Фермата

stromae — je cours.

Ça y est j'viens d'y naître

J'sais pas où je vais, ni où j'suis

Mais tous veulent y être Quelque part, là-bas dans la vie Сеул встретил сыростью и бесцветным небом. Тонкий дождь моросил с самого утра, ложась каплями на стеклянные панели метро, на кожаную ручку чемодана, на плечи плаща.  Энни стояла на остановке перед зданием академии, крепко обхватив себя за локти и напряжённо глядя на серые ступени. За спиной шумел город, стеклянный и равнодушный, словно не замечая чужачки, ступившей в его ритм. Академия искусств имени возвышалась как замок из белого бетона и старинного кирпича — здесь соседствовали стеклянные крыши и потёртые деревянные двери с латунными ручками. Всё в этом здании говорило: «Ты здесь ради великого, но тебе придётся его заслужить». Энни прошла мимо вахты, представилась и поклонилась, не смотря в глаза охраннику. Сумка с нотами ударялась о бедро с каждым шагом. Пальцы на левой руке дрожали — Мун давно к этому привыкла. К полудню она уже сидела в кафетерии — просторном, но тусклом помещении с запахом кофе, тушёных водорослей и чего-то мучного. Здесь не было привычного уюта, лишь функциональность: пластиковые подносы, металлические ложки, ровные ряды столов. С потолка свисали круглые лампы, отбрасывая белый свет на серые стены. Энни взяла миску кимчи-чиге и маленькую чашку риса, к которой добавила кусочек омлета и ложку бобовой пасты. Есть не хотелось, но желудок напоминал о себе. Она села у самого окна, подальше от остальных. В ложке дымился бульон, острый, горячий, — он обжигал язык, но именно это ощущение заставляло чувствовать хоть что-то. Именно тогда Энни увидела её. Она появилась как вихрь — в цветастой рубашке, чуть не застёгнутой, с замшевым розовым рюкзаком через плечо и глазами, полными яркой жизни. Она смеялась, жестикулируя, вела за собой троих студентов, словно была центром их системы. Волосы у неё были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, а на губах блестел тонкий слой вишнёвого тинта. Её звали Ёнсо. Энни узнала имя позже, но тогда просто смотрела — не потому, что хотела, а потому что не могла не смотреть. — Свободно? — спросила Ли. Энни резко моргнула. Стол был длинным, на шесть человек, кроме неё никто за ним не сидел. Она не ответила, только слегка кивнула, сдвигая поднос ближе к себе. Ёнсо села напротив, не теряя своей привычной улыбки. — Я тебя раньше не видела. Ты новенькая? Энни снова кивнула. В этот раз спокойнее. Отведя взгляд, она сделала глоток супа. В животе сжалось, лучше бы от супа, как всегда, когда кто-то начинал говорить слишком близко. — Я Ёнсо. Вокальный факультет, второй курс, — произнесла Ли, запивая свой кимбап какой-то розовой газировкой. — А ты? — Энни. Фортепиано, третий курс. — Энни, — повторила та, словно пробуя имя на вкус. — Красиво. Похоже на что-то французское. Но ты, кажется, не совсем отсюда? Энни не ответила. Не потому что хотела быть грубой — просто не знала, как сказать. Впервые за много месяцев кто-то не смотрел на неё как на странную, молчаливую и закрытую. Взгляд Ёнсо был живой и удивительно прямой. Не любопытный, нет — скорее, лёгкий. Как если бы ей действительно было всё равно, откуда и кто она. — Ладно, — сказала та, отломив кусочек тостированного хлеба и сунув в рот. — Если не хочешь говорить — не надо. Но знай: ты выбрала самое странное место в кафетерии. Тут обычно сидят те, кто хочет сбежать от всего. Или от кого-то. Не против, если я тоже буду убегать рядом с тобой? Энни лишь пожала плечами. Внутри что-то сдвинулось. Незаметно. Едва ощутимо. Словно под кожей щёлкнула тихая нота. Дождь усилился, снаружи всё залил оловянный свет, Ли возвращалась в общежитие, держа зонт в одной руке, а в другой — тот самый поднос, который так и не отнесла обратно.  В нём осталась ложка, наполовину покрытая рисом. Энни смотрела на неё и вспоминала, как Ёнсо рассмеялась, когда случайно уронила салфетку прямо в тарелку. Как легко пожала плечами, словно это ничего не значило. Словно можно было ошибаться. Быть неаккуратной. Смеяться. Говорить. Энни подняла голову. Впереди, у ворот, стояла та же девушка — одна. Та разговаривала по телефону, громко, эмоционально. Ветер трепал её волосы, а зонт валялся у ног. Энни не подошла. Лишь стояла в стороне и смотрела. Впервые за долгое время захотелось — не просто наблюдать. Хотелось остаться. Хотелось понять, почему её голос звучал как песня, которую ты не можешь вспомнить, но она всё равно живёт внутри и вертится в голове, как бешеная.

