На краю нашего мира

Ночь накрыла город, как тёплая пепельная вуаль, и где-то там, внизу, ещё горели огни, шумели машины, жила обычная жизнь — но здесь, на этой старой крыше, где бетон был ещё тёплым от дневного солнца, а в трещинах росли упрямые одуванчики, существовали только они. Джинхен сидел, прислонившись к вентиляционной трубе, его пальцы медленно перебирали пряди волос Руи, растрёпанные ветром. Тот лежал, устроив голову у него на коленях, и смотрел в небо — небо, которое здесь, выше всего, казалось ближе, мягче, будто его можно было потрогать, если просто протянуть руку. — Ты устал, — сказал Джинхен не вопросом, а констатацией, и его голос был тихим, как шелест листьев где-то далеко внизу. Руи закрыл глаза. Он не ответил — не потому, что не хотел, а потому, что слова были лишними. Джинхен и так знал. Он всегда знал. Ветер подхватил где-то запах жасмина — сладкий, но не приторный, лёгкий, как воспоминание. Руи потянулся к нему, как будто мог поймать его в ладони, но вместо этого его пальцы наткнулись на руку Джинхена. Тот не отдернул её. Просто развернул ладонь вверх, позволив Руи вплести свои пальцы между его. — Я не хочу возвращаться, — наконец прошептал Руи. Джинхен не ответил. Он лишь наклонился и прижал губы к его лбу — не поцелуй, а просто касание, точка тепла, якорь. — Тогда не возвращайся. Где-то вдали пролетел самолёт, его огни мигали, как падающая звезда. Руи следил за ним, пока тот не исчез за горизонтом, и в этот момент Джинхен начал медленно, едва заметно, водить пальцами по его запястью — нежно, будто рисуя невидимые узоры. — Ты помнишь, как мы встретились? — спросил Руи, и его голос звучал так, будто он боялся, что воспоминание рассыплется, если произнести его громче шёпота. Джинхен улыбнулся. — Ты упал со сцены. — А ты поймал. — И до сих пор не отпускаю. Руи рассмеялся — тихо, по-домашнему, и Джинхен почувствовал, как его сердце сжалось. Он наклонился ещё раз, на этот раз целуя его в уголок рта, туда, где пряталась ямочка, когда Руи улыбался по-настоящему. — Останься здесь со мной, — прошептал он. И Руи остался. Потому что здесь, на этой крыше, под этим небом, в этом тихом свете между ними — он был дома. И тогда Джинхен наклонился — медленно, давая Руи время отстраниться, если захочет. Но тот лишь приподнял подбородок, встретив его дыхание, тёплое и чуть неровное. Первое прикосновение губ было лёгким, как крыло мотылька — просто намёк, вопрос без слов. Руи ответил, прижавшись сильнее, и Джинхен почувствовал на своих губах вкус его смеха — сладковатый от газировки, которую они пили раньше, с оттенком чего-то неуловимо родного. Его пальцы сами нашли лицо Руи, скользя по скуле, как по шёлку, останавливаясь у виска, где пульс стучал ровно и громко. Хен рассмеялся — звук низкий, тёплый, только для них двоих. Его губы снова нашли Руи, но теперь уже не робко — а уверенно, с нежностью, которая копилась месяцами. Он целовал его, как пьёт воду после долгой жажды: медленно, смакуя каждый момент, с лёгким звуком, от которого по спине Руи пробежали мурашки. Между ними затерялись пальцы — то ли Руи запустил руку в волосы Джинхена, то ли Джинхен притянул его ближе за талию, но теперь они сплелись, как корни деревьев, растущие из одного семени. Где-то далеко гудел город, но здесь, на их крыше, время текло, как мёд — густо, сладко, бесконечно. Руи оторвался, чтобы перевести дыхание, и Джинхен тут же прижался лбом к его плечу, оставляя поцелуи вдоль ключицы — лёгкие, как пушинки, но каждый оставлял на коже невидимый след. — Я... — Руи задыхался, но не от недостатка воздуха, а от переизбытка чувств. Джинхен поднял глаза — тёмные, тёплые, полные обещаний. — Я тебя тоже. И снова поцелуй — глубже, медленнее, с лёгким прикусом нижней губы, от которого Руи вздрогнул и застонал. Ночь вокруг них становилась всё тише, будто затаив дыхание. А они — нет. Они дышали. Целовались. Жили. Прямо здесь, на краю света, где никто не мог их найти.