Мятный азарт

- Запись №7

«Вэй Вэй, твои сладкие речи о натурализме, разбились этой ночью с громким треском хрустали об кафель.»

Тьма в ванной сгустилась до состояния почти физического барьера. Лишь дрожащие отражения плавающих свечей колыхались на поверхности черной воды – бледные, призрачные блики, мерцающие белым блеском в бездонном зеркале ванны. Воздух был густым от пара и тяжелого аромата лавандовой соли. Суо Вэй глухо выдохнул, воздух со свистом прошел сквозь стиснутые зубы. Он в последний раз обернулся, резко повернув голову через плечо. Взгляд – острый, подозрительный – впился в щель под дверью, выискивая малейшую полоску света, тень движения снаружи. Только мрак и тишина. Медленно, почти нехотя, он стянул пиджак. Расстегивать пуговицы в темноте не пришлось – Чи Чэн позаботился об этом в машине, его пальцы справились с застежками куда быстрее, чем требовалось. Тяжелая ткань, измазанная темными подтеками чужой крови, соскользнула с плеч и упала на кафель с глухим, мягким шуршанием, похожим на вздох. Пальцы нашли пряжку ремня. Металлический щелчок расстегнутого механизма прозвучал неожиданно громко, почти оружейным выстрелом в глубокой тишине, за ним последовал резкий, звонкий стук металла о кафель. Штаны мигом сползли вниз, шелестя по ногам, и образовали темный круг у его лодыжек. Он перешагнул через них, оставаясь теперь лишь в тонких черных боксерах, сливающихся с темнотой. Снова взгляд метнулся к двери через плечо, инстинктивная проверка на незримое присутствие за тонкой преградой. Губы поджались в тонкую линию. Пальцы зацепились за резинку боксеров и стянули их вниз одним резким движением. Ткань упала бесшумно. Босые ступни коснулись прохладного, гладкого кафеля. Шаг. Пауза. Еще шаг. Звук голых подошв по влажному камню – мягкий, липкий, интимный шлепок – был единственным нарушением тишины, кроме его собственного дыхания. Он подошел к краю ванны, замер на мгновение на пороге тепла и пара. Затем – резкое движение. Тело погрузилось в обжигающе горячую воду. Резкий, шипящий выдох вырвался из его груди, нарушив водную гладь, заставив призрачные огоньки свечей заплясать сильнее. Голова откинулась на холодный кафельный край, глаза закрылись. Горячая вода смывала кровь, пот, запах клуба и машины, но напряжение в мышцах и тишина за дверью оставались. Тишина за дверью была глубже воды. Глубже чернильной глади, обволакивающей его тело. Суо Вэй лежал неподвижно, только грудь поднималась и опускалась в такт дыханию, чуть сбивчивому от первоначального шока горячей воды. Пар щекотал лицо, смешиваясь с запахом трав – полынь, можжевельник, что-то смолистое, древнее и чуть зловещее. Горячая вода обжигала кожу, но не расслабляла. Мышцы оставались скованными, как стальные тросы под кожей. Он чувствовал, как грязь – настоящая и метафорическая – отслаивается, но на ее место приходило что-то другое. Ощущение слежки. Ожидания. Того, что за дверью стоит он. И ждет. Чи Чэн стоял, прислонившись плечом к холодной мраморной стене коридора, прямо напротив двери ванной. Не вплотную. На расстоянии шага. Достаточном, чтобы не быть услышанным, но достаточно близко, чтобы его энергия, его воля, просачивались сквозь массивную дверь. Его глаза были закрыты. Но не для сна. Для концентрации. «Горячо... Хорошо. Пусть горит. Пусть эта черная вода выжигает с поверхности его кожи следы того ничтожества... и следы ее любопытных пальцев. Пусть полынь и дым впитывают запах страха, пота, дешевого виски и... его дерзости. "След"...» — Мысленное повторение псевдонима вызвало волну холодной ярости, которую он тут же подавил, выровняв дыхание. — «Нет. Теперь это не имя. Это диагноз. Диагноз его заблуждения. И черная вода – лекарство. Горькое. Очищающее до тла. «Слышу... его дыхание. Частое сначала. Теперь... глубже. Ровнее? Или он заставляет себя дышать спокойно? Притворяется?» — В уголке губ Чи Чэна дрогнул призрак улыбки. — «Притворяйся, Дао Бао. Я знаю твой пульс. Знаю, как он бешено колотился в машине под моим пальцем. Знаю дрожь в мышцах сейчас. Вода горяча, но твой страх... он горячее.» Он не шевелился. Не поправлял манжет. Не менял позу. Он был статуей терпения и власти. Только ровное, глубокое дыхание выдавало жизнь внутри этой мраморной оболочки. Все его внимание было направлено за дверь. Не только на звук воды, а на малейший шорох, изменение ритма дыхания, на ту незримую вибрацию страха или покорности, которую он улавливал шестым чувством. Внутренние часы отсчитывали минуты с пугающей точностью. Он знал, когда вода начнет остывать. Когда очищение перейдет в дискомфорт. Когда ожидание станет невыносимым. И он ждал именно этого момента. Чи Чэн не пошевелился, не подал голоса. Он лишь захотел, чтобы дворецкий почувствовал, что пора действовать. Через мгновение из соседней двери донесся едва слышный, почти призрачный звук шагов, удаляющихся вглубь дома. Приказ был передан и понят без слов. Полотенца и халат будут ждать. В темноте коридора, в полной тишине, Чи Чэн позволил себе один единственный, микроскопический жест. Большой палец правой руки медленно провел по подушечке указательного. Как будто ощупывая невидимую нить, связывающую его с тем, кто дрожал в черной воде за дверью.  «Скоро, Дао Бао,»— подумал он, и в глубине закрытых глаз вспыхнуло отражение дрожащих свечей на черной воде. — «Скоро мы продолжим твое... перевоспитание.»

