—
13 июля 2025 г., 13:00
Ландо привык спать с кем попало и просыпаться в чужих постелях. К чему он не привык, так это просыпаться в чужой постели с осознанием, что прошлой ночью заснул в своей собственной.
Простыни ощущаются на коже странно — они отличаются от тех, что были в его квартире в Монако, — а солнечный свет проникает сквозь тонкие занавески, заставляя крепко зажмуриться.
Но самое главное — его талию обнимает тяжелая рука.
Это только начало. Ландо совершенно не понимает, как она тут оказалась. Его сонный мозг находит это… знакомым? Рано утром он не в состоянии думать, поэтому трет лицо о мягкую подушку и позволяет своему телу погрузиться в одеяло, принимающее его в свое пушистое объятие.
— Мм, малыш, — доносится сонный голос с очень знакомым акцентом, — ты уже проснулся?
Ландо замирает и резко открывает глаза, когда чувствует, как губы касаются его обнаженного плеча. Сердце моментально обрушивается вниз.
В этой комнате огромное окно, думает он несколько истерично. А еще между его ягодицами покоится член, который трется о него через два преступно тонких слоя ткани. Он издает неразборчивый звук.
Рука вокруг талии притягивает его ближе, и на мгновение он задумывается, стоит ли притереться.
— До сих пор все болит, Ландо? — спрашивает человек за его спиной, и Ландо безусловно узнает голос, и именно поэтому это, должно быть, сон. Очень приятный и удивительно реалистичный, но все же сон.
Ландо снова закрывает глаза: когда он проснется в своей собственной постели, один, он просто подрочит.
Но рука, лежащая на его обнаженном животе, скользит вверх по торсу, охватывает одну сторону шеи, поглаживает, а затем снова опускается. Кончики пальцев рисуют маленькие узоры на коже.
— Оск, — бормочет Ландо, почти неосознанно.
— Да, малыш… Что за черт?
Твою мать.
Ландо крепко зажмуривается и умоляет Вселенную снова погрузить его в сон, но тело само расслабленно поддается, когда рука на плече переворачивает его на спину. Он сворачивается клубком и думает, что, если он никогда больше не откроет глаза, все сразу вернется в норму.
— Господи, ладно. Ладно, — говорит себе Оскар. — Я знал, что это может случиться, но, блять, вообще не был готов. Боже, прости за…
— Оскар, — шепчет Ландо, а затем, собрав всю свою храбрость, открывает глаза. Он садится, прижимая простыни к груди для остатков скромности, и осознает, что действительно смотрит на своего напарника.
На своего напарника, Оскара. Но другого. Старше.
Они молча изучают друг друга в течение напряженного момента, и Ландо отчаянно хотел бы сказать что-нибудь помимо имени Оскара, но его мозг совершенно пуст. Кровь стучит в ушах, заглушая все остальное.
— Странно думать о перемещении во времени… вернее, обмене, — говорит Оскар. — Не знаю, как или почему это происходит, но главное то, что ты больше не в своем времени.
Ландо до сих пор не может сказать ни слова. Годы карьеры гонщика Формулы-1, проведенные в рефлексии из-за слухов и комментариев в медиа-пространстве, должны были подготовить к любым неожиданным ситуациям. Но сейчас — ничего. Только мысль о том, что рядом с ним в постели — старший и каким-то образом еще более горячий Оскар Пиастри, наполовину раздетый.
Он провел немало времени, заучивая лицо своего товарища по команде до мельчайших деталей. Знает каждую черту, каждый изгиб бровей, каждый момент, когда Оскар улыбается чуть шире или хмурится, словно пытается спрятать чувства. Сейчас он замечает все — каждое изменение, даже самое едва уловимое. Возможно, камеры или окружающие и раньше ловили его за отчетливым разглядыванием Оскара, но это было не то.
Сейчас Оскар другой.
Но при этом все равно тот же.
Морщинки у уголков глаз стали глубже, будто он стал чаще беззаботно улыбаться, а на подбородке у него щетина. Он остается собой — несомненно, Оскар, — но одновременно с этим выглядит иначе: черты лица стали резче, взгляд — мудрее, опытнее… взрослее. И, кажется, он стал гораздо спокойнее, если такое вообще возможно.
Ландо с радостью бы заявил, что все это время не сводил глаз с лица Оскара. Честно. Но правда в том, что сосредоточиться на чем-либо крайне сложно, когда взгляд снова и снова соскальзывает по линии шеи Оскара к плечу — и, блять, у него самые широкие плечи на планете. Оскар накачен и при этом наполовину раздет, лежит в одной постели с Ландо. В их постели, судя по всему.
Он наполовину голый. Ландо уже говорил об этом? Возможно.
Если он начнет думать — всерьез думать — о чем бы то ни было, он просто взорвется изнутри.
— То есть это уже, эм… не двадцать четвертый год?
Оскар делает вид, что проверяет время на воображаемых часах.
