Воплощенный

У Скотта и Стайлза никогда не было такой дружбы, чтобы они могли просто молча сидеть в одной комнате. Обычно кто-то из них всё время болтал. (Чаще всего — Стайлз.) Но в последнее время их «тусовка» выглядела вот так: оба на диване, уткнувшись в телефоны, и могли часами не сказать друг другу ни слова. Иногда всё именно так и выглядело, разве что Скотт сидел, а Стайлз лежал, закинув ноги ему на колени — потому что всё ещё не до конца восстановился и ему нужно было прилечь. Потому что их жизнь изменилась слишком быстро. Когда всё только начиналось, они и представить не могли, что через несколько недель будут переживать из-за альфа-оборотней, каним и ногитсуне. Скотт за какие-то месяцы превратился из неуверенного беты в настоящего альфу — и при этом всё ещё ничего толком не знал. Он бы списал свою неосведомлённость на то, что слишком поздно заметил: та боль, что висела в воздухе, исходила от Стайлза. Он отвёл взгляд от телефона — и увидел новый шрам на тыльной стороне его ладони. — Откуда это? — Скотт указал на шрам, но не дотронулся. — Хм? — Стайлз перевернул ладонь. — А, это. Обжёгся вчера, когда ужин готовил. Ерунда. Он вернулся к экрану, а вот Скотт — нет. Секунд пятнадцать Скотт не сводил с него взгляда, и тогда Стайлз опустил телефон: — Что? Скотт открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Больно? В глазах Стайлза что-то промелькнуло, и Скотт сделал вид, что это не раздражение. Потому что он знал: ему больно. И Стайлз знал, что Скотт знает. А значит, теперь ему нужно было сказать Скотту, что ему больно — потому что Скотт всё равно поймёт, врёт он или нет. И Стайлз знал, что Скотт поймёт. — Не особо, — сказал он и снова уткнулся в экран. Скотт так и не взял свой телефон обратно. — Я могу помочь. — Не нужно. Всё не так уж и плохо, — Стайлз покачал головой. И, если по-честному, Скотт понимал, что, скорее всего, действительно не так уж плохо. Он видел, как выглядят серьёзные ожоги — и этот таким не был. Так что да, логически — не настолько серьёзно. И сердцебиение у Стайлза было ровным — в чём тоже был смысл. Стайлз, скорее всего, не врал. Но Скотт помнил, как ровно билось сердце Джерарда, когда тот врал о Девкалионе. И знал, что Стайлз умеет скрывать боль. Может, дело даже не в том, что он лжёт. Может, он просто действительно верит, что всё нормально. Что боль — не повод волноваться. Что Скотту не стоит вмешиваться, даже если он может помочь. — Но всё же стоит что-нибудь наложить. Иначе останется шрам. Стайлз... пожал плечами. Скотт положил свой телефон на подлокотник дивана. — Ты хочешь, чтобы остался шрам? Стайлз удивлённо посмотрел на него: — А что плохого в шрамах? — Ничего, — вздохнул Скотт. — Просто... ты действительно хочешь? — У тебя же татуировка. — Это другое. Это... это было только для меня. — Точно. Только я. И тут что-то в нём щёлкнуло. — Так и есть, — сказал Скотт. — Это просто ты. — Или даже не совсем, — вздохнул Стайлз. Скотт нахмурился: — Что ты имеешь в виду? Стайлз положил руки себе на колени, всё ещё сжимая телефон. Но смотрел не на Скотта, а куда-то в сторону. Несколько секунд он молчал, и Скотт не стал его торопить. — Я знаю, Дитон сказал, что это моё изначальное тело. Даже если его вывернуло наизнанку... — он глубоко вдохнул. — Но у меня в голове не укладывается. Было два тела, два меня. Одного больше нет. И это не тот, которого раньше не было. Он потёр плечо: — Просто... оно не кажется мне моим. Скотт мягко спросил: — А если у тебя будет шрам... это поможет? Ты будешь чувствовать, что это твоё тело? — Наверное. Чуть больше — моё, — сказал Стайлз, подняв на него глаза. Они блестели. Скотт нахмурился. Вздохнул. — Знаю, тебе, может, сложно будет поверить, но... это твоё тело. Когда я... — он торопливо заговорил, и Стайлз усмехнулся, — когда я смотрю на него — я вижу тебя. Я знаю, что это ты. Теперь Стайлз смотрел прямо на него: широко раскрытыми глазами, в которых сверкали и страх, и надежда. Скотт понизил голос: — Оно такое же. — Он выхватил телефон у Стайлза и положил его на стол. — По ощущениям — всё так же. Он откинулся на диван, засунул руку под рубашку Стайлза и медленно провёл ладонью по его бледной груди. Его рука двигалась в такт медленному, глубокому дыханию. — Чувствуется — так же. Он переместил ладонь к боку и сильно ущипнул Стайлза. Тот вскрикнул, заёрзал и заулыбался, пока Скотт щекотал его и мягко прижимал к дивану, используя ровно столько силы, сколько нужно. — И звучит — так же, — усмехнулся Скотт. Он вытащил руку из-под рубашки, а