***

Вода перестала жечь. Она стала обволакивающей, почти вязкой от трав, плотной и теплой, как кровь. Пар уже не кусал лицо, а оседал на ресницах мелкими каплями, смешиваясь с влагой, стекающей со лба. Суо Вэй лежал неподвижно, только пальцы правой руки нервно перебирали что-то невидимое под черной гладью – песчинку? Нет, просто жесткий стебелек полыни, выплывший на поверхность. Он смотрел на потолок, покрытый легкой дымкой пара, но видел не мраморные плиты, а лицо Линь Мэй. Ее глаза, полные азартного любопытства к его кровавой тайне. "След". Имя, которое было вызовом. Вызовом ему. Чи Чэну. Себе самому. Теперь оно казалось глупым, детским криком в пустоту. Здесь, в этой черной тиши, под незримым взглядом за дверью, не было следов. Была только голая, распаренная уязвимость. Его заставили вынырнуть из своих мыслей. Легкий. Вежливый. Почти неслышный стук в дверь. Но в гробовой тишине он прозвучал как выстрел. Суо Вэй вздрогнул всем телом, вода всплеснулась, черные волны побежали к краям, заставляя пламя свечей бешено заплясать. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он вжался в гладкий край ванны, глаза, широкие, почти испуганные, уставились на дверную щель. Ни света. Ни тени. Только этот стук, повисший в воздухе, как приговор. Дверь открылась беззвучно, на масляных петлях. Не широко. Ровно настолько, чтобы пропустить фигуру. Чи Чэн. Он стоял на пороге, залитый теплым светом коридора, который делал его силуэт еще более монолитным, темным на фоне яркости. Он не сразу вошел. Его взгляд, медленный, всевидящий, скользнул по ванне, по черной воде, по телу Суо Вэя, наполовину скрытому темной гладью, наполовину обнаженному в мерцающем свете свечей. Он видел капли воды на плечах, на груди, на напряженных мышцах шеи. Видел, как Суо Вэй инстинктивно прикрыл ладонью ключицу с багровыми укусами – его "метками". Видел следы крови, смытые с лица, оставившие кожу чистой, бледной и невероятно молодой под остатками влаги. Видел остатки дерзости в глазах, прикрытые слоем усталости и страха. Ни слова. Он вошел. Дверь мягко закрылась за ним, снова погрузив комнату в полумрак, нарушаемый лишь трепещущими свечами. Шаги его были бесшумны по мокрому кафелю. Он подошел к самой кромке ванны и остановился. Смотрел вниз. На Суо Вэя, который не мог оторвать от него глаз, застывший, как олень в свете фар. — Чистый? — спросил Чи Чэн наконец. Голос был тихим, низким, без интонации. Не вопрос. Констатация? Проверка? Суо Вэй открыл рот. Хриплый звук вырвался вместо слова. Он сглотнул, пытаясь выдавить хоть что-то. — Я... — начал он, но голос сорвался. — Снаружи... почти, — продолжил Чи Чэн вместо него, как будто не ожидая ответа. Его взгляд скользнул вниз, к черной воде, скрывающей бедра, живот. — А внутри, Дао Бао? Вымыла ли чернота твою дерзость? Твое желание быть... "Следом"? Суо Вэй потупил взгляд. Смотрел на черную воду, на свое отражение, искаженное рябью и темнотой. Ответа не было. Только ком в горле и жгучее чувство стыда. За имя. За свою слабость сейчас. За то, как тело напряглось под этим взглядом. Чи Чэн медленно опустился на корточки у края ванны. Их лица оказались почти на одном уровне. Суо Вэй невольно отпрянул глубже в воду, почувствовав близость, запах его кожи – дорогой табак, холодный металл, власть. — Время воды истекло, — произнес Чи Чэн тихо. Он протянул руку. Не к Суо Вэю. К полотенцам, сложенным на низком мраморном столике рядом. Но не к пушистым батистовым. Он взял верхнее – большое, грубое, льняное, цвета небеленого холста. — Выходи. Приказ. Простой. Непререкаемый. Суо Вэй замер. Выйти? Перед ним? Голым? Вода внезапно показалась убежищем, пусть и черным, пусть и пахнущим полынью. Он вжался в гладкую поверхность ванны. Чи Чэн не повторил. Он просто ждал. Держал грубое полотенце в руке. Его взгляд, темный и непроницаемый, как сама вода в ванне, был устремлен на Суо Вэя. В нем не было нетерпения. Была абсолютная уверенность в послушании. Та самая уверенность, что сломила его в холле. Суо Вэй закрыл глаза на мгновение. Собрал волю. Поставил ноги на скользкое дно. Поднялся. Вода хлынула с его тела черными потоками. Он стоял перед Чи Чэном, обнаженный, дрожащий от прохлады воздуха и собственной наготы под этим взглядом. Капли стекали по бледной коже, по следам укусов, по напряженным мышцам живота. Он не смотрел на Чи Чэна. Смотрел в сторону, на пламя свечи, чувствуя, как жар стыда заливает лицо, шею, грудь. Чи Чэн встал. Развернул грубое льняное полотенце. Не предлагал. Не подавал. Он завернул. Резко, властно. Грубая ткань впилась в распаренную, чувствительную кожу. Он тер. Не лаская. Очищая. Стирая последние капли черной воды, запах трав, иллюзию укрытия. Движения были сильными, методичными, безжалостными. От плеч вниз, по спине, по рукам. Суо Вэй стоял, стиснув зубы, ощущая, как ткань натирает кожу, оставляя легкое жжение. Унижение было глубже, чем в машине. Оно было физическим. Тактильным. — Руки, — скомандовал Чи Чэн ровно. Суо Вэй машинально протянул руки. Грубое полотенце прошлось по ним, между пальцев, вытирая каждую каплю. Потом вниз, по бедрам, по ногам. Каждое движение было интимным насилием. Очищением, лишенным всякой нежности. Когда он закончил, Суо Вэй стоял, закутанный в колючее льняное полотно, дрожащий, с кожей, покрасневшей от трения и стыда. Чи Чэн отбросил влажное полотенце в сторону. Его пальцы, все еще холодные, несмотря на пар в комнате, нашли подбородок Суо Вэя. Легко. Почти нежно. Приподняли, заставив встретиться взглядом. — Теперь чище, — констатировал он. В его глазах не было одобрения. Была оценка. Как оценивают отполированный камень. — Но еще не готов. Недостаточно... пуст. Он отпустил подбородок. Повернулся к столику, где лежал второй предмет – длинный халат. Черный. Шелковый. Холодный на ощупь, как его пальцы. Чи Чэн встряхнул его, и шелк заструился, мерцая в свете свечей, как крыло ночной птицы. Он не помогал одеваться. Просто накинул халат на плечи Суо Вэя. Шелк, холодный и скользкий, упал на покрасневшую, чувствительную кожу, заставив его содрогнуться от контраста. Чи Чэн поправил воротник, его пальцы едва коснулись влажной кожи у основания шеи. Прикосновение было мимолетным, но от него по спине пробежали мурашки. — Идем, — сказал Чи Чэн просто. Он не взял за руку. Не