— Нет. Попробуй прибавить к этому еще девять.
Девять лет. Охренеть.
Он проводит рукой по волосам — они стали чуть длиннее, но у висков уже проскальзывают серебристые нити. И Ландо не может решить, на что ему смотреть: на едва заметную седину или на золотое кольцо на безымянном пальце Оскара, которое лукаво поблескивает в утреннем свете.
Замужем. Черт.
Ландо остается только гадать, как они перешли от неловких попыток флирта, отступлений, бесконечных уклонений от тем, тайных подталкиваний локтями и прозвищ, исподтишка бросаемых взглядов и всего остального, что сводило его с ума, к тому, чтобы делить постель с его очевидным мужем — с обнаженным верхом.
Он решает сосредоточиться на том, что заставляет мозг болеть меньше.
— О, тогда неудивительно, что ты поседел, — говорит он, задыхаясь, но радуясь возможности сказать хоть что-то.
— Из-за стресса, когда приходится иметь дело с тобой, — немедленно парирует Оскар, закатывая глаза. Он косится на Ландо, который невинно округляет глаза. — Черт, я и забыл, каким очаровательным ты был.
— Я…
— Э-э, неважно. Ты в порядке?
Ландо выходит из транса, уставившись на огромный засос у основания шеи Оскара, и поспешно кивает. И поскольку не очень хорошо умеет выражать свои мысли, он лжет и выдыхает:
— Ага.
И поскольку Оскар всегда умел читать его мысли, то он проводит рукой по лицу и снова тихо вздыхает.
— Завтракать?
Он направляет Ландо к шкафу и показывает ему, где находится ванная и полотенца на случай, если ему покажется странным пользоваться теми, которыми, по-видимому, пользуется его старшая версия. Это приводит к тому, что у него прямо на месте начинается мини-истерика, и он зажмуривает глаза, чтобы отогнать определенные фантазии о том, как он выходит замуж за Оскара, пока собирается снять боксеры.
Хуже того, Оскар, выходя, закрывает дверь с легкой ободряющей улыбкой — то-самое-выражение-Оскара, с которым Ландо все еще пытается смириться.
Он прикусывает нижнюю губу и старается не слишком дрожать при виде двух зубных щеток, расчески с одной стороны раковины и множества средств по уходу за волосами с другой, а также двух дорогих одеколонов на полочке рядом. Один из них — тот самый Dior Sauvage, который он носит уже очень давно, а другой сводит его с ума своим ароматом.
После душа становится немного легче, и только когда он убирает свой шампунь в сторону, он замечает, что было спрятано прямо за ним, — неприметную бутылочку…
— Блять, — с чувством бормочет он себе под нос, и ему приходится очень строго напомнить своему члену, что находить смазку в душе — как-то не по себе.
У него было множество связей на одну ночь с людьми, которые держали смазку в душе — господи, он сам трахал множество людей в душе, — но опять же, ни один из них не был Оскаром.
Совершенно сбитый с толку, Ландо обматывает полотенце вокруг талии и не спеша причесывается, хотя бы для того, чтобы привести в порядок мысли. Надевать чужое нижнее белье, даже если оно принадлежит ему самому из будущего, — странно, поэтому он натягивает обратно свое и роется в шкафу в поисках худи.
У них с Оскаром, должно быть, их предостаточно.
— Оскар? — осторожно окликает он, делая пару шагов по коридору.
Не проходит и секунды, как появляется Оскар, и Ландо с облегчением понимает, что теперь он надел футболку ради его психического здоровья. Хотя не то чтобы она не оставляла простор для воображения. О небеса, Ландо видит очертания чужой груди.
Хуже того, Оскар носит очки в тонкой оправе, и, хотя Ландо никогда раньше не задумывался об очках, ему нужно принять успокоительное прямо сейчас. Мозг на данный момент заморожен и достаточно хрупок, чтобы рассыпаться на части от малейшего прикосновения.
И ему по-прежнему приходится работать сверхурочно, чтобы разглядеть каждую деталь в квартире, пока Оскар ведет его на кухню. Дыхание перехватывает, когда он видит высокий домик для котов.
— Ты сказал, что хочешь завести домашнее животное, и теперь оно у нас есть.
— Ой.
Ландо хочет спросить о большем, но в то же время не хочет переходить границы дозволенного.
Оскар, наверное, все убрал, пока он принимал душ, потому что на полках и в шкафчиках остались нетронутые кружки. Ландо смотрит на место, где должны храниться трофеи, на старую награду Оскара «Новичок года» — единственную оставшуюся на видном месте вещь. Вопросы вертятся на кончике языка.
Взгляд задерживается на трофее, пока он грызет ноготь, и Оскар, должно быть, тоже замечает это, потому что мягко отводит руку Ландо от рта и подталкивает его вперед.
— Хей, — тихо предлагает он. — Поесть?
