Записки

Записки  Все началось с того, как Пилецкий стал получать любовные стихи на вырванных бумажках из блокнота в своей папке лицейского журнала, которые появлялись неожиданно, как и само содержание. Для Мартына это было глупо, по-идиотски. Он рвал и выбрасывал их в мусор, затем это перешло в стадию принятия, а сегодня проснулся с азартом найти того, кто это делает. Явно не лицеист, многие бы боялись так подшутить над Пилецким, зная исход. Пока мужчина смотрел, как собирают лицеистов, он прислонился к перилам лестницы, а затем отмечал что-то в своем журнале. Как на следующей странице лежала бумажка с новыми стихами, Пилецкий раскраснелся от увиденного, отвернулся, хватаясь за перила. «В зале светлом, где смех и шёпот, Среди коллег, как в сказочном сне, Стоишь ты, мой свет, мой нежный вздох, И сердце моё бьётся в тишине. Тайком я взор свой на тебя направлю, Словно звёзды, что в ночи горят, Взгляну — и в мире, где нет печали, Лишь ты, мой свет, и больше нет преград.» Стоило освежить голову, но не тут-то было. Через час все уже стояли на совете, обсуждая поведение Пушкина. Пилецкий зачитывал стихотворение, которое нашел в блокноте, выроненном, саркастически улыбаясь: - За ужином объелся я, а Яков запер дверь оплошно, – так было мне, мои друзья, кюхельбекерно и тошно?!  По кабинету раздался смех присутствующих лицеистов. Пушкин выступил со своим протестом. Куницын соблюдал спокойствие за спиной Пилецкого, пока не прозвучала фраза Пушкина, обращенная к Мартыну: «Чему нас может научить трус, который поздно по ночам, устав, обнимает ночью не жену, а полицейский устав?» Мартын после этой фразы оскорблено сжал кулаки, хотел растолкать присутствующих коллег, дабы побыстрее выйти, но, увидев Александра, он сумел лишь мягко отодвинуть его. Сердце или разум не позволяли сделать иначе жестче. Мужчина быстрым шагом вышел из кабинета, направляясь в учительскую, за ним выбежал Александр, кладя руку на спину Мартыну: - Март, Март. Прошу, успокойся, он юнец, не знает, что толкует! От жеста мужчина чуть вздрогнул, но неожиданно и для себя позволил прикосновение, даже расслабил плечи. - Je ne peux pas me calmer! Que se permet-il?! (Я не могу успокоиться! Да Что он себе позволяет?!) – чуть не зарычал Мартын на чистом французском. Они зашли с Сашей в учительскую, затем надзиратель прошел к креслу, уставше усаживаясь, он снял очки, вздыхал потирая переносицу от головной боли. Сзади подошел и Саша, не смотря на позицию Александра, в том, что он поддерживает Пушкина, они сумели когда-то сблизиться. Возможно, это был единственный человек, которому Пилецкий показывал свою слабость – усталость. Александр от одной мысли сглатывает, и внезапно зачитывает стих на французском, который выдумывает на ходу. Куницын не силен в стихах, но рифму сложить мог, поэтому каждую ночь проводил за написанием воздыханий к возлюбленному, это, по его мнению, помогало выразить накопившиеся чувства, ведь Саша не мастер речей, как его дорогой воздыхатель. - Dans tes traits, durs et directs, que le monde semble glacial, vif, seul je vois la tendresse en eux, et la volonté cachée derrière le voile. D'autres ne sont que de l'acier, de la Discipline, de la rigueur, de l'inattention. Mais moi qui connais la profondeur de la pluie, dans ta détermination, je vois la tendresse, la sensibilité. (В чертах твоих, суровых и прямых, Что миру кажутся ледяными, резкими, Лишь я один вижу нежность в них, И силу воли, скрытую за завесой. Другим лишь сталь бросается в глаза, Дисциплина, строгость, неприступность. Но я, познавший глубину дождя, В твоей решимости вижу нежность, чуткость.) – глаза Александра бегали, руки не находили места. Пилецкий замолчал, раскраснелся, подставляя руку под подбородок. - Март, я буду ждать ответ столько, сколько надо. – на выдохе произнес Саша, боясь реакции, но плечи расслабились, как только взгляд увидел родную улыбку, которую Пилецкий не мог никак сдержать, хоть и старался. -Александр, вы знаете что у вас прекрасные стихи.  Оба встретились глазами и Саша тепло рассмеялся, пока Пилецкий смотрел на это с нежностью которую смог растопить лишь один.