толкнул. Просто повернулся и пошел к двери, зная, что Суо Вэй последует. Как тень. Как эхо. Как то, чем он теперь был – очищенным от дерзости, но еще не переплавленным до конца сосудом для воли хозяина. Суо Вэй сделал шаг. Холодный шелк шелестел по телу, напоминая о прикосновении, о грубом полотенце, о черной воде, которая не смыла главного. Страха. И странного, запретного ожидания того, что будет дальше в этом доме-крепости, где теплый свет в окнах был самой изощренной ложью. Он шел за Чи Чэном, а в ушах все еще звенело то единственное слово, сказанное над черной водой: "Пуст". И он чувствовал, как это пустое место внутри начинает заполняться чем-то новым. Холодным. Неумолимым. Безымянным пока. Черный шелк халата струился по телу Суо Вэя, холодный и чуждый, как вторая кожа. Каждый шаг за Чи Чэном по длинному, слабо освещенному коридору заставлял ткань шелестеть – звук казался невероятно громким в тишине спящего особняка. Не в спальню. Они свернули в другую дверь – тяжелую, темного дерева. Гардеробная. Огромная. Стену напротив занимало одно-единственное зеркало в массивной раме – огромное, безжалостно ясное даже в полумраке. По бокам – шкафы-купе из темного матового стекла, сливающиеся с тенями. Чи Чэн вошел первым. Остановился перед зеркалом, его отражение – высокое, безупречное в черном костюме – казалось, владело пространством. Он не оборачивался, ждал. Суо Вэй замер на пороге, втянутый в комнату, как в воронку. Шелк халата вдруг показался слишком тонким, слишком откровенным щитом. — Подойди, — сказал Чи Чэн, глядя в зеркало. Не на свое отражение. На отражение дверного проема, где стоял Суо Вэй. Голос был ровным, но в нем вибрировала стальная нить приказа. Суо Вэй сделал шаг. Потом еще один. Он остановился в шаге позади Чи Чэна, чуть левее, чтобы видеть в зеркале и его, и себя. Свой образ резанул его: бледное лицо с еще влажными прядями каштановых волос на лбу, огромные изумрудные глаза, слишком яркие на фоне усталости, черный шелк, обрисовывающий плечи, открывающий шею и верх груди с теми самыми багровыми полумесяцами укусов. Он выглядел... разобранным. Уязвимым. Искусственно упакованным в роскошь, которая ему не принадлежала. Чи Чэн медленно повернулся. Не до конца. Полуоборотом. Теперь он смотрел не в зеркало, а прямо на Суо Вэя. Темные глаза скользнули по нему сверху вниз, оценивающе, медленно. Как будто впервые видя. Или как будто оценивая товар после чистки. — Лучше, — произнес он тихо. Одно слово. Ни одобрения, ни восхищения. Констатация факта. — Но не идеально. — Его рука поднялась. Медленно. Преднамеренно. Суо Вэй замер, следя за движением, как кролик за удавом. Пальцы Чи Чэна не коснулись его кожи сразу. Они приблизились к воротнику халата, к месту, где черный шелк едва прикрывал ключицу с укусом Цзинь Тая. — Метка, — прошептал Чи Чэн. Его палец едва коснулся края багрового следа. Не нажимая. Просто ощупывая границу поврежденной кожи и здоровой. Прикосновение было холодным, как лезвие бритвы. Суо Вэй сглотнул, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Она останется. Напоминанием. Пальцы не убрал. Они поползли вдоль ключицы, к основанию шеи. Легко. Плавно. Как паук, плетущий невидимую паутину. Суо Вэй не дышал. Каждая клеточка его тела была напряжена до предела, ожидая боли, унижения. Но было только это... исследующее, холодное скольжение. — Ты дрожишь, — заметил Чи Чэн. Его голос был низким, почти ласковым. Опасным. — От холода? Или от... ожидания? Его рука опустилась. Не на грудь. На бок, чуть выше талии, где шелк халата облегал тело. Пальцы легли плашмя. Не гладили. Просто лежали. Через тонкую ткань Суо Вэй чувствовал их холод, их вес, их абсолютную власть. Он не мог пошевелиться. Стыд и что-то еще, теплое и предательское, смешивались где-то глубоко в животе. — Я должен убедиться, — продолжил Чи Чэн, его взгляд не отрывался от лица Суо Вэя, ловя каждую микро-дрожь, каждое изменение дыхания, — что очищение прошло... полноценно. Что грязь не проникла глубже кожи. — Его пальцы начали двигаться. Медленно. По кругу. Через шелк. По чувствительной коже бока. Движение было нежным. Почти ласкающим. Но в контексте, в этой комнате, под этим взглядом, оно было невыносимо интимным. Насилием, замаскированным под заботу. — Чи Чэн... — имя сорвалось с губ Суо Вэя хриплым шепотом. Предупреждение? Мольба? Он и сам не знал. — Тсс, — Чи Чэн поднес указательный палец к своим губам в жесте тишины. Его другая рука не прекратила движения. Пальцы скользнули чуть ниже, к самому краю халата, к мягкому изгибу талии. Суо Вэй вдохнул резко, живот рефлекторно втянулся. — Не мешай мне... оценивать свою инвестицию. — Голос стал бархатистым, гипнотизирующим. — Расслабься. Твоя плоть помнит мой холод. И она... откликается. Видишь? Он несильно нажал пальцем чуть ниже ребер. Суо Вэй аж подпрыгнул от неожиданности и этого странного, щекотливого ощущения, смешанного с ледяным прикосновением. В зеркале он увидел, как его лицо залилось густым румянцем. — Вот так, — прошептал Чи Чэн с легким, почти невидимым удовлетворением в глазах. Его пальцы поползли вдоль линии талии к спине, все так же через шелк, рисуя невидимые узоры на чувствительной коже. — Ты учишься. Медленно. Но учишься. Принимать... внимание. Мою заботу о чистоте моей... драгоценности. Его рука скользнула вниз, к бедру, едва касаясь округлости под тонким шелком. Суо Вэй зажмурился. Стыд был огненным валом. Но хуже было другое – предательское тепло, разливающееся от этих холодных, методичных прикосновений. Оно противоречило всему, что он о себе знал. Всем его крикам о "натурализме". Тело предавало его. Откликалось на холод хозяина странной, запретной дрожью. Чи Чэн убрал руку так же внезапно, как и положил. Суо Вэй вздрогнул, глаза широко раскрылись. