Экзекуция

***

      В сердце Руми всегда хранятся тысячи слов, что никогда не будут сказаны вслух. В её голове отпечатываются десятки взглядов, дававших о себе знать лишь среди шорохов простыней и гула ночного города.       Руми не жаловалась на это. Никогда.       Не потому что не хотела, а потому что не могла себе этого позволить. Она давно усвоила, что проявление слабости – это непозволительная роскошь для охотника. Это то, что оставалось солёным привкусом на языке в невысказанном напряжении. То, что оседало горечью в лёгких и мешало нормально вздохнуть.       Селин как-то сказала ей, что её мать умерла из-за слабости.       Руми также знает, что она умерла из-за любви.       И, несмотря на это, в сердце Руми любви так много – любви извращённой и, как говорит Селин, слишком искренней, – что это ощущается натурально больно, сдавливая грудь тяжким грузом.       И в тоже время в её сердце так много ненависти – кровожадной, глубинной, абсолютно первобытной – что это сбивает её с толку окончательно, позволяя погрязнуть в этом эмоциональном болоте с головой.       До тех пор, пока Хонмун не выбирает её новым охотником. С этого момента в её слишком большом сердце не остаётся ничего, кроме надежды. Надежды столь же искренней, как её любовь и такой же глубинной, как ненависть.       Надежда становится единственным, что не даёт ей погрязнуть вновь. Даже несмотря на то, как пугающе быстро начинают разрастаться узоры на её плечах. Статус охотника подсознательно шепчет ей избавиться от них, подкрепляя слова слабым зудом под кожей.       Руми не реагирует. По крайней мере, пытается. И не жалуется. Никогда.       Вместо этого она посвящает всю себя тренировкам, поёт в тишине своей комнаты и прячет страх в душе от себя самой же. Ведь страха в ней так много, о, она почти способна ощущать его вес в своих руках, и это кажется ещё более неправильным, потому как охотникам страх быть знаком не может. А Руми даже тут неправильная, совершенно нелепая.       Хоть и продолжает бороться.       Через время Селин знакомит её с двумя другими охотниками. Мира и Зои. Острый блеск луны и согревающее солнце.       Руми позволяет себе улыбнуться непозволительно ярко. Всего на мгновение более искренне, чем ей позволено.       Зои представляется на ломаном корейском, с запинками и нервным постукиванием по ноге, а Мира не говорит больше одного предложения. Но Руми замечает главное: в их глазах горит такая же надежда – яркая, словно это единственный маяк в бушующем шторме.       В глубине души она вдруг становится уверена, что они поладят.       Даже если большая часть ненависти и любви останется при ней, глубоко в подсознании. В конце концов, они охотники. Для них слабость – это роскошь непозволительная.

***

      Всё идёт наперекосяк слишком неожиданно. Руми не успевает это заметить. Она слишком погружается в надежду, совсем позабыв, что у неё всегда всё не как у других. Что её истинная сущность – греховная и сладостно обманчивая – всегда будет преследовать её.       Происходит всё быстро – пропажа голоса, глупые отмазки, новый демонический бойз-бенд и отчаянное чувство вины.       Руми на секунду задумывается о том, в какой момент всё пошло не по плану, прежде чем громко рассмеяться от своей глупости.       Она прекрасно знает, что не по плану всё пошло ещё с самого начала, когда Хонмун решил дать ей – демоническому отродью со слишком человеческим сердцем – шанс на искупление. Исход изначально вёл к краху всего, что так упорно выстраивали другие.       И Руми смеяться хочется ещё сильнее, до вибрации в костях, и плакать навзрыд с приглушённым “почему?”, ведь все остальные слова всё также заперты в её голове, никогда не сумеющие найти свободы среди лживых речей.       А ещё, видимо для главного счастья, ей как снег на голову сваливается этот демон-обольститель-неудачник Джину. В первый раз она смотрит на неё с таким пренебрежением, что хочется врезать так хорошенько. Может и пару раз.       Ненависть внутри Руми вспыхивает даже сильнее, чем она могла себе представить. Она ползёт по венам, словно томный яд, оставляя разгорячённую кожу вдоль пульсирующих отметок. Эта ненависть сильна настолько, что по спине невольно проходит холодок. Едкий, словно упрёк.       На встречу Руми и не думает соглашаться, однако что-то слишком манящее в холоде чужих глаз тянет её ноги к назначенному месту. И плевать, что всё это подпитывает ненависть. Это самое подходящее чувство по отношению к демонам.       Вот только всякое оправдание Руми рассыпается в тот же миг, когда к холоду глаз добавляются слова. Слова настолько цепляющие, проникающие слишком глубоко, что рука на мгновение останавливается перед замахом. Для Руми это простое, слишком человеческое понимание, ощущается как та самая непозволительная роскошь в золотой обёртке.       Это то, от чего следует бежать без оглядки, скалиться злобно и присекать на корню.       Однако, вместо этого, Руми делает столь же непозволительную ошибку – принимает это.       И следующую встречу назначает уже сама.