Все еще потрясенный, Ландо садится за стол и первым делом тянется за стаканом воды. Перед ним стоит тарелка с овсяными хлопьями, похожими на те, что готовит для него Джон, но он пока не притрагивается к ним, потому что не может перестать думать обо всем и ни о чем одновременно, и его мысли, вероятно, достаточно громкие, чтобы Оскар мог их услышать.
Правда ли это его будущее? На что похож мир снаружи? Как поживают его семья, друзья — в сети и вне ее? А как его карьера? Он хочет знать все, но в то же время не уверен, что хочет услышать ответы.
Это волнующе и пугающе одновременно, а тот факт, что в будущем он замужем за Оскаром, по-прежнему потрясает.
— Я понятия не имею, как вернуться, — говорит Ландо в конце концов, когда понимает, что Оскар просто оставляет ему пространство, которое можно заполнить словами. Чтобы чувствовать себя комфортно в незнакомой обстановке. Конечно, он бы так и сделал.
Оскар некоторое время наблюдает, как он ковыряет овсянку в тарелке.
— Мы что-нибудь придумаем.
— Я надеюсь на это. Мне все еще не по себе.
— Понятно. Эй, тебе нужно поесть, хорошо? Ты почувствуешь себя лучше.
Чувствуя себя немного мышью под микроскопом, Ландо заставляет себя съесть завтрак, пока Оскар подпирает подбородок рукой и наблюдает.
— Спасибо, — говорит он через мгновение. — Я должен был поблагодарить тебя раньше.
Оскар хмыкает и проводит рукой по волосам. Когда он потягивается, напрягая бицепсы, Ландо задыхается. Его предплечья всегда были такими… впечатляющими?
— Хочешь еще? — спрашивает Оскар, пока он все еще пытается отдышаться.
— Нет, спасибо. Я просто… — Ландо встает и машинально направляется к раковине, внезапно поняв, что ему нужно чем-то занять руки. Он чувствует себя невероятно неловко в этом пространстве, особенно потому, что слышит, как Оскар ходит по комнате.
Но тут Оскар подходит и нежно обнимает его за талию. Придвигается ближе. По рукам Ландо пробегают мурашки, а ложка, которую он как раз мыл, с громким стуком падает обратно в тарелку.
— Обычно мы пользуемся посудомоечной машиной. Прости, это просто, эм. Ты так похож на… хм. — Неприятно слышать, как Оскар расстраивается. Его собственные слова, не меньше. — Ничего не могу с собой поделать.
Твою мать.
Ландо втягивает воздух.
— Так мой… мой Оскар, то есть. Он тоже? — слова путаются и вылетают прежде, чем он успевает правильно сформулировать мысль. Но ему просто нужно спросить — не один ли он такой, полный этих гигантских, невероятных чувств, которые давят изнутри, готовые вырваться в любой момент. — Что он чувствует?
— Хм? Ох, насчет тебя? Определенно, все сильнее, чем ты можешь представить. Наверное, это можно сказать точно, хотя я уверен, что все, кроме тебя, видели те самые «сердечки в глазах». Много рассказать не могу, но да, — Оскар поигрывает кольцом на левой руке. — В конце концов, он придет в себя.
— Это так чертовски странно. Самая странная вещь, которая когда-либо случалась со мной. Когда я проснулся, мне показалось, что я сплю, и кажется, что я до сих пор не проснулся.
— Довольно запутанно, да. Знаешь, мы говорили об этом. Ландо, ты был тем, кто сказал мне, что это произойдет.
— Хочешь сказать, что я теперь что-то вроде путешественника во времени? — недоверчиво переспрашивает Ландо.
Оскар еще не закончил, и его теплое дыхание овевает чужой затылок:
— Ты сказал мне, что мы будем делать, когда это случится.
Ландо вздрагивает. Он бы не хотел выглядеть таким уязвимым, каким себя чувствует, но ничего не может поделать с тем, что от одной только близости Оскара по его спине пробегает дрожь. Оскар кладет руку на прилавок — прямо рядом с тем местом, где Ландо так крепко сжимает ладонь. Медленно, почти незаметно, большим пальцем он проводит по чужому мизинцу.
Последствия слишком очевидны, если Ландо этого хочет.
— Но ты замужем, — шепчет он, немного растерянно и сбитый с толку.
— Ага, — отвечает Оскар. — Я замужем за тобой. Как думаешь, что делает мой Ландо?
Ландо думает лишь о том, что у него немного кружится голова от вопроса, когда Оскар называет его — его другую версию, но, тем не менее, его — своим Ландо.
— Ты думаешь, он вернулся туда?
— Может быть. Я не знаю точно, как все работает, но почти уверен, что да. Двадцать четвертый год, верно? Это уже после Китая?
— Эм, нет. После Японии. А что?
— Не беспокойся об этом, — качает головой Оскар. — В любом случае, если Ландо там, я уверен, он отлично проводит время.
Ландо морщится: он совсем не хочет думать об этой детали сверх всего остального.