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как горит кожа под шелком там, где лежали пальцы Чи Чэна. — Достаточно... на сегодня, — произнес Чи Чэн, его голос снова стал ровным, деловым. Но в темных глазах еще тлели искры чего-то – триумфа? Азарта? – от увиденной реакции. — Ты чист. Снаружи. — Его взгляд скользнул вниз, к месту, где его рука только что была, а потом снова поднялся к лицу Суо Вэя. — Внутри... процесс идет. Медленно. Но верно. Идем. Пора спать. Тебе нужны силы. Он повернулся и пошел к выходу из гардеробной, не оглядываясь. Суо Вэй стоял, все еще дрожа, обняв себя руками сквозь холодный шелк, пытаясь заглушить жар стыда и странное, пугающее эхо того прикосновения. Чи Чэн не изнасиловал его. Он... соблазнил. Соблазнил прикосновением к самой идее его границ. И самым страшным было то, что где-то в глубине, под слоями страха и отрицания, что-то откликнулось на этот холодный, опасный зов. Процесс "очищения" шел. И он был куда страшнее любого насилия. Темнота коридора казалась живой, обволакивающей. Суо Вэй прикусил нижнюю губу до белизны, снова резко выдохнув – воздух со свистом прошел сквозь стиснутые зубы, горячий и влажный. И тут – шаги. Шаги Чи Чэна позади. Они внезапно набрали громкость, звуча не просто близко, а навязчиво, властно. Каждый удар подошвы о паркет отдавался эхом в его грудной клетке, ритмично вбиваясь в сознание. Раз. Тяжелый, мерный. Два. Неумолимый. Он невольно начал отчитывать их про себя, как удары метронома, отмечающего его собственное смятение. Суо Вэй резко обернулся через плечо. Взгляд впился в удаляющуюся спину – широкие плечи, прямая линия позвоночника под тонкой тканью черного пиджака. Она постепенно растворялась в густом мраке коридора, будто ее поглощала сама тьма. И тут его накрыло. Волной. Горячей, липкой, всепоглощающей. Возбуждение. Оно залило мозг тяжелым туманом, сжало низ живота тугой пружиной, заставило кровь гудеть в висках. Но хуже всего... Невыносимее всего было осознание. Источник. Этот жар, эта дрожь – они поднялись не от мысли о девушке. От него. От парня. От его... Хозяина. Слово обожгло изнутри. Он поджал губы, сдавив их в белую нитку, а взгляд, словно предатель, самопроизвольно устремился вниз. На пах. На неприкрытую правду, явственно проступившую сквозь тонкий, предательски мягкий шелк. Четкий, напряженный бугорок. Облик его стыда и желания. — Черт тебя дери... — выдох вырвался тихим, сдавленным стоном, полным ярости и растерянности. Он зажмурился, веки сомкнулись так сильно, что заболели. Сдался ли он сейчас? Или тогда, в самую первую секунду, когда их взгляды скрестились в том проклятом кабинете? Суо Вэй дернулся с места, почти выскочил из гардеробной. Ноги понесли его сами, слепо, на автомате, по знакомым, но чужим коридорам. Он не заметил расстояния, не почувствовал под ногами пола, только бешеный стук сердца в ушах. Влетел в свою спальню. Дверь захлопнулась за ним с оглушительным, властным хлопком, отрезая от мира. Он замер посреди комнаты, поглощенный кромешным мраком. Грудь вздымалась часто и прерывисто. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, но боль не могла перебить жар внизу живота. Шаг. Неуверенный, пошатывающийся. Два. К кровати. Он рухнул на спину на прохладную, мягкую шелковину покрывала, словно в воду. Руки животным движением рванулись к поясу. Пальцы, дрожа, нащупали гладкий шелк, сорвали бант на животе. Пояс распустился. Шелковый халат сполз по бокам, легко, как вода, обнажая тело во мраке – бледную кожу, линию таза, и... его. Взгляд, против воли, снова упал туда. На явственную, стыдную эрекцию, четко видимую даже в темноте. — Чи... Чэн... — Имя сорвалось с губ выдохом, хриплым, надтреснутым. В голосе путалось все: сдавленный гнев, горькое разочарование в себе, немой укор, и... что-то еще. Что-то глубокое, темное, похожее на мольбу. Он с отвращением к себе взмахнул одеялом, накрывшись с головой, погрузившись в вакуум тепла и собственного запаха. Рука, животная, не слушающая разума, рванулась вниз. Прохладная ладонь грубо обхватила всю длину напряженного члена, пальцы сомкнулись. Рваный, стонущий выдох разорвал тишину под одеялом, смешавшись с первым, резким движением кисти. Тепло, стыд и невыносимое наслаждение сомкнулись в тугой узел где-то под ребрами. Темнота под одеялом была гуще гардеробной, плотнее черной воды в ванне. Воздух — спертый, горячий, пропитанный собственным солоноватым потом, запахом возбуждения и… стыда. Глухой, сдавленный стон вырвался из его горла, когда пальцы сжались вдоль всей длины, грубо, без прелюдий. Не ласка. Наказание. Себе. Ему. Всем. Стон был вырванным, рваным, приглушенным тканью. Тело выгнулось дугой, пятки впились в шелк простыни. Каждое нервное окончание кричало — от неприятия, от ярости, от невыносимого, запретного наслаждения, что взрывалось внизу живота волнами, синхронными с резкими, почти яростными движениями руки. Он представлял? Нет. Он знал. Чьи это пальцы. Чей холодный, оценивающий взгляд скользил сейчас по его обнаженной дрожащей коже, невидимый в темноте, но ощутимый кожей, затылком, каждой клеткой. Чей голос звучал в голове, низкий, бархатисто-опасный: "Видишь? Твоя плоть... откликается. На хозяина." — Чэн... — имя снова сорвалось, теперь уже чистым стоном, смешанным с хриплым выдохом. Ладонь ускорилась, движения стали неистовыми, отчаянными. Он хотел выжечь это. Выжечь стыд. Выжечь предательство собственного тела. Выжечь самого себя. Но огонь только разгорался, сжимая низ живота стальными тисками, вытесняя мысли, оставляя только животную, ослепляющую потребность. Вспышка. Белая, ослепительная, как удар молнии под черепом. Тело дернулось в немой судороге, спина оторвалась от матраса, мышцы живота и бедер сведенные судорогой. Глухой, захлебывающийся крик застрял в горле, превратившись в серию прерывистых, хриплых всхлипов. Тепло разлилось по животу, липкое, окончательное, физическое доказательство его капитуляции. Он рухнул на спину, как подкошенный. Рука разжалась, отпала, бессильная. Дыхание рвалось из легких неровными, свистящими рывками. Под одеялом повисла тяжелая, спертая тишина, нарушаемая только этим диким дыханием и бешеным стуком сердца, колотящим в висках и в горле. Тепло между ног было липким, влажным, осязаемым стыдом. Запах его семени смешивался с потом и страхом, заполняя маленькое пространство под тканью. Он лежал. Не двигаясь. Глаза широко открыты, уставившись в непроглядную черноту над головой. Мысли, разбитые, обрывочные, метались как пойманные мухи: «...Натурал? Ложь. Глубокая, жалкая ложь...» «...Он знал. Он видел. Он... спровоцировал. И я... клюнул...» «...Это конец? Конец меня? Или... начало чего-то... чудовищного?» «..