа из дешёвого фэнтэзи. Там постоянно попаданки спасали их или их спасали и дальше по шаблонному сюжету. — Договорились, — говорит Юра. — Тогда пошли. — демон улыбается. Без злобы, по-человечески грустно. Он видит и чувствует, как страдает нежная душа. И Юра делает шаг вперёд — не в ад, не в рай. А прочь. От сюда. Навсегда. Берёт протянутую руку и чувствует лёгкий мороз на ладони. Рыжий отпускает ладонь — лёгкий след, тонкий как ожог от сигареты. Они идут. Мимо гаражей, где когда-то травили котят, а он принёс их домой. Тогда отчим прямо при нём их и удушил, сломав хрупкие шеи. Мимо школы, в которой Юру всегда называли «тихоней». Мимо всего этого места, которое уже стирает его из памяти, как случайный кошмар. — Куда? — Куда захочешь. Ты же заплатил. — Демон пожимает плечами. Теперь Юра понимает — это не побег. Это исчезновение — без возврата. Из памяти всех, кто здесь существует. Навсегда. Он оглядывается в последний раз. Но там — уже никто не помнит, что он вообще существовал. И теперь он чувствует свободу.