— Можно я просто обниму тебя немного? Ты такой… ты…
И, возможно, именно эта черта Оскара застает его врасплох: тот всегда был прямолинейным и остроумным, и его заикающаяся честность узнаваема, но Ландо никогда не слышал, чтобы он использовал ее для того, чтобы попросить о чем-то столь простом, как объятие.
Он думает, что ему это нравится.
— Хорошо.
Дыхание Ландо перехватывает, когда Оскар обнимает его, немного переминаясь сзади, чтобы подойти как можно ближе. Он чувствует, как Оскар кладет голову ему на шею, и тот кажется невероятно большим, полностью окутывая его своей мускулатурой, а еще теплом.
— Что бы ты сделал, если бы мог такое получить? Меня, без условий, без правил, без других версий меня или тебя, просто вот так?
— Оскар, я…
Этот старший Оскар, этот невероятно горячий мужчина, по сути предлагает себя, и Ландо не может поверить, что все еще колеблется, когда в прошлом он сдавался другим за гораздо меньшее. Он чувствует, как Оскар прижимает губы к его затылку, не совсем целуя — просто задерживая их там, и ощущает себя оголенным проводом, гудящим от энергии.
— Только скажи, и я отступлю, — шепчет Оскар.
— Не хочу, чтобы ты отступал.
— Что ты сказал?
Ландо протягивает руку, чтобы коснуться основания чужой шеи. У Оскара широкие плечи, и Ландо правда хороший, порядочный человек — но все равно всего лишь человек. Поэтому он позволяет себе развернуться, оказываясь лицом к лицу с Оскаром. Их дыхание смешивается в крошечном пространстве.
«Пожалуйста», — думает он, но у него слишком кружится голова от запаха шампуня или одеколона Оскара, или чем там еще, черт возьми, от него пахнет, чтобы знать наверняка.
Он поднимает руку — его прикосновение осторожное, легкое, но Оскар хватает ее и прижимает к себе, тянет через грудь и вниз, к животу. Пальцами другой руки он цепляется за пояс чужих спортивных штанов и притягивает Ландо вперед, пока они не оказываются невероятно близко — их торсы едва ли в сантиметре друг от друга.
Они соприкасаются через слои одежды: скрытый штанами член Оскара ощущается теплым давлением на груди Ландо, и от этого ощущения дыхание становится тяжелым.
Он чувствует, как твердеет от самых легких, простейших прикосновений, от одной мысли о том, что стоящий перед ним мужчина вот-вот заставит его увидеть звезды, и они не обсуждали никаких деталей, но он не думает, что сейчас сможет согласиться на что-то меньшее. У него кружится голова.
Ландо — парень двадцати с небольшим лет, и за всю его жизнь у него было много секса. Он думает о нем регулярно, но никогда — во время гонок, потому что относится к ним слишком серьезно. Его физической стороне нравится быть с другими людьми. И все же предвкушение заставляет сердце трепетать и быстрее биться.
Что ж — Оскар. Он сексуален и знает это. И точно знает, что делать. Ландо снова чуть не теряет рассудок, когда представляет, насколько хорошо Оскар, должно быть, знает его и его тело, и мысль об этом заставляет невероятно нервничать. Но в основном он возбуждается еще сильнее.
А потом Оскар наклоняется вперед и едва заметно касается губами губ Ландо.
Ландо кажется, что его целуют в первый раз, и он глубоко вдыхает, не желая выглядеть слишком нетерпеливым, но ничего не может с собой поделать. Он с тихим вздохом отдается поцелую.
Оскар высовывает язык, облизывает губы и целует его снова и снова. Ландо чувствует себя разгоряченным и нуждающимся; его живот трепещет от желания, и он хочет этого, давно хотел, так сильно, что болит грудь.
— Последний шанс остановить меня, Ландо, — шепчет Оскар ему в губы.
Ландо только крепче обнимает его за плечи.
— Ни за что.
И тут Оскар перестает сдерживаться: целует вновь, на этот раз как следует, обхватывает лицо Ландо ладонями — и, боже, у него такие горячие, настойчивые губы. Ландо кажется, что его никогда еще не целовали так сильно, что от этого кружится голова, и он старается угнаться, но все равно чувствует, будто Оскар пока не позволяет ему взять верх.
Словно Оскару его недостаточно, хотя, казалось бы, должно быть наоборот.
— Господи, — выдыхает Оскар, отрываясь на мгновение, пока Ландо хватает ртом воздух, все еще вцепившись в его рубашку.
Он проводит языком по нижней губе, пытаясь удержать остатки давления от губ Оскара, и запрокидывает подбородок, снова медленно закрывая глаза.
— Еще раз, Оск…
Губы Оскара задерживаются на его, когда он снова притягивает его ближе, замедляя каждый поцелуй так, будто у них есть все время на свете.
— Ты такой податливый, — шепчет Оскар, запрокидывая его голову, чтобы прижаться губами к нижней части челюсти. — Не думал, что ты позволишь мне делать с тобой все, что я захочу.