Его руки... Холод... Зеркало... "Ты дрожишь..."» Стыд был огненным морем, в котором он тонул. Глубже, чем после черной воды. Глубже, чем после грубого полотенца. Это был стыд перед самим собой. Перед предательством своих же убеждений, своей яростно защищаемой идентичности. Тело, это предательское тело, откликнулось на прикосновение мужчины. На прикосновение его. И не просто откликнулось – оно взорвалось в его руке, крича о своей истинной природе. Он сглотнул ком в горле. Соленый. От слез? Или от пота? Он не плакал. Не мог. Казалось, все слезы выжгло тем адским огнем стыда и невыносимого, запретного удовольствия. Тишина за дверью оборвалась не щелчком замка, а гулом. Массивная дубовая панель распахнулась с такой силой, что ударилась о стену, отозвавшись глухим стуком. Чи Чэн стоял на пороге, залитый светом коридора, который падал рваными полосами на кровать и на сжавшуюся под одеялом фигуру. Его дыхание, чуть сбивчивое, было единственным звуком в комнате, кроме прерывистых всхлипов Суо Вэя, которые тут же оборвались, как перерезанные. Он вошел. Не спеша. Дверь захлопнулась за ним сама собой, погружая комнату в полумрак, нарушаемый лишь полоской света из-под порога. Шаги по ковру были бесшумны, но каждое его приближение к кровати сжимало воздух, как тиски. Запах – соленый, резкий, смесь пота и семени – ударил в нос. Знакомый. Победный. Унизительный. Суо Вэй не шевелился. Замер, как мышь под взглядом совы. Только белое пятно его лица с широко открытыми глазами, полными животного ужаса и стыда, виднелось из-под одеяла. Чи Чэн остановился у края кровати. Его тень легла на Суо Вэя, поглощая последние проблески света. Он не говорил. Не двигался. Просто смотрел. Его взгляд был физическим прикосновением, скользящим по складкам одеяла, угадывая контуры спрятанного тела, останавливаясь на месте, где одеяло чуть приподнималось над сведенными коленями. Там, где секунду назад кипела ярость и стыд, теперь висел холодный, гипнотический гнет. — Натурал, — слово вырвалось из его губ тихим шипением, как пар из лопнувшего котла. Не вопрос. Констатация абсурда. Голос был низким, но в нем клокотала ярость – не только на Суо Вэя, но и на самого себя, на ту предательскую волну, что накатила в коридоре. — Ты лежишь здесь. Воняешь своей ложью и своей... похотью. — Он сделал паузу, давая каждому слову вонзиться как ножу. — И пахнешь... мной. Он наклонился. Не спеша. Как хищник, играющий с добычей. Его рука протянулась к одеялу. Суо Вэй инстинктивно вжался в матрас, но бежать было некуда. Пальцы Чи Чэна ухватились за край ткани – не грубо, но с неумолимой силой – и резко дернули вниз. Одеяло сползло до пояса. Обнажив Суо Вэя до талии: бледную, гладкую кожу груди, напряженный живот, и... черный шелк халата, распахнутый, беспомощно струящийся по бокам. И главное – влажное пятно. Темное, липкое, явственное на тонком шелке, чуть левее центра. Доказательство. Физическое воплощение его падения. Суо Вэй ахнул, попытался прикрыться руками, но Чи Чэн был быстрее. Его левая рука молниеносно впилась в запястье Суо Вэя, пригвоздив его к простыне выше головы. Холодная сталь пальцев против горячей, влажной кожи. Правая рука Чи Чэна не пошла к пятну. Она опустилась ниже. На внутреннюю поверхность бедра Суо Вэя, чуть выше колена. Через шелк. Пальцы легли плашмя. Не давя. Просто легли. Холодными пятнами на горячую, дрожащую кожу. — Вот она, — прошептал Чи Чэн, наклоняясь еще ниже. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал прерывистое, паническое дыхание Суо Вэя на своих губах. Видел отражение своего безумия в расширенных изумрудных зрачках. — Правда. Голая. Липкая. Твоя. — Его взгляд скользнул вниз, к тому месту на шелке. — Ты кончил. Думая обо мне. — Голос стал бархатистым, смертельно опасным. — Признайся. Он не ждал слов. Его правая рука начала движение. Медленно. По внутренней стороне бедра Суо Вэя вверх. Через скользкий шелк. К самому корню его стыда. Пальцы не касались эрегированного члена. Они скользили рядом. По нежной, сверхчувствительной коже. Касаясь вен. Ощущая пульсацию крови под кожей. Каждое движение было пыткой. Соблазном. Напоминанием. — Ты... хотел этого, — продолжил Чи Чэн, его губы почти касались уха Суо Вэя. Шепот был горячим, как печь. — С того момента, как я прикоснулся к тебе в машине. С того момента, как назвал тебя грязным. Твое тело... оно кричало. А ты... ты просто закрывал уши. Как ребенок. Его пальцы поднялись выше. К самому краю влажного пятна на шелке. Остановились. Суо Вэй зажмурился, сдавленно вскрикнув. Тело его напряглось, как струна, но не для отпора. Для... ожидания. Жажды? — Смотри на меня, — приказал Чи Чэн, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме льда – хриплый, сдавленный металл собственного возбуждения. Его бедра почти касались края кровати. Напряжение в собственных мышцах было мучительным, но он игнорировал его. Сейчас важно было только это. Только он. Суо Вэй открыл глаза. Полные стыда? Или чего-то другого? Чи Чэн увидел в них не только страх. Увидел отражение своей собственной, темной жажды. И это было... восхитительно. — Признайся, — повторил он, и его палец, наконец, коснулся. Не члена. Края липкого пятна на шелке. Легко. Как крыло бабочки. — Что ты мой. Не только по контракту. Здесь. — Палец надавил чуть сильнее, продавливая шелк, касаясь горячей кожи под ним, прямо у основания живота. — И здесь. — Его взгляд впился в глаза Суо Вэя, гипнотизируя, требуя правды, которую они оба уже знали. Рука, держащая запястье Суо Вэя, разжалась. Не отпуская. Просто ослабив хватку. Давая выбор. Остаться пригвожденным. Или... признаться. Тишина в комнате повисла, густая, как смола, нарушаемая только бешеным стуком двух сердец и едва слышным шелестом шелка под дрожащими пальцами Чи Чэна. Ждать ответа было не нужно. Он был написан на покрасневшем лице Суо Вэя, в его влажных глазах, в предательском подрагивании бедер под чужим прикосновением. Чи Чэн наклонился еще ближе, готовый услышать шепот капитуляции, или... почувствовать его губы на своих. Игра в отрицание была окончена. Начиналась игра во владение. Полное. Без остатка. Суо Вэй поджал губы до побеления, бедра его непроизвольно вжались в прохладную шелковину матраса, будто ища опору или пытаясь слиться с поверхностью. Его свободная рука – та, что не была прикована к изголовью железной хваткой Чи Чэна – судорожно впилась в тонкую простыню