Утро.

Солнце. Сегодня оно слепило так ярко, словно решило соревноваться в яркости с уличными фонарями, зажигающимися с наступлением сумерек. Словно своим тепло-желтым, медовым светом оно хотело осветить весь мир и стереть все его невзгоды. Ох, как хорошо, если это действительно было бы так. Сегодня Джереми проснулся удивительно рано, что случалось довольно нечасто. Сонный, весь растрёпанный и слегка раздраженный из-за слепящего в глаза солнца, он сел потирая глаза, а потом с тяжёлым вздохом плюхнулся обратно в кровать. Как бы он ни хотел уснуть вновь, давать ему такую возможность никто не собирался. Просыпаться рано в выходные — отдельный из видов несправедливых проказ судьбы. Сладко зевнув, протерев глаза от выступивших слез и нелепо щурясь, Нокс повернул голову в сторону своего соседа. До Жана яркие солнечные лучи не доходили, оставляя его мирно досыпать свои кровные пару часов безо всяких препятствий. Джереми пару раз моргнул, сгоняя остатки сонливости и устраиваясь поудобнее, уже не в состоянии оторвать от лежащего напротив человека взгляда. Этот человек был прекрасен. Жан, укутанный в кокон из одеяла, лежал, подмяв под себя подушку и обнимая ее, словно маленький ребенок. Сейчас, погруженным в сон, он был совершенно другим. Спокойным. Умиротворённым. Милым? Возможно, в какой-то степени да, но Джереми был не уверен, что это слово могло охарактеризовать Жана правильно. Жан спал, и по нему казалось, будто бы и не было того множества лет, прожитых в Эверморе, будто не было всех издевательств Рико, которые Жану пришлось пережить, будто и не он старался выбраться из воды как можно быстрее, лишь бы воспоминания, такие давние и болезненные, не схватили его своими липкими клешнями вновь. Будто не Жана растили как товар, будто не его продали как чёртову вещь, будто не его раз за разом, день за днём медленно убивали, сдирая кожу, сдирая его веру в далекое лучшее будущее, сдирая веру в будущее вообще. Убивая его веру в жизнь. Этих «будто» было так много, что перечислять можно было бы ещё очень долго, и при одной мысли об этом сердце Джереми сжималось. Почему самые чудесные люди в этом мире страдают больше остальных? Почему самые добрые и замечательные, самые милые и смешные несли в своем прошлом такую боль, от которой становилось страшно? Джереми даже не хотел начинать об этом думать. Потому что на этот вопрос не было ответа. А пока Джереми просто лежал и любовался. Смотрел, рассматривал и запоминал все его черты. Смотрел непрерывно, кажется, даже почти не моргая, только бы не упустить этой чудной, а может и чудесной возможности увидеть Жана таким. Таким, каким Жан не хотел показываться никому, выстраивая вокруг себя стены. Но стены, даже самые толстые, даже те, выстраивая какие, сдираешь пальцы в кровь, когда-нибудь рушатся. Ведь разве не для этого Жан теперь в «Троянцах»? Для того чтобы жить. Кажется, вот оно, то далекое лучшее будущее, о котором Моро уже успел позабыть. Пожалуй, Джереми все же был рад, что проснулся сегодня в такую рань.