Mais tous veulent y être

Quelque part, là-bas dans la vie

Et là, je veux y mettre le pas Mais seule mon âme a l'accès В коридорах академии пахло влажной бумагой, полиролью и чем-то сладким — кто-то ел хлеб с красной фасолью прямо на ходу. Студенты сновали мимо, обнимая папки с партитурами, на бегу сверяясь с расписанием и время от времени сталкиваясь плечами в спешке. Энни двигалась медленно. Она уже выучила маршруты, где меньше всего людей. Пальцы продолжали дрожать, когда она приближалась к большому роялю на третьем этаже. Его крышка была отполирована до зеркального блеска, и каждый раз, когда Мун видела в нём своё отражение, что-то внутри отзывалось болью. Она садилась за инструмент, как в пустую церковь — с почтением и осторожностью, словно просила прощения у каждой клавиши. Сегодня игра не шла. Ноты соскальзывали с мыслей, как вода с лба — холодные, неуловимые, незначимые. Энни прервала упражнение, посмотрела на свои ладони: сухая кожа, выраженные костяшки, чуть покрасневшие. Она сжала пальцы в кулак, глубоко вдохнула. — Ты будто воюешь с ним, — раздался голос из-за спины. Мун вздрогнула. Она не заметила, как кто-то вошёл. Это снова была Ёнсо. На ней был чёрный пиджак поверх серого худи, брюки до щиколоток и кеды с потрёпанными шнурками. Волосы сегодня распущены, от них ярко пахло шампунем с запахом жасмина и, кажется, цветков вишни. — Он не виноват, — сказала Ли, наклонив голову. — Этот рояль. Он просто стоит здесь. Это ты не даёшь ему звучать. Энни резко встала. Захотелось уйти, но ноги не слушались разум. — Прости, — добавила Ёнсо мягко. — Я, наверное, вмешиваюсь. Просто… у тебя лицо такое, как у человека, который держит внутри слишком много. А музыка — она не про удержание, она про отпускание. Энни смотрела на неё молча. Ёмкие фразы, простые слова. От них хотелось кричать. Долго-долго, громко-громко. — Нам задали проект, — продолжила Ёнсо, не дожидаясь ответа. — Дуэты, смешанные направления, один инструменталист, один вокалист. Мы пишем своё произведение и исполняем вживую через три недели. Я попросила, чтобы меня поставили с тобой. Мун даже не сразу поняла смысл сказанного. — Зачем? — спросила она, едва слышно. — Потому что ты — настоящая. Даже если молчишь. А я устала от людей, которые всё время делают вид, будто живут на сцене.