сбоку. Пальцы сжали ткань в тугой комок, вытягивая ее, морща идеальную гладь. — Ты... подслушивал? — Слова вырвались из его пересохшего горла хриплым шепотом, больше похожим на скрип несмазанных петель. Каждый слог давался с усилием, будто вытаскивал осколки стекла. Язык нервно скользнул по нижней губе – влажный, быстрый жест, выдававший панику, которую голос пытался скрыть. — Я... — Он резко отвел взгляд, уткнувшись в темный угол комнаты, где сливались тени от тяжелого шкафа. Искал спасительную ложь в пыльных углах, цеплялся за любую соломинку оправдания. Воздух свистел в его легких. — Я не думал о тебе. — Фраза прозвучала плоским, лишенным убедительности звуком. И в этот миг – предательский миг – его взгляд, будто против воли, дернулся вниз. Не в глаза. На губы Чи Чэна. На их влажную, чуть приоткрытую линию, так близкую. Всего на долю секунды. Зацепка. Достаточная, чтобы его поймали. Он резко поднял глаза, встретив взгляд Чи Чэна – темный, всевидящий, читающий его как открытую книгу. — Отпусти... — Выдохнул он прямо в эти губы. Горячее, прерывистое дыхание Суо Вэя обожгло кожу Чи Чэна, смешалось с его более прохладным выдохом, создавая интимную, невыносимую влажность в сантиметре между ними. В этом выдохе не было силы – только сдавленная мольба, смешанная со стыдом и тлеющим огнем, который он так отчаянно пытался отрицать. Чи Чэн не отпустил. Его пальцы, сковывающие запястье Суо Вэя, лишь чуть сместились, не ослабляя хватки, а меняя угол. Теперь его большой палец лежал прямо на пульсирующей вене на внутренней стороне запястья, чувствуя дикий, бешеный ритм сердца Суо Вэя. Его другая рука, та, что лежала на внутренней стороне бедра, чуть выше влажного пятна на шелке, не убралась. Пальцы сжались легче, но ощутимее, не давя, а охватывая нежную кожу бедра через тонкую ткань. Принадлежность. Владение. — Подслушивал? — Голос Чи Чэна был тише шепота Суо Вэя, но он резал тишину, как лезвие. Он наклонился еще ближе, так что их носы почти касались. Губы Суо Вэя были в сантиметре от его. Он чувствовал каждый прерывистый, горячий выдох. — Я чувствовал. Каждый твой стон. Каждое сдавленное "Чи Чэн". Каждую дрожь, когда твоя рука... — Он намеренно замолчал, давая Суо Вэю дорисовать картину. Его взгляд, неотрывный, гипнотический, впивался в испуганные, стыдливые, но уже неспособные убежать изумрудные глаза. — Стены этого дома тонки для лжи, Вэй Вэй. Особенно такой... громкой. Он медленно повел головой, отрицая его слова. Движение было плавным, хищным. — "Не думал"? — Чи Чэн повторил его фразу с ледяной, уничтожающей насмешкой. Его губы растянулись в едва заметную, безрадостную улыбку. — Ты лжешь. Себе. Мне. — Его взгляд снова скользнул вниз, к влажному пятну на шелке, затем вернулся к его глазам. — Этим. — Он чуть сильнее сжал пальцы на бедре Суо Вэя, заставив его вздрогнуть и глухо вскрикнуть. — Ложь оскорбляет меня, Дао Бао. Глубоко. — Голос стал опасным, низким, как гул подземного толчка. — Ты лежишь здесь, пахнешь мной, дрожишь под моим прикосновением... и осмеливаешься лгать? Он отпустил запястье Суо Вэя. Резко. Неожиданно. Но не давая свободы. Его освобожденная рука молниеносно впилась в волосы у виска Суо Вэя. Не грубо. Не причиняя боли. Но с неумолимой силой, фиксируя его голову, заставляя смотреть прямо на себя. В упор. В бездну его темных глаз, где бушевала ярость, азарт и нечто еще – темное, ответное желание, разбуженное его стоном в коридоре. — Последний раз, — прошипел Чи Чэн, его губы почти касались губ Суо Вэя. Шепот обжигал, как раскаленный металл. — Скажи правду. Кто был в твоей голове? Чье имя ты кричал в тишине? Чье прикосновение чувствовала твоя кожа... когда твоя рука сводила тебя с ума? Он не двигался. Ждал. Его пальцы в волосах Суо Вэя были как тиски. Пальцы на бедре – как горячее клеймо. Весь его вид – воплощение неумолимой власти и ожидания капитуляции. Воздух между ними был наэлектризован до предела, насыщен запахом его стыда, его пота, его семени, и терпким, властным ароматом самого Чи Чэна. Выбора не было. Только правда. Или окончательное падение. Суо Вэй выдохнул резко, порывисто — струя горячего воздуха обожгла губы Чи Чэна, заставив их влажную поверхность слегка блеснуть в полумраке. Пальцы его свободной руки впились в тонкую простыню с новой силой, сминая уже помятую ткань в тугой, влажный от пота комок у самого бедра. Горло сжалось спазмом. Все слова, все отчаянные оправдания застряли где-то ниже, превратившись в немой, давящий ком. Он заставил глаза держаться на уровне — не опускаться ниже подбородка Чи Чэна, не скатываться вниз по его телу. Но взгляд, предательски живой, метался, как пойманная птица: от гипнотизирующей линии чуть приоткрытых губ — вверх, к темным, нечитаемым глазам, снова вниз — к губам, снова вверх. Порочный круг стыда и влечения. — Я... — Голос сорвался, хриплый обрывок звука. Он сжал губы в тонкую, побледневшую нитку, пытаясь загнать обратно дрожь, что пробежала по телу. Каждая клетка, каждый нерв вопияли о прикосновении, жаждали той грубой силы, что держала его запястье. Но разум... Его последний бастион, его хлипкая плотина против потока — яростно твердил мантру: «Неправильно. Извращение. Ты натурал.» Слова звучали в голове оглушающе громко, но бессильно против натиска плоти. Челюсти сомкнулись с таким напряжением, что скулы резко выступили под кожей, а жевательные мышцы заходили ходуном под тонким слоем плоти — видимый пульс ярости, направленной внутрь. Губы беззвучно сформировали одно слово, выдав его в пространство между ними, в эту липкую от дыхания тишину, как последний артефакт сопротивления, как признание и обвинение одновременно: — Ты. Ни звука. Только движение губ, четкое, неоспоримое. Один слог. Имя. Причина. Проклятие. И все, что он смог выжать из себя в этот миг полного крушения границ. Холодный триумф в глазах Чи Чэна вспыхнул, как отражение молнии в черной воде. Его пальцы в волосах Суо Вэя сжались сильнее, прижимая голову глубже к подушке, фиксируя его взгляд с неумолимой силой. Губы Чи Чэна, все еще ощущающие жар дыхания Суо Вэя, растянулись в тонкую, безжалостную линию. Он увидел это беззвучное признание. Прочитал его на напряженных, побледневших губах, как проклятие, брошенное в тишину. «Ты.» Это было не просто признание. Это был выброс