***

      То, как неловко ведёт себя Джину в людском мире, даже кажется забавным. Его движения отрывисты, подобно заржавевшему механизму, медлительны и осторожны. Но смотрит он всё также, словно душу кровоточащую ковыряет без задней мысли.       Руми неуютно, немного страшно, но, по большей мере, до треска в костях приятно находиться рядом. В том, что кто-то видит её всю – неправильную, острую на концах и смертельно уставшую – ощущается свобода своеобразная. Что-то на возвышенном, запретном для таких, как она.       От чего в голове назревает вполне себе логичный вопрос: “Почему Джину стал демоном?”       Почему кто-то такой понимающий, по-своему сочувствующий, отдал свою душу во власть кому-то там. Что он выбрал в обмен на свободу?       В горле Руми застревает ком из невысказанного и слишком личного. Ненависть уже скорее хроническая слабо пульсирует под кожей, тянется вдоль паутины вен. И среди этого что-то ещё. Что-то слишком тёплое, разгорающееся безжалостным пожаром под сердцем.       И в глазах Джину тоже что-то меняется. Он не язвит так много, как раньше. Он остаётся таким же – до горечи на языке понимающим, противным в своей искренности и чистоте намерений.       Он тоже ничего не говорит, не переходит границу, очерченную не пойми кем, и сохраняет нейтральность в своих словах, когда они на людях.       Его это странное ощущение, кажется, не беспокоит вовсе. Руми криво усмехается, завидует, ведь как обычно у неё одной всё не так, даже если дело касается демонов. Особенно, если дело касается их.       Наверное, это и вправду смешно. И глупо. И, как бы стыдно не было это признавать, страшно.       Страшно осознавать, насколько глубоко проникло это злосчастное тепло от редких усмешек и бесконечных “злодейских” речей. Страшно думать о том, как давно её ненависть стала такой поверхностной, совсем не угрожающей. И что их разговоры, подобно смертельной экзекуции, несут за собой лишь агонию и отчаянность веры в чистом виде.       Оба ведь знают, к чему всё идёт. Даже если Руми обещает освободить его. Даже если в глубине души она готова сделать это ценой собственной жизни.

***

      Вначале всё сверкает золотом. Именно таким, каким хочется просто наслаждаться – мягким, согревающим своим каким-то божественным свечением. Однако затем тьма резко накрывает холодом на загривке, воздух вдруг отдаёт металлом и в следующую секунду – красный, кроваво-красный.       Лица Зои и Миры сменяют друг друга, словно на карусели, что в итоге слетит с петель. Холод проносится вновь, ласкает оголённые плечи и шепчет “демон, демон, демон” одними губами её друзей.       Всё вдруг становится слишком большим, в то время как сама Руми – маленькая, бесформенная точка в этом океане чужих взглядов. И, к огромному сожалению, направлены они все на неё.       Это душит, это пробуждает какой-то животный ужас в крови; она кричит, кричит в отчаянии нечеловеческом, словно молитвой из глубин ада желает добиться прощения.       Музыка затихает, дыхание Руми тоже. Она не слышит ничего, кроме отчаянного стука собственного сердца и звука шагов, уносящих её прочь.       Всякая надежда и её уверенность рассыпается под тяжестью оружия в руках её подруг. Руми не может их ненавидеть. Сейчас – никого, кроме себя. Поэтому она бежит, в поисках единственного, кто может её принять – Джину.       Холод его глаз ощущается иначе, более лживо. А слова резкие, такие больно-горячие бьют по Руми сильнее, чем разрушение всех её мечт. Возможно потому, что Джину был одной из них. Был.       Слово приторно-горьким пеплом оседает во рту, скручивая желудок. Руми вдруг осознаёт, что всё это – одна большая экзекуция, конца которой не наступит никогда. До тех пор, пока она ещё жива. До тех пор, пока она всё ещё пытается противиться своей сущности.       Пойти к Селин кажется правильным решением. Больше нет никого, кто смог бы понять её. Понять её мысли, может быть, и её чувства.       Ведь, в конечном итоге, её чувства не смогла понять даже она сама.

***

      Глупо.       В итоге же, всё в мире конечно. И Руми думает, что принять свой конец от рук неродной матери было бы не так плохо. Конечно, Селин оказывается слишком слаба для этого. Всегда была.       У Руми не остаётся сил ни на что, кроме как поддаться секундному желанию – встретить конец с честью. Мгновение в неизвестном пространстве успокаивает, словно так и должно было быть с самого начала. Она и сама не замечает, как оказывается там – возле сцены и напротив короля демонов.       Напротив Джину.       Что-то извращённое загорается в ней – не ненависть и не надежда – похожее на любовь. Ужасно-отвратительная, тошнотворно-тягучая, та, что погубила её мать. И как же иронично, что она сама оказывается не лучше.       И это чувство любви толкает на необдуманное – желание спасти, противостоять, бороться до последнего.       Её голос не дрожит, слова разносятся с гулким эхо, неприятно заполняющим пустоту в груди. Руми слышит голос Зои, за ним слишком искренний голос Миры и упорно сглатывает ком в горле.       И вот они снова вместе. Но Руми думает лишь о том, насколько холодны родные глаза вдалеке. Она делает шаги навстречу, движимая желанием оказаться ближе, ощутить это иллюзорное чувство комфорта хоть раз.       Поэтому она не успевает среагировать, когда огненный поток со всей скоростью направляется в её сторону. Огонь давит с могуществом, противостоять которому кажется невозможным. Жар наполняет лёгкие, сковывает что-то в груди и давит-давит-давит…       Одним лёгким импульсом всё давление исчезает, растворяется в тепле родных глаз, что смотрят на неё совсем по другому.       Из головы Руми резко исчезают все слова. Она замирает, с ужасом осознаёт всё происходящее; мерзкое осознание своей слабости издевательски хлопает по плечу.       Вот он, Джину, который так отчаянно желал свободы, жертвует всем тем оставшимся, чтобы что? Спасти её – демоническую, недостойную душу?       Это разбивает что-то глубоко в ней. Руми ещё пока не знает, что именно. Но вдруг вся её сущность, все её чувства выворачиваются наизнанку, подобно еретику, переступающему порог церкви, и наполняют сердце кроваво-красной жидкостью. На языке вертится что-то такое родное, что-то, что ей никогда не говорили:       “Я тебя люблю.”       И сердце разбивается окончательно. Ведь эти слова никогда не будут сказаны вслух.