Et je sais,

Que je n'ai aucun de ses abcès

Plus léger que d'hab' Je m'envole et frôle le sol Они сидели в небольшом репетиционном классе — он напоминал комнату в старом пансионате: низкий потолок, пол из легкового светлого дерева, потрёпанный ковёр под самим инструментом и широкое окно, выходящее прямо в сад академии. Снаружи шумел ветер, шелестела листва, на стекло падали редкие капли дождя. На столе стоял кофе в бумажных стаканчиках. Ёнсо принесла его, не спрашивая, какой Энни любит — просто выбрала ванильный латте и чёрный американо. Поставила оба перед ней. — Выбери, — сказала Ли. — Я подстроюсь. Энни взяла латте. — Тогда, ты сладкая, а я горькая. Всё, как в жизни. Они смеялись по-разному. У Ёнсо — громко, с воздухом, чуть скрипя, как старая, забытая и родная гитара. У Энни — почти что неслышно, глухо, хрипло, с прикрытым ладонью ртом, но плечи дрожали, словно смех был слишком большой для тела. — Расскажи, что ты любишь играть, — сказала Ёнсо, сидя на подоконнике и вертя в руках карандаш. — Чайковского? Шопена? — Равеля, — тихо ответила Энни. — Иногда Сати. — Ты как раз такая. Мягкая, как Равель, и чуть безумная, как Сати. Ты не замечала? — Я не люблю, когда меня описывают другими людьми. — А я не люблю молчание. Понимаешь, какой мы дуэт? И снова — не ответ, а просто взгляд. Но в нём не пустота, а что-то глубокое, как зимнее море: пугающее, красивое, необъятное. Мун ушла вечером — первой, как всегда. Ёнсо осталась. Сидела у рояля, щёлкала клавиши без мелодии. Пальцы, в отличие от Энни, были сильные и уверенные. Но даже она чувствовала: между ними — не просто разность темпераментов. Что-то тонкое, как трещина в стекле. Что-то, что либо разобьёт их вдребезги, либо станет началом настоящей музыки. Ли медленно провела пальцами по крышке инструмента и прошептала: — Что ж ты такая тихая мелодия? Снаружи снова моросил дождь. Ритм был почти таким же, как стук сердца у кого-то, кто только что начал чувствовать — и боится до боли в груди.

Où collent mes 4 pattes

Chut, soudain ces vamps chantent

Qu'une âme sait qu'celle-ci est absente Tous morts, marre de vivre Они начали репетировать через два дня. Не в официальной аудитории, а в маленькой комнате на четвёртом этаже, которую редко бронировали — пианино там было расстроенным, окон почти не было, а стены не держали звук. Энни нравилось это пространство: здесь никто не слышал, как она ошибается. Ёнсо принесла термос с горячим шоколадом и две булочки с корицей — тёплые, ароматные, они пахли чем-то из детства, тем, чего Энни никогда не было, но чего вдруг остро захотелось. В первый раз Мун ела не из голода, а потому что кто-то принёс еду для неё. Просто так. — У меня идея, — сказала Ли, лениво облокотившись на крышку пианино. — Начать с тишины. С паузы. Ты сыграешь одну ноту — как будто открываешь дверь. А потом я войду голосом. Но не песней — шёпотом. Энни долго молчала. Затем медленно, осторожно нажала клавишу «ре». Она звучала чуть фальшиво, но было в этом что-то живое. Ёнсо спокойно прикрыла глаза, внимательно слушая. — Да, — сказала она. — Именно так. Хрупко. Как будто мы оба держим что-то, что вот-вот рассыплется. Они работали, вот так, каждый вечер, почти что в темноте. Чаще говорили не словами, а через звуки: одна играла, другая подбирала голос, не всегда точный, зато пронизанный чем-то настоящим. Музыка у них получалась странная — ни джаз, ни классика, ни баллада. Скорее, диалог двух теней, которые вот-вот нащупают свет. Иногда они спорили. Особенно тогда, когда Энни уходила в себя, не отвечала и не замечала, как смотрит в пол намного дольше, чем нужно. Тогда Ёнсо вскидывала руки, теребила волосы и ходила по комнате взад-вперёд. — Ты как зеркало без отражения, — сказала Ли однажды. — Я смотрю на тебя — и ничего не вижу. Только холод. Я не могу петь в пустоту, Энни. Музыка — это двустороннее движение. — Я стараюсь, — выдохнула Мун. — Но ты не слышишь. — Так скажи мне. — Я не умею словами. — Тогда прикоснись. Повисла тишина. Длинная, острая, как нож. Энни посмотрела на неё — впервые по-настоящему. Глаза Ёнсо были неуверенными. Она не нападала, как делают другие. Она просто просила. Энни сделала шаг вперёд. Маленький. И коснулась руки. Ладонь к ладони. Ничего грандиозного. Никакой вспышки, страстного жеста или признания. Только тепло кожи, сдержанное дыхание и — дрожь. Потому что это был первый раз, когда она сама решилась быть рядом. Не в звуке. Не в тени. А здесь, по-настоящему.

