Разделим с тобой бесконечность?

Годжо откидывает голову назад, прикрывает глаза и стонет громче, не жалея ни голоса, ни движений бёдрами, хотя Сукуна, что сжимает ладони на заднице всё крепче, и без его усилий справляется с тем, чтобы натянуть несносного мага поглубже. Смотреть на Сатору с такого ракурса было слишком дорогим удовольствием – маг довольно редко позволял себе так самозабвенно скакать на члене проклятья, но эти моменты каждый из них запоминает надолго, ведь каждый выжимает из ситуации максимум удовольствия для себя. Никто из них не помнит, когда это началось, да это никогда и не имело особого значения. «Один раз не пи… верно?» И двадцать один раз тоже. Изначально было так легко заверить себя в том, что это «случайность, длительное воздержание и хороший вариант на горизонте, который в действительности способен удовлетворить все желания и выдержать напор со стороны обоих». Один раз. — Да чего ты ломаешься? Спит твой малец, не узнает ничего. — Это первый и последний раз. Второй раз. — Спокойнее. Руки он распускает. — Не вижу сопротивления. Третий раз. — Это последний раз. — Конечно. Тридцать третий раз. — «Это последний раз». — Твой рот в другом месте лучше работает. Сто третий раз… — Чулки? Я не нанимался исполнять твои извращенные фантазии. — Белые значит белые. Тебе подойдут. И это продолжалось всё дальше, дальше и дальше. Стало не хватать прикосновений, вечных взглядов и грязных слов; следы на теле после жарких ночей сходили слишком быстро из-за регенерации и вызывали лишь разочарование на лице; работы становилось всё больше, а Сукуна, раздражённый вечным нахождением взаперти, всё чаще вставлял палки в колёса, поедая очередную свою конечность. Все знали, что, как бы он ни был силён, только Годжо Сатору в состоянии его победить. Сам Рёмен перестал как-то отзываться на эти принижения его сил, ведь знал, что сегодня вечером всеми любимый маг снова окажется на его члене с сорванным от стонов голосом. Годжо также перестал давать комментарии, ведь знал, что с каждым днём приближается неизбежное.

***

То самое неизбежное настигло его настолько же внезапно, насколько и ожидаемо. Так много сил и времени было отдано, чтобы собрать Сукуну по частям и наконец провести ритуал, чтобы отделить его от тела Юджи. Не сказать, что тело собственного ученика чем-то не устраивало Годжо, тем более, что в момент одержимости тела Сукуной, оно явно увеличивалось в габаритах, но видеть в закрытом помещении теперь два тела было одновременно облегчением, тяжестью скрываемой горечи и.. горящим адреналином? Годжо почти мог объяснить это распирающее чувство, ведь всё время он ожидал схватки, ожидал кровопролитной битвы, где раз и навсегда выяснится сильнейший, но где-то там, на краю бесконечности он так сильно старался оттянуть этот момент. — Теперь ты в полной мере узнаешь мою силу, — Сукуна скалит зубы, выглядит невероятно довольным с жуткими искрами азарта в глазах, взор которых направлен прямо в сторону мага. — Сукуна!.. Не смей… — Цыц. Не лезь не в своё дело, сопляк. С этими словами Рёмен, не обращая внимания на чужие недовольства и попытки применения силы, закинул Сатору себе на плечо и тут же вынес стену, намекая, что теперь нужно что-то гораздо большее, чем запечатанная комната, чтобы сдержать его. Например, их с Годжо комната, где нет ни единой печати, но при этом остаётся единственным местом, из которого Сукуна не собирается сбегать. И в такой же степени сбрасывает оковы всех моралей, принципов и предрассудков. — Я скучал, — первым сдаётся Сатору, горячо шепча куда-то в шею, тут же поднимаясь немного выше и размашисто проводя мокрым языком по хрящу, чуть прикусывая кончик — применяет силу на непутёвом проклятии, что всеми руками держит его тело и как будто даже не думает отпускать. Сукуна достаточно долго ждал момента, когда в полной мере сможет показать Годжо Сатору своих внутренних демонов. И будет уверен, что их всех примут до единого. Нельзя подаваться на поводу у желаний, нельзя, но по-другому не хотелось. Столько внимания ему никто не уделял, как чёртово демоническое проклятие. И даже если из ненависти, даже если он пытался этими действиями поставить Годжо на место, но всё равно приходил, брал и не пытался навредить. Сатору знал, что стоило ему лишь снять маску, утопить в своих омутах и всё внимание было лишь у него. Небесные глаза манили всех. Пожалуй, самому себе Сукуна в этом признался. Эти чёртовы глаза, что закатывались от возбуждения, смотрели с желанием, сладко слезились и безмолвно просили больше. Нет, демон привязался слишком быстро; слишком долго держался, слишком часто менял партнёров. Хотелось одного и чтобы удовлетворял все желания сразу, но словно лабиринт, задача, кроссворд, где нужно поломать голову, чтобы хоть как-то заполучить эту нужную каплю желаемого. Уста на устах горячие, жадные; руки раздирающие, а голос, что шепчет так самозабвенно, только сильнее заводит внутренние шестерёнки. Сегодня ночью нет места лишним мыслям, сомнениям — Сатору забывается с головой и полностью погружается в пучину тьмы, что добровольно распространяет Сукуна. Лишь бесконечные бездонные сапфиры при свете сияющей луны отражаются в древних полуночных рубинах.