Ландо почти уверен, что в ответ только стонет, и готов поклясться, что его тело больше ему не принадлежит, когда Оскар целует ключицы, растягивая воротник толстовки так сильно, как только может. Не в силах сделать что-то большее, он просто скользит руками по спине Оскара, слегка облизываясь прикосновению мышц, которые чувствует через тонкую ткань футболки.
А затем Оскар хватает его за талию и просто… поднимает.
— О черт, — выдыхает Ландо, автоматически обхватывая ногами талию. Он издает легкий истерический смешок, потому что никогда раньше не думал, что у него есть кинк на силу, но когда теплые руки Оскара скользят по его бедрам и опускаются на задницу, удерживая на месте, его член дергается.
Оскар несет его через квартиру, а Ландо сжимает пальцами заднюю часть его шеи, все еще ошеломленный до безмолвия, и вдруг вспоминает. Вспоминает, что этот Оскар может не обладать той же силой и выносливостью, что были у него, когда он гонял в Формуле-1.
— Твоя спина, — выдыхает он, хватаясь за плечи Оскара. — Не перенапрягайся.
— Моя спина? Если собираешься продолжать шутить про возраст, можешь вернуться к своему Оскару и проверить, встанет ли он перед тобой на колени. — Но как только Оскар видит широко раскрытые от беспокойства глаза Ландо, он успокаивающе улыбается. — Со спиной все в порядке, Ландо. Не переживай за меня.
— Ладно, — отвечает он и прячет лицо в изгибе шеи, обнимая крепче. Ландо вдыхает мягкий запах стирального порошка, который пропитывает одежду Оскара — тот же самый, что цепляется за толстовку, которую носит сам.
Он больше не хочет, чтобы его опускали на землю.
В мгновение ока они снова оказываются в спальне, и Ландо цепляется за Оскара так сильно, что случайно тянет его за собой, когда тот пытается уложить его на кровать. Он до сих пор держится за запястье Оскара.
Возможно, он просто слишком легко привязывается.
— Можно мне вернуть свою руку? — с легким смешком спрашивает Оскар. — Ну, можешь оставить ее себе, если хочешь, но я никуда не денусь.
Ландо краснеет, чувствуя себя неловко.
Он отпускает его и передвигается выше по кровати, начиная грызть ноготь, а Оскар переходит к краю кровати, чтобы раздеться. Сначала футболка — он полностью уверен в своем теле, обнажая сильный торс и рельефные грудные мышцы. Глаза Ландо следуют за линиями широких плеч, а затем скользят вниз, когда Оскар наклоняется, чтобы снять штаны.
И он знает, что его Оскар дома тоже тренируется, но это…
Оскар, оставшийся в черных боксерах, с мощными бедрами и всем остальным, остается стоять на месте, чтобы дать полюбоваться собой. До жути смешно, насколько Ландо привязан к нему — ко всей его чертовой сущности. Подавленный эмоциями, он прижимает ладони к щекам и закрывает глаза, надеясь, что его смущение не слишком заметно. У него есть претензии к вселенной: какого черта он вообще здесь делает?
Кровать прогибается под весом Оскара, и вот он уже слишком близко: снова обнимает Ландо своими сильными руками и прижимает к своему теплу.
— Что-то не так?
— Это все еще чертовски нереально, — качает головой Ландо.
Оскар касается скулы Ландо носом и мягко прижимается губами к коже. Прикосновения невинные, даже сладкие, но они только заставляют Ландо дрожать в его руках, испытывая все большую потребность. Он запрокидывает голову, ища поцелуй, и Оскар наклоняется, чтобы нежно поцеловать.
— Сними это для меня?
Ландо стягивает через голову толстовку, и Оскар тут же ложится на него сверху, поглаживая руками бока и покусывая открытую кожу. Он задерживает дыхание, чувствуя себя маленьким и пойманным под телом Оскара.
— Боже, ты такой красивый.
Судорожно вздрогнув от слов Оскара, он подавляет стон — он настолько твердый, что жаждет прикосновения — любого легкого прикосновения. Оскар наклоняется, покрывает поцелуями его грудь, захватывает ртом сосок и лижет.
— Не трогай себя, — говорит он, хватая Ландо за запястье, прежде чем тот успевает дотронуться до своего члена. — Это моя работа.
Ландо отчаянно вцепляется пальцами в простыню, не понимая, почему от голоса Оскара у него волосы встают дыбом.
— Хороший мальчик.
— Ох, — выдыхает он, и приходится заново оценить все, что он знает о себе, когда кровь приливает к члену. Он смущается того, каким раскрасневшимся и отчаявшимся, наверное, выглядит, когда Оскар откидывается назад, все еще зажатый между его ног, и просто смотрит на него.
— Я бы спросил, понравилось тебе это или нет, но я и так знаю, что тебе нравится.