Mais mes envies de vie chiffrent alors j’suis ivre

De pensées d'nuances, de chansons d'sens

Et je ne sais sur quel pied j'danse Donc je pars, non-stop je pars Они сидели на полу, безумно уставшие, разогревали какую-то острую лапшу в стаканах и ели прямо из них, одноразовыми палочками. Снаружи снова шёл дождь, его стук перекликался с тем, что Энни играла сегодня — одинокие прозрачные ноты, как капли на матном стекле. — А если я уйду? — внезапно спросила Мун. — Уйдёшь? Зачем? — Потому что когда я начинаю чувствовать мне хочется убежать. Ёнсо жевала молча. Затем резко поставила стакан с лапшой на подоконник и посмотрела на Энни с долгой, странной нежностью. — Тогда беги. Только знай: я не побегу за тобой. Я просто останусь — здесь. С твоей нотой, которую ты уже сыграла. — Почему? — Потому что она прозвучала. А это — уже любовь. Энни не ответила. Но в ту ночь, лёжа в постели, с закрытыми глазами, она впервые за много лет не слышала привычного шума тревоги в голове. Вместо него звучал голос — тёплый, глубокий, чуть хриплый. Он не пел. Он просто говорил: «Останься». И ей вдруг тоже захотелось.

En retard comme toujours c'est pourquoi

Первые заморозки пришли внезапно. Утро было белым и резким — улицы покрылись тонкой коркой инея, а дыхание превращалось в пар, словно мысли вырывались наружу.  Академия дрожала от сквозняков, в репетиционных залах пахло мокрыми шарфами, горячим горьким кофе и пыльными шторами, впитывающими в себя музыку за многие годы. Энни пришла раньше обычного. На ней был тёмно-синий свитер, немного великоватый, и тёплые носки с узором снежинок, которые она никогда бы не надела на публике. Но сегодня было странно всё равно. Потому что внутри жила странная, пугающая, но тёплая тишина — та самая, что появляется перед чем-то важным. Мун не знала, что это будет, но чувствовала: сегодня что-то изменится. Она разложила ноты. Коснулась клавиш. Закрыла глаза. — Ты стала играть по-другому, — прозвучал голос за спиной. Она не обернулась сразу. Просто продолжила, мягко, словно слова Ёнсо были частью мелодии. — Как? — спросила, не открывая глаз. — Как будто ты больше не прячешься. Ёнсо подошла ближе. Присела рядом на скамью, не касаясь, но достаточно близко, чтобы Энни почувствовала тепло её закрытого колена. — Ты знаешь, что мне нравится в твоей игре? — продолжила Ли. — В ней нет фальши. Даже когда ты молчишь, она говорит, иногда громче самой тебя. Энни опустила руки на колени. Они больше не дрожали. Не сегодня. — А мне нравится твой голос, — сказала она, это было впервые. Признание. Простое, но беззащитное. — Он как… фонарь в тумане. Не яркий, но даёт хоть какое-то направление. Ёнсо улыбнулась. Молча. Но глаза блестели, как у человека, который не ожидал услышать то, что давно надеялся.