яда, последний акт отчаянной защиты. И Чи Чэну этого было недостаточно. Беззвучного шепота, вырванного болью и стыдом, было мало. Он жаждал слышать крах. Жаждал, чтобы эта истина, уродливая и неоспоримая, прозвучала громко, навсегда запечатлевшись в сознании Суо Вэя как клеймо его поражения. — Громче, — прошипел Чи Чэн, его собственный голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения. Его дыхание, ранее ровное и контролируемое, теперь было чуть сбито, горячим веером касаясь лица Суо Вэя. Пальцы на внутренней стороне бедра, все еще сжимавшие шелк и плоть под ним, сдвинулись на сантиметр вверх. Не к самому пятну влаги, нет. К самой чувствительной, трепещущей коже у его основания. Угрожающе близко. Прикосновение было невыносимо осознанным, обещающим либо муку, либо невыразимое унижение наслаждения. — Я не читаю по губам, След. Я слышу правду. Или ты предпочитаешь, чтобы я доказал ее тебе... иначе? Его взгляд, темный и всепоглощающий, буравил Суо Вэя, не оставляя места для бегства даже в мыслях. В этом взгляде было все: холодная ярость на собственную реакцию, его бедра были напряжены, кровь стучала в висках с бешеной силой, азарт охотника, настигшего добычу, и нечто темное, первобытное – голод, разбуженный этой дрожащей, сломленной красотой под ним. — Чье имя? — повторил он, и каждый слог падал, как камень, в оглушительную тишину комнаты. Его большой палец на бедре Суо Вэя начал медленно, невероятно медленно, двигаться крошечными кругами по шелку, ощущая под тканью жар и дрожь кожи. Это было пыткой. Соблазном. Окончательным стиранием грани между болью и тем запретным желанием, что свело Суо Вэя с ума под одеялом. — Скажи. Пока у тебя еще есть голос, чтобы признаться. Пока я еще даю тебе выбор... какую форму примет твое падение. Суо Вэй резко вскинул голову, с силой вдавливая затылок в прохладную шелковину подушки — будто пытался пробить ее насквозь, найти спасение в твердости под мягкостью. Веки сомкнулись так плотно, что перед глазами поплыли кровавые блики. Он закусил внутреннюю сторону щеки до боли, сдерживая рвущийся из груди стон, этот предательский, влажный звук слабости. Сдерживал рваный выдох, что так и норовил вырваться теплой волной на губы Чи Чэна. — Чи Чэн... — Имя сорвалось с губ выдохом. В нем сплелись и колючая просьба – оставь, отступи – и глухая, отчаянная мольба – не останавливайся – и хриплое предупреждение – я сломаюсь, я уже сломан. Он открыл глаза – и взгляд, как кинжал, воткнулся прямо в зрачки Чи Чэна. В эти темные, непостижимые глубины, которые были теперь невероятно, опасно близко. Ближе, чем дышат враги. Ближе, чем целуют любовники. Бедро его дрогнуло судорогой под внезапным, целенаправленным прикосновением пальцев Чи Чэна. Не ласка – метка, утверждение. Ягодицы инстинктивно, с животной силой вжались в матрас, словно тело пыталось провалиться сквозь него, раствориться, сбежать от этого невыносимого контакта, от жара, что растекался от точки касания по всем нервным путям. Но матрас был упруг, беспощаден – бегства не было. — Я же... сказал... — Он стиснул зубы, челюсть свело судорогой. Слова выталкивались наружу на очередном рваном, горячем выдохе, прямо в чуть приоткрытые губы Чи Чэна. В эти губы, что были так неприлично близко, дышали тем же воздухом, пахли дорогим коньяком и влажной кожей, излучали невыносимую интимность. — Твое... — Голос оборвался. Словно гильотина рухнула где-то внутри горла. Разум – последний оплот, последний кричащий страж его убеждений – сомкнул стальные тиски на глотке. Он физически ощутил, как мышцы шеи напряглись, перекрывая звук, как яростный внутренний вопль "Нет!" запер слово внутри, не дав ему вырваться наружу. Произнести: "твое прикосновение"? "Твое право"? "Твоя власть"? Или... "Твое желание"? Это признание стало бы гибелью. Его губы лишь беззвучно сформировали начало рокового слова, застыв в немой агонии между отрицанием и признанием. Пальцы Чи Чэна на бедре Суо Вэя впились в шелк и плоть под ним с внезапной, почти болезненной силой, сдерживая судорожный рывок. Его дыхание — горячее, тяжелое — на миг сплелось с выдохом Суо Вэя, смешав их воздух в единый, влажный и греховный клубок. В глазах Чи Чэна, настолько близких, что Суо Вэй мог бы разглядеть мельчайшие прожилки в их темной глубине, бушевал ураган. Триумф? Да. Но не только. Там была ярость — на эту последнюю, жалкую попытку удержать хоть крупицу лжи, на собственное тело, откликающееся на дрожь под пальцами, на невыносимое напряжение, стягивающее его низ живота в тугой, болезненный узел. — Нет, Вэй Вэй, — его голос прозвучал низко, хрипло, как скрежет камня по камню, но при этом с ледяной, неумолимой четкостью. — Ты не сказал. Ты выдохнул обрывок. Ты прошептал начало. И застрял. — Он наклонился еще ниже, их носы почти соприкоснулись. Губы Чи Чэна оказались в опасной близости от мочки уха Суо Вэя, и его следующий шепот обжег кожу, как раскаленный металл: — Я хочу слышать конец. Весь. Каждое проклятое слово. Его свободная рука, та, что держала голову, сдвинулась. Большой палец с грубой нежностью, невероятно контрастирующей с силой хватки, лег на пульсирующую точку под челюстью Суо Вэя — туда, где яростно билась жилка, выдавая панику, гнев, возбуждение. Палец начал медленно, невероятно медленно водить вверх-вниз по напряженной мышце шеи, ощущая под кожей спазм сдерживаемого крика, глотательного движения, борьбы. — Чье прикосновение? — Шепот Чи Чэна ворвался в ухо Суо Вэя, влажный и тяжелый. — Чье имя сводило тебя с ума? Чье право... — Палец на шее остановился, надавил — не больно, но неотвратимо, перекрывая на миг дыхание, заставляя веки Суо Вэя дернуться. — ...делать с тобой все, что я захочу... ты чувствовал на своей коже, когда твоя рука... — Он намеренно замолчал, дав ужасному, стыдному образу заполнить сознание Суо Вэя. — ...