Ландо скулит, и в горле у него пересыхает.
— Ты меня убьешь. Почему ты так смотришь?
— Пытаюсь понять, что хочу с тобой сделать.
И затем он срывает с Ландо оставшуюся одежду.
Буквально через секунду Ландо оказывается обнаженным, а Оскар оказывается у него между ног, лицом к лицу с его эрекцией. Дыхание перехватывает, и звук, который он издает, до смешного похож на удушье. Оскар лишь смотрит с удивлением.
— Просто, чтобы ты знал, — начинает он, — я позволяю нам делать подобные вещи только потому, что это мы, и хотя мне больно это говорить, прошу, будь осторожен в других ситуациях, Ландо.
Как будто после этого вообще будет кто-то еще. Ага.
— Я не… я не буду… — Ландо сглатывает, и внезапно ему становится очень важно, чтобы Оскар понял, насколько он серьезен. — Я не захочу, если это будешь не ты.
Он чувствует себя опустошенным, даже если знает, что у него есть будущее с парнем, в которого сейчас безнадежно влюблен.
Но Оскар просто одаривает его самой нежной улыбкой на свете и каким-то образом умудряется найти то место, от которого мозги Ландо превращаются в кашу, а из ушей течет кровь. Он проводит большими пальцами по животу Ландо, прижимая их к бедрам. От этого становится тепло и приятно, и он вздыхает, от удовольствия откидывая голову назад.
— Господи, какой же ты отзывчивый, — произносит Оскар, обхватывая Ландо рукой и неторопливо поглаживая, прежде чем наклониться и провести языком по головке. Он берет его в рот и прижимается языком к щели на кончике, дразня то место, от которого Ландо в который раз перехватывает дыхание.
Ощущение губ Оскара на члене сводит с ума, и, хотя Ландо изо всех сил старается ничего не делать, он двигает бедрами без разрешения. Оскар просто позволяет.
— Оск, я не могу… Хорошо, ах, ты правда, правда…
Оскар смотрит на него снизу вверх, приподнимая бровь, а потом втягивает щеки и что-то мычит. От вибрации спина Ландо выгибается дугой.
— О… да, о боже.
Он беспомощно стонет, когда Оскар проводит языком, и запускает пальцы в его волосы, не уверенный, пытается ли снять его с себя или насадить еще глубже.
— О боже, если ты… блять, если ты не остановишься, я кончу.
Ободренный, Оскар только удваивает свои усилия, с влажным звуком втягивает глубже, и, конечно, ему нравится, в каком беспорядке находится Ландо — независимо от того, что о нем привыкли думать. Проходит совсем немного времени, и Ландо буквально хнычет от разрядки — перед глазами все расплывается, а он все еще сжимает волосы Оскара.
Требуется все, что в нем осталось, чтобы сохранить остатки здравомыслия и перестать разваливаться на части. Он смотрит вниз и видит, как Оскар снова обхватывает губами головку члена, посасывая, пока из уголка его рта немного вытекает.
Ландо уверен, что кончит снова.
Оскар выглядит очень самодовольным, когда, наконец, отстраняется и спрашивает:
— Как я мог держать свои руки подальше от тебя?
В ответ он слышит только хныканье.
— Нужно время? — мурлычет Оскар и даже звучит самодовольно — как будто тот ожидал, что одним своим ртом доведет Ландо до изнеможения. — Я принесу тебе воды.
— Не будь таким самоуверенным, — наконец удается выдавить Ландо. — И я все же буду воду.
К тому времени, когда Оскар возвращается, он наконец может двигаться и чувствует себя немного неловко, лежа на кровати обнаженным, но спрятаться негде.
— А как насчет тебя? — выдыхает он, приподнимаясь, чтобы выпить предложенную воду. Очертания члена Оскара в нижнем белье трудно не заметить, и ему хочется протянуть руку и дотронуться, но в последний момент он сдерживается.
Оскар садится в изножье кровати.
— О, твой Оскар будет ужасно ревновать, но не покажет этого.
— Эм, я имел в виду…
— Мм, я знаю, что ты имел в виду, — он проводит пальцами по икре Ландо и издает низкий горловой звук. — Хочешь, я трахну твои бедра? Я бы трахнул тебя, но…
— Но что? — раздраженно бормочет Ландо. — Ты меня не хочешь?
— Я этого не говорил. Я правда хочу тебя. Очень сильно.
Из всего, что произошло сегодня, это больше всего расстроило Ландо. Он кончил быстрее, чем когда-либо прежде, и, к своему ужасу, его член снова упирается в бедро. С Оскаром, похоже, не бывает периодов невосприимчивости.
— Но ты захочешь сохранить это, — продолжает Оскар, снова обхватывая пальцами член Ландо. — В конце концов, я знаю себя лучше всех.
Прежде чем Ландо успевает полностью осознать, что он имеет в виду, Оскар уже сбрасывает боксеры и забирается на него сверху, чтобы поцеловать, прижимаясь обнаженным телом так, что кружится голова. Обхватывая лицо ладонями, он гладит Ландо по щекам.