Et je continue, de métro en neurones

Les gens frôlent leur contenu

Mais il m'en faudra plus qu'un temps Afin de couper la faim de ces tympans Они сидели на лестнице у черного входа академии. На коленях у каждой — бумажный стакан с имбирным чаем. Ёнсо принесла его из ближайшего кафе, где все знали её четко по имени. — Этот чай похож на тебя, — сказала Ли, отпивая. — Острый, чуть горький, но потом остаётся приятное тепло. Энни смотрела на улицу. Снег начинал сыпаться — первые кристаллы, почти невесомые, кружились в воздухе, таяли на перилах. — Я не умею быть с людьми, — произнесла Мун. — У меня в голове — слишком шумно. А когда кто-то подходит близко, хочется сбежать, потому что тогда они услышат. Всё это. — Я не боюсь шума, — ответила Ёнсо. — Я просто хочу быть рядом. Не для того, чтобы заткнуть его, а чтобы не дать тебе самой утонуть в нём. Тишина снова осела между ними. Но уже не как стена — скорее, как мягкое одеяло, которое укрывает двоих, или первая снежинка на перчатке. Энни повернулась к ней. Медленно. Словно боролась с чем-то внутри себя. На грани слов, между дыханием и музыкой, она наклонилась ближе. На губах осталось всего сантиметр. Полусекунда. Вечность. — Можно? — прошептала Мун. Ёнсо смотрела в глаза. Не двигалась. Но не ответила. Энни отпрянула. Не резко — с сожалением. Не испугом, а пониманием. Она не обиделась. Она знала: иногда молчание — это тоже «да», просто отложенное. Они разошлись, не договорив. Слов было слишком много, и ни одно не подходило. Но ночью, перед тем как лечь спать, Энни включила запись их репетиции. Слушала, как её пальцы играют, а голос Ёнсо врывается в пространство. Шёпотом. Без слов. Лишь дыханием. Под это дыхание она заснула. С ощущением, что почти — это уже больше, чем никогда.

Je n'ai pas peur de la mort mais de l'oubli

C'est bien c'que t'as fait qu'on retient d'toi

Mais surtout pas c'que t'avais En plus j'n'ai pas d'bol Всё началось с незначительного — с пустяка. С ноты, сыгранной не так. С темпа, который одна хотела ускорить, а другая — сохранить. В комнате было жарко и душно от старых батарей, и окно не открывалось. А в голове у каждой из них — было слишком много несказанного. — Ты опять уходишь в себя, — раздражённо сказала Ёнсо, откидывая волосы с лица. — Я пою в пустоту, Энни. Мне нужно знать, что ты здесь. Со мной. Мун не ответила. Только крепко сжала челюсть и продолжила играть. Мелодия вышла холодной, отстранённой. — Вот опять, — выдохнула Ёнсо. — Ты прячешься. Как всегда. — Потому что ты лезешь туда, где тебе не место, — тихо, но резко произнесла Энни. Пальцы соскользнули с клавиш. — Это музыка, а не исповедь. Хватит разбирать меня, как партитуру. — А ты думала, мы просто играем? — в голосе Ли дрогнул металл. — Ты думаешь, что это всё — просто учебный проект? Тогда зачем ты смотришь на меня, как будто я единственный воздух в комнате? Энни вскочила. — Не смотри на меня так. — Как? — Как будто ты знаешь, что я чувствую. — Потому что я знаю, — воскликнула Ёнсо. — Я слышу это, когда ты играешь! Чувствуешь ли ты — это уже неважно. Всё давно звучит в тебе, и оно тянется ко мне. А ты… ты трусишь. Прячешься за клавишами, за тишиной, за правдой. — Да, — отрезала Энни. Голос дрожал, но глаза были твёрдыми. — Я боюсь. Потому что если я впущу тебя — ты тоже уйдёшь. Как и все, а я не переживу ещё одной потери. Повисла глухая, обжигающая тишина. В ней всё медленно рушилось. Ёнсо подошла. Резко, в один шаг. — Я не ухожу, — сказала Ли. — Но ты должна решиться. Энни лишь стояла, склонив голову, словно под грохотом. Руки сжаты в кулаки, губы, кажется, побелели. — Я не знаю, как, — прошептала Мун. — Тогда молчи, — сказала Ёнсо. И поцеловала. Без разрешения. Без подготовки. Просто — шаг вперёд, и всё исчезло: злость, страх, клавиши, холодное пианино, всё, кроме двух тел, двух дыханий, двух разбитых внутренних миров, пытающихся хоть как-то совпасть. Губы были тёплые, чуть солёные от слёз, которые никто так и не заметил. Поцелуй не был аккуратным. Он был, как музыка Сати — странный, неуместный, но трогающий само нервы. Энни не сразу ответила. Но затем — шагнула в него, словно нырнула с обрыва. Обняла за ворот большого свитера. Почувствовала пальцы Ёнсо на своей талии — цепкие, почти дрожащие. Они отстранились, никто не говорил. Воздух стал плотным, как тишина после симфонии. — Ты не обязана быть готова, — сказала Ёнсо, едва слышно. — Я просто… буду здесь. Пока ты не станешь. Энни устало прикрыла глаза. — А если я никогда? — Я всё равно буду здесь. Они сидели на полу. Молча. Рядом. Плечо к плечу. Пальцы едва соприкасались. Энни дышала часто, словно после длинного бега. В груди было пусто и светло, как в зале, где только что прозвучала последняя нота. Она больше не играла в тот вечер. Музыка уже была в ней.