***

За окном пляшущими волнами разбиваются об асфальт тяжёлые капли дождя. Солнце не пробивается сквозь тучи, поэтому не раздражает своим появлением сквозь плотно занавешенные шторы. В квартире стоит абсолютная гробовая тишина, нарушаемая лишь тонкими раскатами грома. Одеяло словно не хотело отпускать, пытаясь дальше погружать в сон, но что-то тянет наверх, тянет проснуться, увидеть эту реальность и не пытаться спрятаться от неё во сне. Всё равно не получится. Годжо не спрятаться от этого мира. Несправедливость всё равно настигнет его. — Доброе утро, — сорванный, хриплый голос в пустоту. Маг знает, что ему не ответят, чувствует, что дома он один. Теперь один. Уже утро. Утро после такой кипящей, нужной, отчаянной ночи. Годжо понимал, что это конец, но, как глупый человек, где-то внутри надеялся. Надеялся на хоть что-то большее, чем ничего. Его желаниям не суждено было сбыться. Он один на холодной постели без ощущения проклятой энергии рядом. Ушёл. Нужно было бы начать переживать, что он выпустил из-под контроля такую силу и не несётся его искать, но сейчас не до этого. Сатору простит себе эту маленькую слабость и те потери, которые придётся исправлять. На полу разбросаны только собственные вещи, которые нужно собрать, но Сатору не спешит с этим заморачиваться, поднимая с пола лишь белую рубашку. Нужно хоть что-то для приличия натянуть на голое тело, хотя не сказать, что это действительно необходимость в доме, где никого нет. Кухня встречает спокойным полумраком и тяжёлым запахом влажности. Такая атмосфера создаёт уют в помещении, словно меланхоличная эстетика, но Годжо это ни разу не трогает. Он ставит чайник на плиту, заваривая чашку горячего чая — единственного из горячего, что ему сейчас доступно, и сам садится рядом на кухонный гарнитур, рассматривая на своём теле следы прошедшей ночи с демоном, тысячелетним проклятием, тем, кого он должен был убить. Не смог, не получилось, не хотел. Это было выше его возможностей, когда желанное тело и душа наконец отделились от тела собственного ученика. Да и был ли у него особый выбор, когда Сукуна сам без зазрения совести тянул его в их постель. Взывать к совести демона? Смешно. Втянул в постель обоих одновременно, а вылезали они по одному. И сейчас на кухне, под свист закипевшего чайника, Годжо так же сидит один. Крепкий ливень барабанит по окну, и Годжо думает, что сильнее дождь идёт только внутри него. Всё-таки так тяжело отвыкать. Но ведь и привыкать было нельзя. Этот исход был настолько очевиден, что приходилось пудрить себе мозги, лишь бы надеяться. Он сильнейший, но всё ещё человек, а людям свойственно ошибаться. Щёлк. Сатору даже не оборачивается на звук открывшейся двери и возобновлённой энергии проклятия рядом. Он так привык к этому постоянному ощущению, что в пору бы волноваться, что может пропустить реальное нападение. Хотя есть ли разница, если больше и соревноваться-то не с кем. — На улице такой ливень отвратительный, я весь до нитки промок. Чёртова погода. — Идиот, — сам себе вслух говорит Сатору и заливисто смеётся, насколько позволяет першащее горло, отставив чашку подальше и позволяя себе захлебнуться своим отчаянием. Он до сих пор его чувствует, слышит где-то отголоски его надменного тона, не может осознать, что рядом никого нет. Если это попытки его памяти и психики помочь справиться с утратой, то справляются они откровенно паршиво. — Ты чего ржёшь? Сатору резко затихает и всё-таки смотрит в проход на