И пристально смотрит в глаза, словно знает, о чем тот думает.
— Я хочу тебя, милый, понимаешь? Как я могу иначе?
Ландо осторожно протягивает руку, чтобы дотронуться до него, и ощущает на ладони теплоту. Оскар просто улыбается и тихонько хмыкает, когда хватка усиливается.
— Покажешь мне?
Смазка лежит в ящике прикроватного столика. Ландо сосредотачивается на том факте, что флакон почти пуст, не в силах думать ни о чем другом, пока Оскар смазывает свой член. Тогда это единственное, о чем он может думать.
Оскар практически силой переворачивает его на бок, и Ландо понятия не имеет, что произойдет дальше, пока сильная рука не притягивает его назад, прямо в объятия. Прямо к нему, пока член не оказывается между ягодиц — на этот раз без слоев ткани между ними.
Ландо почти умоляет, когда чувствует, как кончик скользит по ложбинке между ягодицами, и — на его вкус — это слишком дразнящее прикосновение. Он хочет сказать Оскару, чтобы тот просто вставил, даже без подготовки.
Но Оскар целует его в плечо и прижимает свой член к его бедрам. Почти сразу же Ландо сжимает их еще крепче, чувствуя, как устраивается Оскар. И тут же он начинает двигаться, положив руку Ландо на бедро и медленно ускоряя темп. Все его тело оказывается на одной линии с телом Ландо, теплое и пьянящее. Оскар утыкается носом в его шею и тихо стонет.
Ландо и представить себе не мог, как сильно он хотел услышать Оскара в муках наслаждения.
— Боже, — вздыхает Оскар, проводя рукой по чужому торсу и задерживаясь на соске, — ты такой хороший.
Способный только стонать, Ландо гладит себя в такт ускоряющимся толчкам. И тогда Оскар берет его за бедра и тянет назад, пока следующий толчок не касается того самого места, заставляя Ландо ахнуть. Из его горла вырывается громкий всхлип, а по телу пробегают электрические разряды.
Оскар продолжает в том же духе, пока Ландо не начинает хотеть большего, сдвигаясь назад в такт каждому толчку — навстречу прикосновениям, не заботясь о том, насколько отчаявшимся выглядит.
— Ты когда-нибудь делал это прежде? — спрашивает Оскар, затаив дыхание, и гладит его скользкими пальцами, как будто еще не знает ответа.
— Только… только для себя.
— Мм, так и думал, — Оскар снова целует его в плечо и убирает пальцы. У Ландо кружится голова.
— Пожалуйста.
Следующий вздох Ландо прерывается от напряжения — рука Оскара вновь ложится на его член, позволяя их пальцам переплестись, и, о боже, это так крепко и приятно, и… и он уверен, что никогда больше не почувствует ничего столь же сильного и приятного.
— Снова близко, малыш?
На следующем вдохе он икнул.
Оскар отодвинулся, чтобы перевернуть Ландо на спину. Тот чуть не потерял сознание, когда увидел, как он гладит себя, чтобы смазать снова. Его ноги снова раздвинуты, чтобы принять то, что дают, но Оскар постукивает его по бедру свободной рукой.
— Скрести их.
Ландо подчиняется, и как только их бедра снова соприкасаются, Оскар хватает его за лодыжки и подтягивает ноги вверх, наклоняя нижнюю часть тела в сторону. Ландо удивленно ахает, но прежде чем успевает что-либо сообразить, Оскар придвигается ближе и снова проскальзывает между ног.
— Черт, — выдавливает он из себя сквозь сжатые челюсти. На его лбу и раскрасневшихся щеках выступили капельки пота, и Ландо никогда в жизни не видел ничего более горячего. Оскар выглядит так, как после особенно жаркой гонки, если бы у него были более длинные волосы и он был на много лет старше.
Ландо чувствует, что еще секунда — и он кончит нетронутым.
Все еще держась за его скрещенные лодыжки, Оскар двигает бедрами вперед, подталкивая вверх по кровати с каждым толчком и каждый раз задевая нижнюю часть его члена.
— О боже, — стонет Ландо, откидываясь назад, чтобы ухватиться за спинку кровати. Когда он находит в себе силы посмотреть, то видит головку члена Оскара у себя между бедер, и это зрелище доводит его до предела, хотя он и не прикасается к нему. — Пожалуйста.
Оскар смотрит на него сверху вниз с легкой улыбкой в перерывах между долгими вдохами и оценивающе скользит взглядом по лицу напротив. Бедра сбиваются с ритма, замирая во время оргазма, и он кончает между бедер Ландо, все еще глядя ровно на него.
И Ландо тоже стонет, но все, на чем он может сосредоточиться, — это ощущение спермы Оскара, стекающей по его бедрам и смешивающейся со смазкой на животе.