Mais c'est plus fort que moi

Et comme j'n'aime pas l'homme

J'reste hors de moi Toujours ailleurs, j'fais du surplace День начался медленно, словно мир сам не был уверен, стоит ли просыпаться. Свет был рассеянным, мягким, в нём чувствовалась влага — за окном моросил мелкий дождь, почти невидимый. Он стучал по карнизам, перилам и стеклу, создавая фоновую мелодию, успокаивающую и ненавязчивую, как дыхание рядом. Энни проснулась не от звуков, а от тишины. Той самой, которая была после поцелуя. Она не чувствовала паники, только странную, тёплую пустоту, как после долгого плача или выдоха, который держала внутри слишком долго. Мун сидела у себя в комнате — в сером свитере, босиком, с чашкой чая, которую не помнила, как заварила. Волосы небрежно собраны в пучок. Музыка играла с телефона — старая запись Биллы Холидей. Голос, наполненный болью, которую невозможно спрятать, и именно поэтому он был таким честным. Раздался стук в дверь. Тихий. Один раз. Энни знала, кто это. Она не удивилась, когда увидела Ёнсо — с зонтами, с двумя пакетами из булочной и видом человека, который всю ночь не спал, но и не жалуется. — Я принесла всё, что пахнет домом, — сказала она, входя без приглашения. — Хлеб с тыквой, тосты с чесноком и сыром, и что-то сладкое, что выглядит как ошибка повара, но я всё равно взяла. Энни едва ли улыбнулась. — Проходи, — сказала Мун. Они сели на пол, как обычно. Перед ними — две кружки чая и ещё тёплая выпечка. Комната была маленькая, но казалась целым миром, где можно было отдохнуть от всяких ожиданий. Ёнсо смотрела на неё не как вчера. Точнее — так же. Просто теперь Энни могла это выдержать. — Ты в порядке? — спросила Ли тихо, с той осторожной заботой, которую обычно прячут за юмором, но сегодня — нет. — Не знаю, — ответила Энни. — Но ты — здесь. И это что-то новое. Они ели медленно. Булочка с тыквой была мягкой, почти сливочной, сладость не навязчивая, а домашняя. Тост с чесноком — пряный, горячий, от него захотелось поджать ноги, закутаться в плед и не думать ни о чём. У еды был вкус безопасности, словно она сама говорила: «ты можешь быть настоящей». — Я не хочу, чтобы ты была другой, — вдруг сказала Ёнсо. — Не жду от тебя признаний или идеальной влюблённости. Просто не прячься, даже если тебе страшно — говори, или молчи рядом. Только не исчезай. Энни смотрела на неё долго. Внутри всё всё ещё дрожало — как у рояля, у которого подкручены струны, и он никак не может найти свой строй. Но она кивнула. — Я останусь. Эти слова стали важнее даже любого «я тебя люблю». Потому что они были выбором, вопреки страху. Ёнсо села ближе, плечи снова соприкоснулись. Ли протянула руку, коснулась пальцев Энни — несмело, так, как касаются шрама, боясь сделать сильно больно. Энни перевела ладонь вверх, вплела пальцы. Так они и сидели. Без нужды что-то объяснять. С хлебом, чаем и прикосновениями. И впервые за долгое время — ни одна из них не чувствовала себя одинокой.

Mais mes pensées courent et se surpassent

Sur la lune très peu veulent m'y voir

Et j'y retourne souvent Pour qu'eux m'rejoignent

Мерси.