делала свое дело? Его губы, наконец, коснулись мочки уха — не поцелуй, нет. Это было прикосновение влажной, горячей кожи к коже. Обещание. Угроза. Невыносимая интимность. И в этом прикосновении, в этом дыхании, в хватке на бедре и шее — была вся его власть, сконцентрированная в одну точку взрыва. — Скажи. — Одно слово. Приказ. Ультиматум. — Или я вырву это признание другим способом. И поверь, — его язык едва коснулся раковины уха, молниеносно, как удар змеи, — ты предпочтешь слова. Обжигающее дыхание Чи Чэна скользнуло по коже, заставив мурашки пробежать от мочки уха вниз по шее. И тут — миг. Миг, переломивший все. Влажное, невероятно теплое прикосновение его губ к чувствительной раковине уха, молниеносный, жгучий след языка по нежной коже. Последняя тонкая нить внутри Суо Вэя — та, что еще отчаянно цеплялась за призрак "натуральности", — хрупко лопнула с почти слышимым хрустким звуком в его висках, рассыпая в прах все барьеры, все самообманчивые мысли. Разум погрузился в белый шум. Бедро его снова вздрогнуло судорожным спазмом под неумолимым давлением пальцев Чи Чэна, пальцев, впившихся в плоть как клещи. Кадык дернулся в горле, застряв в сухом, болезненном комке, перекрывая дыхание. — Твое... — Выдохнул он едва ли слышно, голос — тонкий, надтреснутый шепот, пробивающийся сквозь стиснутые зубы. Он пытался заставить язык повиноваться, закончить роковое признание, вытолкнуть его наружу. — Твое... — Повторил он, сильнее стиснув челюсти, так что свело скулы. Веки прикрылись, отрезая зрительный мир, оставляя только тьму и невыносимые физические ощущения: жар прикосновений, влажность дыхания над ухом, стальную хватку на бедре. — Твое имя. — Слова наконец вырвались. Не громко, но отчетливо, сдавленным выдохом, словно выбитые из него силой. Они повисли в липком воздухе комнаты между ними — голая, неприкрытая правда, признание поражения и ключ, отпирающий что-то запретное. И тело его снова непроизвольно дрогнуло, мелкой, предательской дрожью, уже не от попытки сопротивления, а от шока содеянного и тлеющего огня, разожженного этим признанием. Бешеный, яростный пульс под пальцем Чи Чэна на шее Суо Вэя вдруг... замер. На миг. Как будто само сердце остановилось, осознав тяжесть произнесенного. Потом оно рвануло с новой, безумной силой, отдаваясь гулким эхом в хватке Чи Чэна. Триумф. Чистый, опьяняющий, как удар крепкого виски на морозе. Он ворвался в кровь Чи Чэна, заставив его собственные пальцы на бедре Суо Вэя непроизвольно сжаться еще сильнее. Это было больше, чем победа. Это было обладание. Не телом пока, но самой сутью. Правдой, вырванной с кровью и стыдом. Имя. Его имя. Кричалось в тишине. Чувствовалось кожей. Желалось. — Да, — вырвалось у Чи Чэна низким, хриплым звуком, больше похожим на стон, чем на слово. Голос, всегда такой контролируемый, выдал его. В нем дрожала та же дикая вибрация, что сотрясала тело Суо Вэя под его руками. Его лоб на миг прижался к виску Суо Вэя, горячий, влажный. Дыхание сбилось, стало неровным, рваным. Пальцы на шее Суо Вэя медленно, почти нерешительно, ослабли хватку. Большой палец не убрался, а... замер. Застыл на пульсирующей жиле, ощущая бешеный бег крови – крови, кричащей о признании, о страхе, о запретном влечении. Пальцы на бедре перестали давить. Они лишь лежали там, тяжелые и неумолимые, чувствуя каждое мелкое подрагивание мышц под шелком, каждую волну жара, исходящую от влажного пятна, скрытого тканью. Чи Чэн оторвался. Медленно. С усилием, будто отдирая себя от магнита. Его глаза, когда он снова встретил взгляд Суо Вэя, были темными безднами, в которых бушевал огонь. Не только триумфа. Там было что-то дикое, первобытное, почти пугающее в своей интенсивности. Голод. Голод, разбуженный этой капитуляцией, этой дрожью, этим запахом страха и пота и... чего-то еще. Чего-то запретного. — Мое, — прошептал он. Одно слово. Заключение. Приговор. Обладание. Оно повисло в воздухе, густое, как смола. — Запомни это, След. Запомни, чье имя заставило твое тело предать тебя. Он выпрямился во весь рост, отбрасывая тень на сломленного человека на кровати. Его движение было резким, почти порывистым, как будто он боялся, что еще секунда – и его контроль рухнет. Что он сам рухнет на эту кровать, на это тело, отдавшись тому же безумию, что свело с ума Суо Вэя. — Завтра, — голос Чи Чэна снова обрел ледяную твердость, но в глубине все еще тлели угли. — Завтра ты придешь ко мне. Сам. И мы... продолжим. Твой урок признания только начался. Он не ждал ответа. Развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Звук его шагов по мрамору коридора был резким, отрывистым, как удары сердца Суо Вэя – быстрыми, глухими, загнанными в клетку груди. В комнате остался только запах – дорогого коньяка, мужского пота, напряжения и невысказанной, жгучей опасности. И дрожащий под полураскрытым шелковым халатом Суо Вэй, сжимающий в кулаке простыню и слово "Мое", выжженное теперь не только на его коже, но и в самой глубине его существа. Суо Вэй резко распахнул глаза — веки дернулись, словно от удара током. Темнота комнаты ударила по зрачкам, но он уже не успел поймать в проеме двери исчезающий силуэт. Только мимолетное впечатление широких плеч под тканью рубашки, жесткой линии спины, растворяющейся в мраке коридора. Челюсти сомкнулись с таким сильным хрустом, что боль отдалась в висках. Пальцы его свободной руки впились в тонкую простыню, сминая ее в немой ярости — костяшки выступили острыми белыми шишками под натянутой кожей, лишенной крови. — Черт... — Выдох вырвался сдавленным стоном, горячим и влажным в тишине комнаты. И тут же он ощутил это. Снова. Ту самую предательскую пульсацию глубоко внизу живота — низкий, навязчивый гул, отзывающийся эхом в промежности. Волна возбуждения, липкая и неотвязная, подкатила снизу, сжимая мышцы бедер изнутри. Оно возвращалось. Это проклятое тепло, эта дрожь желания, которую только что разожгли прикосновения Чи Чэна и его уход, этот последний акт провокации.  И снова... Ему предстояло это. Остаться наедине с этим пылающим углем в темноте. Самому. Если его рука, предательски знающая дорогу, осмелится сползти вниз по собственному телу. Если он, сломав последний оплот гордости, осмелится коснуться себя там, где еще секунду назад горели следы чужих пальцев. Осмелится признать— вслух, в тишине, одному себе — свою слабость. Свою позорную, всепоглощающую уязвимость перед этим человеком. Перед его властью, которая была сильнее всех его криков о "натуральности". Признать, что тело предало разум, а имя "Чи Чэн" стало паролем к его собственному стыду и наслаждению. Воздух свистел в его легких, а внизу живота, назло всем мыслям, напряженная плоть пульсировала в такт бешеному сердцу. Тикающая бомба в тишине опустевшей комнаты.