— О господи, это было горячо, — выпаливает он: фильтр мозг-рот сейчас работает со сбоями больше, чем когда-либо. — Почему ты такой горячий?
Оскар, наконец, отпускает его лодыжки и, несмотря на беспорядок на внутренней поверхности бедер Ландо, все равно устраивается между ними.
— Ты все еще продолжаешь так говорить, знаешь ли. Это очаровательно.
— Молчи, — фыркает Ландо и пытается притянуть его ближе, обнимая за плечи.
Оскар склоняется над ним, гладит по щеке, проводит пальцами по уху, чтобы запутаться в кудряшках на затылке, и целует. Ландо никогда раньше не понимал, как люди могут утверждать, что поцелуй полон эмоций, но этот поцелуй именно такой. Он заставляет чувствовать себя парящим в воздухе и желанным.
Ландо выдыхает прямо в рот Оскару, когда тот начинает дрочить ему, и жалеет, что не может обхватить пальцами ответный вздох Оскара, прижать к своей груди и сохранить на всю оставшуюся жизнь. Он клянется, что запомнит. Или что-то в этом роде. На самом деле он слишком ошеломлен, чтобы думать о чем-либо.
Давление нарастает, и Ландо задерживает дыхание, а Оскар продолжает крепко сжимать его руку, и движения его руки восхитительны, и ему нужно лишь немного больше…
— Кончи для меня, милый, — говорит Оскар, наклоняясь, чтобы поцеловать вновь.
Ландо опять дергается, задыхаясь, — рука Оскара обхватывает его за талию и крепко прижимает к себе. Он забывает собственное имя и выдыхает имя Оскара.
— Боже, — бормочет Оскар, все еще держа его в объятиях, и Ландо становится липко и немного неудобно, но он не хочет жаловаться или отодвигаться.
Они дышат в тишине. Ландо будет трудно думать об этом моменте без ощущения, что он вот-вот упадет в обморок.
Наконец, он находит в себе силы выдохнуть:
— Я и понятия не имел, что секс может вызывать такие ощущения.
— Ну, так будет не всегда. Но вы будете учиться вместе. Тому, что вам нравится.
— Разве, рассказывая об этом, ты не нарушаешь какое-то странное правило путешествий во времени? — спрашивает Ландо, добавляя в свой тон немного сарказма, чтобы скрыть, как сильно ему не хочется уходить, но чувствует, что это неизбежно. Вероятно, у него осталось не так много времени, чтобы провести его в постели с Оскаром.
— К черту все это. Здесь только мы двое.
— Конечно. Но что, если… — он набирает полные легкие воздуха. — Что, если, эм, он чувствует другое?
И, господи, он так успешно подавлял эти эмоции, когда был чем-то занят, но теперь, когда он снова в состоянии думать, это все, что занимает мысли. Он думает о своем товарище по команде Оскаре, хотя они еще не совсем стали собой.
Ландо не может отделаться от этой мысли. Он не говорит вслух «Я боюсь», но Оскар все равно знает. Просто знает его таким.
— Эй, в мире нет ничего определенного, — отвечает Оскар, с легкой улыбкой. — Но я могу пообещать тебе, что лучше перестать так сильно прислушиваться к голосу разума и иногда доверять своему сердцу.
Его улыбка медленно превращается в усмешку, в уголках глаз появляются морщинки, и он выглядит таким до смешного красивым в льющемся из окон свете.
— И доверься мне тоже.
Боже.
— Я буду скучать по тебе, — шепчет Ландо с нехарактерной для него искренностью и чувствует себя немного глупо из-за этого. Вчера он даже не подозревал, что такое вообще может быть действительностью, но в то же время приятно осознавать, что он не просто проецировал происходящее, пока не оказался в незнакомой постели со знакомым мужчиной.
Это захватывающе, и этот взгляд в будущее подсказал ему, что шанс есть.
— Почему? Я буду рядом с тобой, Ландо Норрис.
***
Ландо просыпается, прижатый к теплому телу, а его задница наполовину свешивается с матраса, который слишком мал, чтобы вместить двоих. Он с облегчением вздыхает, когда в поле зрения попадают пышные каштановые волосы, и у него чуть не случается мини-инфаркт, когда он понимает, что, возможно, следовало надеть хотя бы что-то, прежде чем засыпать. Странно уже то, что он, судя по всему, находится в комнате водителя напарника и каким-то образом оказался дремлющим на том же жестком диване-кровати, что и он сам. Он во всем разберется, когда Оскар проснется: например, как признаться ему или как объяснить, что он каким-то образом побывал в будущем и дважды кончил от руки его более старшей версии. Если бы он не знал, что это не так, и если бы не остатки спермы, оставшиеся на внутренней стороне бедер, он, возможно, мог бы выдать это за чрезвычайно приятный сон. А пока он предпочитает просто смотреть на него, мысленно соединяя родинки, усеивающие его горло. Он улыбается, прижимается ближе и снова засыпает.
