Это так романтично

      В салоне Rolls-Royce воздух был густым, как дорогой хьюмидор, — смесь из благородной кожи, изысканного парфюма и едва уловимого лина, оставлявшего на губах Нила сладко-терпкое послевкусие.       Эндрю искоса наблюдал, как в его светлых глазах — будто в каплях северного моря — вспыхивали и гасли отражения уличных фонарей. «Ни один сапфир не сравнится с этим сиянием», — мелькнуло у него в голове.       — Ты хоть понимаешь, сколько потратил на эту тачку? — Нил лениво откинулся на сиденье, уголок губ дрогнул в насмешке.       Эндрю даже бровью не повёл, пальцы лишь чуть сжали руль.       — Если захочешь, — сказал он ровно, — я подарю тебе кольцо дороже. Нил рассмеялся — тихим, хрипловатым смехом, в котором не было ни тени насмешки. Только тепло, расходящееся волнами, как виски по промерзшему телу.       — Ты идиот, — произнёс он, и в этих словах звучало что-то родное, уже давно знакомое. — Я не за золотом к тебе пришёл.       Эндрю знал. Он знал. Потому что Нил прошёл сквозь ад ради него, а он — сквозь кровь и колючую проволоку собственной души ради Нила.       Они оба были осколками — острыми, жестокими, неспособными сложиться в целое. Но здесь, в коконе мягкого света приборной панели, под приглушённые гитарные риффы и далёкий ропот спящего города, даже осколки переставали ранить.       Эндрю не ответил. Просто провёл большим пальцем по узлу на руле — медленно, как будто стирая невидимую черту. Нил наблюдал за этим движением, уголок его рта дрогнул.       Молчание между ними никогда было пустым. Оно было языком, на котором они говорили лучше всего.       — Знаешь, почему я люблю, когда мы вдвоём? — Эндрю провёл пальцем по прошитому кожей ободу руля, не отрывая взгляда от ночной ленты асфальта, убегающей под колёса.       Нил приподнял бровь, и в уголке его губ заплясала знакомая усмешка:       — Потому что тогда ты можешь делать со мной всё, что захочешь, и никто не увидит?       Голос его звучал лёгко, почти игриво, но где-то в глубине — там, куда не добирался даже свет фонарей, — дрожала та самая струна, которую умел задевать только Эндрю.       Тот на мгновение прикусил губу, будто раздумывая, стоит ли играть в эти полунамёки. Но потом резко сбросил газ, и Rolls-Royce послушно прижался к обочине.       — Потому что это так романтично, — произнёс он нарочито чётко, поворачиваясь к Нилу.       И в его голосе, всегда таком жёстком и рубленом, внезапно проступила та самая хрупкость, которую он показывал только ему.       Фонарь за окном выхватил из темноты их лица — два профиля, разделённые сантиметрами, но уже неспособные существовать порознь.       Нил рассмеялся снова — лёгкий, будто бы небрежный звук, растворяющийся в полумраке салона. Но Эндрю не шутил. В его словах не было ни шутки, ни игры — только обнажённая правда, высказанная с той прямотой, на которую он решался лишь здесь, в этом замкнутом пространстве, где они существовали будто вне времени и законов.       Когда они оставались вдвоём, исчезала необходимость в масках. Эндрю мог не скрывать, как сходит с ума каждый раз, когда уголки губ Нила дрогнут в той самой улыбке — небрежной, чуть кривой, но искренней, как удар ножа под рёбра. Как ему хотелось разгадывать её снова и снова, как шифр, в котором кроется смысл всего.       И если для этого требовалось завалить весь мир к его ногам — Эндрю сделал бы это без колебаний. Бриллиантами, если Нил пожелает. Кровью, если потребуется.       Он провёл пальцем по коже руля, ощущая под подушечками лёгкую шероховатость швов.       — Я серьёзно, — сказал он тихо, и в голосе его не было привычной стали.       Нил замолчал. На мгновение.       Потом медленно, намеренно протянул руку и коснулся пальцами его запястья — лёгкий, почти невесомый контакт, от которого по коже Эндрю пробежали мурашки.       — Я знаю, — ответил он так же тихо.       И в этом было всё.       — Блять, похуй, что это неприлично, — пробормотал Эндрю сквозь зубы, резко выруливая на пустынный съезд и глуша двигатель окончательно.       — Что? — Нил фальшиво нахмурился, но в его глазах уже вспыхнул тот самый огонёк, который сводил Эндрю с ума.       Тот развернулся всем корпусом, впиваясь в него взглядом, в котором смешались вызов и обречённость.       — Я сказал: хочу тебя, малышка. Прямо здесь.       Нил закатил глаза с преувеличенным драматизмом, но пальцы его уже расстёгивали ремень Эндрю с отработанной лёгкостью — будто они оба знали этот танец наизусть.       — Ты неисправим, — прошептал он, но голос его дрогнул, когда Эндрю вцепился ему в волосы, притягивая ближе.       И это действительно было так романтично — их отражение в тонированном стекле, прерывистое дыхание, смешивающееся с запахом кожи и дорогого виски. Город где-то там, далеко, а здесь — только они, этот плотское безумие и тихий стон Нила, когда Эндрю прикусил его нижнюю губу.