потом резко навалился сверху, прижимая Стайлза своим телом. Тот вдруг замолчал, когда Скотт зарылся лицом в его шею и глубоко вдохнул. Скотт отстранился, опираясь на локти, и посмотрел ему в глаза: — Пахнешь — как всегда. Стайлз дышал прерывисто. При каждом вдохе его грудь касалась груди Скотта. Скотт медленно наклонился к нему и поцеловал. — На вкус — тоже ты, — прошептал он. У Стайлза в голове всё плыло, потому что ни один из них не упомянул, что это был их первый поцелуй друг с другом со времён средней школы. Тогда они сказали, что делают это просто чтобы понять, чего ждать, когда в первый раз поцелуют девушек. Они не то чтобы поклялись хранить это в секрете — просто никогда об этом не говорили. Никогда не признавались. Стайлз не думал, что это когда-нибудь повторится. А теперь вот — Скотт. Целует его так, будто у него за плечами опыт, целует уверенно, как тот, кто точно знает, что делает. И говорит, что помнит вкус того поцелуя — того, что случился на полу в спальне Скотта, среди пустых коробок из-под пиццы и бутылок из-под газировки. Да, этого было вполне достаточно, чтобы любого мальчишку сорвало с катушек. Стайлз потянулся вперёд, запустил пальцы в волосы Скотта и потянул его ближе, чтобы они могли сделать это по-настоящему — с закрытыми глазами и раскрытыми ртами, чтобы глотать друг у друга все эти довольные вздохи. Так и прошли следующие несколько минут. Стайлз знал, насколько Скотт силён — знал слишком хорошо, особенно после того, как тот пару раз швырял его через всю раздевалку. Но никогда раньше он не чувствовал эту силу на себе вот так: зажатым между его руками, которые без усилий удерживали весь вес, не дрожали, не отпускали, а только удерживали его — полностью и целиком. А потом Скотт сдвинулся. Их тела соприкоснулись. И этот контакт взорвал всё между ними — вырвал из Скотта низкий стон, а из Стайлза — сдавленный, как будто даже он не ожидал, насколько сильно это будет. Скотт замер над ним, тяжело дыша. А Стайлз напрягся всем телом, сдерживая желание просто снова дотронуться. Глаза Скотта были широко раскрыты, зрачки — расширены, взгляд полон удивления и какого-то вопроса. В его глазах отражалось лицо Стайлза — раскрасневшееся, растерянное, живое. И Стайлз кивнул. Скотт расплылся в этой своей глупой, заразительной улыбке, поцеловал его — сначала в губы, потом в щёку, а потом наклонился к самому уху и прошептал: — Я сейчас вернусь. И исчез. Стайлз почувствовал, как всё внутри вдруг опустело — исчезло тепло, исчезла сила Скотта, и ему вдруг стало не по себе. Он бы хотел знать, чем Скотт там наверху занимается. Но прошло всего несколько секунд, и шаги снова раздались по лестнице. Скотт вернулся. Что-то лёгкое приземлилось на грудь Стайлза, и через мгновение Скотт влез на диван, усевшись верхом на него, зажав его ноги между своими. Стайлз опустил глаза и увидел на груди пакет. Услышал характерный хруст разрываемой обёртки, и, подняв голову, заметил, как Скотт возится со своим. Стайлз нахмурился: — Эм… Что? — Не хочу запачкать диван, — пояснил Скотт, как ни в чём не бывало. Они оба начали готовиться. А потом Скотт снова обнял его своими сильными руками, и стоило его бёдрам двинуться вперёд, как голова Стайлза откинулась назад и вжалась в подушки дивана. Скотт задавал ритм. А Стайлз — позволял. Позволял Скотту прижимать его, сжимать его ладонь, переплетать пальцы. И они задыхались, стонали, хныкали; и Стайлз всегда думал, что секс будет громче — но теперь понимал, что дело не в громкости, не в финале, не в том, чтобы просто кончить. По крайней мере, не в этом в первую очередь. И он должен был бы сказать — хотел сказать — «Я люблю тебя». Не потому что это было бы ложью, а как раз наоборот: возможно, это была бы самая правдивая вещь, которую он когда-либо говорил. Но прямо сейчас, здесь, в этот момент — это могло быть понято неправильно. Это было бы либо слишком много, либо слишком мало. Поэтому он ничего не сказал. Просто крепче сжал пальцы Скотта — и кончил. Когда Скотт тоже закончил, когда движения прекратились, они некоторое время просто тяжело дышали. А потом Скотт спросил: — Сейчас ты чувствуешь себя… более воплощённым? Стайлз не был уверен, чувствовал ли он когда-либо такую связь со своим телом — ни с этим, ни с тем, с которым начал год. Но он кивнул. И Скотт снова расплылся в улыбке и поцеловал его. — Но знаешь… если я вдруг опять забуду… — Я напомню тебе, — сказал Скотт. — Я всегда буду напоминать. Стайлз встретился с ним взглядом. Глаза Скотта горели алым. И Стайлз ему поверил.