кухне. На мокрого, такого горячего, нереального и словно сотканного из глубоких фантазий демона. На свой личный кошмар во сне и наяву. Как он ставит какой-то внушительный пакет на стол, как снимает с себя мокрую рубашку и кидает куда-то на стул — помнит, что его просили перестать рвать эти непонятные шмотки и удивительно послушно выполняет. Неужели в своей голове можно так легко заставить Сукуну выполнять все поручения? Но такой Рёмен ненастоящий, не тот, который будет нагло лезть холодными ладонями под кожу, заставляя без лишних уговоров снимать бесконечность, пробираясь в самую душу. — Ты чего ревёшь? Сатору словно не слышит под белым шумом, смотрит сквозь пространство, как на приведение, не чувствует кристально холодных капель, что идеально ровными дорожками стекают по щекам. Он.. Правда здесь? В самом деле стоит перед ним на его кухне в реальности, а не в далёких грёзах сна. Годжо думает, что всё намного хуже, раз ему так тяжело даётся отличие сна от реальности. Сукуна подходит ближе, становится между бёдер Сатору и чуть мокрыми, горячими ладонями вытирает предательские дорожки, смотрит двумя парами ярких красных глаз прямо в небесные глаза Годжо. Хмуро, вообще не понимая, что происходит. — Сатору? Слёзы катятся ещё большим потоком, взгляд застилает тонкой пеленой, пока холодные руки обнимают шею и Сатору утыкается лицом в горячее плечо. Он здесь. Настоящий. Он всё-таки.. Не бросил? Может ли Сатору сейчас на это надеяться? Или это очередная игра, которую сильнейший маг почему-то не может разгадать? Не хочет. Сукуна не понимает, что происходит. Ему бы сейчас объяснений и вечно игривого мага, успокаивать он никогда не умел, да и не горел особым желанием. — Ты пришёл.. — Ну, да? Ты же вчера ныл, что не успел сходить в эту свою новую кондитерскую и там к вечеру всё разобрали. Я сгонял с утра, пока ты дрых. Сатору готов совсем немного корить себя за свою внезапную привязанность. Он слишком, слишком много времени провёл с этим проклятием. Непозволительно долго позволял Сукуне быть так близко. А сейчас он спокойно заявляет о таком? — Меня полчаса не было. Хватит реветь, твой концентрат сахара перестанет быть таким свежим. Сукуна не собирается объяснять ничего. Зачем? Чтобы признаться, что проснулся ни свет ни заря ради этих глупых сладостей? Ради глупой улыбки Годжо, которую тот выдаст после издевательской перепалки? А этот несносный маг ещё и разводит сырость. Рёмен глубоко, чуть раздражённо вздыхает и начинает неловко гладить растрёпанные белые волосы, — вроде так нужно успокаивать без слов — на что снова слышит мягкий смех. — Что на этот раз? Он сошёл с ума. Сидит на кухонной тумбе в собственной квартире, обнимает своего величайшего врага и плачет ему в плечо вперемешку с глупым смехом. Сильнейший маг, позволивший себе человеческие слабости. Сильнейший, и достойного ему не найдётся нигде, кроме того, кто сейчас так расслабляюще водит по волосам. Сильнейший, который сдался в угоду своим желаниям, не думая о том, что будет дальше. Есть лишь сейчас, лишь это мгновение и целая вечность. Годжо поднимает красное, заплаканное лицо, сверкает небесным взором прямо на Сукуну, открыто показывая свою уязвимость. – Рёмен Сукуна, разделим с тобой бесконечность? – и улыбается. Улыбается как идиот своим желаниям, своему безумию. Проклятию кажется, что маг головой ударился. И, возможно, он сам тоже неслабо приложился. Ведь чашек с горячим чаем теперь две и сладости не такие уж и противные.