Этому вампиру не нужна моя кровь!?

Хисын был для Сонхуна искушением, сорвавшимся прямиком со страниц старинного готического романа, истерзанных временем. Альфа нутром чувствовал как его магнетизм к человеку кратно возрастал, — с дьявольски притягательным запахом омеги, — «Какая ирония», — с мрачным удовольствием подмечал вампир, всякий раз замирая от дерзости смертного. Волосы, похожие на засохшую кровь, словно алый ореол мятежника, обрамляли лицо цвета слоновой кости с тонкими, утончёнными чертами. В мутно-бордовых омутах глаз плескалась ироничная меланхолия, а этот мертвенный взгляд… «Взгляд человека, испившего чашу жизни до дна, и, судя по всему, вкус у неё был далеко не клубничный». — Размышлял Сонхун, всякий раз, когда кривая усмешка трогала губы Хисына. Аристократически тонкий профиль, линия челюсти, о которой грезил бы любой скульптор античности, и дерзкая полуулыбка, обещающая если не взрыв, то как минимум локальную анархию, сплетались в образ рокового красавца, от которого невозможно отвести взгляд. Сонхун и не пытался. Особенно сейчас, когда Хисына захлестнуло ледяным ливнем прошлого. Похороненное под толщей цинизма и демонстративной аморальности, оно взбесилось, прорвалось наружу, обжигая искрящимися осколками воспоминаний. Да, когда-то он купался в лучах славы, и стадионы взрывались от одного лишь его имени. Но сейчас это лишь призрачное эхо давно ушедшей эпохи, и билет в ту, прежнюю жизнь, был потерян навсегда. И Сонхуну нравилось наблюдать за этой борьбой: между прошлым и настоящим, светом и тьмой, ангелами и демонами, терзающими душу Хисына. Вампир чувствовал, как под маской цинизма и безразличия скрывается целая вселенная невысказанных слов и нереализованных желаний. Это была сложная, запутанная головоломка, разгадывать которую Сонхун был готов вечно. Словно охотник, напавший на след редкой дичи, — азартно, с предвкушением, и с непоколебимой уверенностью в успехе. В конце концов, стоило лишь Хисыну увидеть изящный музыкальный инструмент посреди гостиной, как его привычный мир пошатнулся. Он сделал несколько шагов вперёд. Затем ещё немного, достигнув середины. Но далее ступить уже не смог. Фортепиано, словно якорь, вытащило на поверхность те самые, тщательно погребённые воспоминания, от которых он бежал весь год. По коже пробежала дрожь, а в голове вспыхнули обрывки мелодий, как кадры старой кинопленки. Он ощутил на кончиках пальцев фантомное прикосновение клавиш, услышал призрачный звон аплодисментов, почувствовал покалывание софитов на коже. «Он в самом деле просит меня сыграть? Серьёзно? Это последнее, чего я ожидал от этого кровососущего дьявола. И почему именно сейчас? Что он, чёрт возьми, задумал? И сколько же он успел обо мне выудить всего лишь за один чёртов день?!» — ледяные когти паники впились в горло Хисына, сдавливая его, как удав жертву. Но натянув маску невинности, столь же фальшивую, как улыбка лицемерного святоши, он выдавил: — Кхм… Что? Я, может, когда-то и был айдолом, но будь уверен, все свои навыки я успешно проебал! Бездарность, одним словом! Сонхун приподнял бровь, и в глубине его глаз снова вспыхнул этот дразнящий, демонический огонёк. — Не стоит строить из себя невинную овечку, изрыгающую ругательства, как пьяный сапожник. Ни то, ни другое тебе не к лицу, смертный. Уверен, ты талантлив во всём, к чему прикасаешься. Мне доводилось слышать твою игру и твой очаровательный вокал. — Произнёс вампир, в один миг очутившись позади своей жертвы. К горлу Хисына подступила тошнота. Воспоминания хлынули обжигающим потоком: разрушение, боль, багровое море крови, слёзы, агония криков, и затем оглушительная тишина, похоронившая шум оваций. Он с таким титаническим трудом замуровал всё это в самом дальнем склепе своей души, запечатав его семью печатями. Но что ещё больше выводило его из себя, так это то, что в голосе Сонхуна сквозила не то насмешка, не то… восхищение. — Слышал?.. — болезненно усмехнулся Хисын, стараясь сохранить тон ровным, — Но я не пел уже целую вечность! Ну, ладно, год точно… Ну, хорошо, может, сегодня в ванной что-то там намурлыкал. Но как ты мог слышать? Ты что, под дверью караулил? Или у тебя теперь появилась привычка подглядывать за мной в душе? Хисын обернулся, чуть подался вперёд, сокращая и без того минимальное расстояние между ними. Уловил едва заметный запах сандала, исходящий от Сонхуна, — успокаивающий и дьявольски соблазнительный одновременно. — А что, если и так? — Промурлыкал вампир, не отводя взгляда. В его глазах плясали черти, а губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Тебя это так смущает, Хисын? Или, может, тешит твоё самолюбие? Сонхун забавлялся с ним, упиваясь смятением, что отражалось в каждой черте лица Хисына. И тот болезненно осознавал это: «Льстит? Как же! Этот беспечный глупец, кажется, совсем не понимает, каково это — быть айдолом, жить под прицелом одержимых взглядов… И пусть теперь меня преследует разве что ненаглядный вампир, гнетущее чувство незащищенности никуда не делось! Оно лишь приобрело новый, пугающе-интимный оттенок.» — Перестань нести чушь, — проворчал Хисын, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более небрежно. — Не собираюсь я играть! Не в том настроении, знаешь-ли. Сонхун в ответ прильнул ближе, кончик его носа соприкоснулся с носом Хисына, будто они вот-вот собираются поцеловаться, но тот даже не пошатнулся. — Тогда мне придется заставить тебя силой… — прошептал вампир, и в его улыбке, зловещей и манящей, отразилось мрачное торжество. — Вот так. Вампир отступил на шаг и движением, достойным лучшего иллюзиониста, извлёк из глубин своих узких чёрных джинс украденное сокровище — телефон Хисына, дразняще покрутив его перед самым лицом пленника. — Хочешь вернуть эту занимательную вещицу?.. — Что… Откуда он у тебя?! Отдай немедленно! Хисын дёрнулся, словно от укуса ядовитой змеи. Ярость и отчаяние боролись в его груди, подталкивая к безрассудному рывку, к попытке вырвать свой телефон из когтей этого ночного демона. Но стоило ему сделать шаг, как Сонхун отпрыгнул назад, словно играющий котёнок, дразнящий свою добычу. — Не так быстро, Хисын, мой драгоценный. Впредь… Тебе стоит быть более осмотрительным, когда бежишь от вампира сломя голову. Но прежде мелодия, услаждающая слух, и лишь потом — эта заветная диковинка. Или, быть может, тебе больше по вкусу пляска теней твоих грязных секретов на всеобщем обозрении? У меня есть несколько обожательниц твоего таланта, готовых осыпать меня золотом за возможность прикоснуться к тайнам, что ты так тщательно скрываешь в этом маленьком прямоугольнике. Уверяю тебя, в тёмных закоулках этой блестяшки найдётся немало пикантных откровений, способных повергнуть их в трепетный экстаз. Если, конечно, они сумеют сохранить дыхание от восторга… Хисын замер, чувствуя, как по щекам предательски разливается краска — то ли от злости, то ли от стыда. В его телефоне хранились не просто компрометирующие фото (как посчитал Сонхун, картины), или безумные записки об апокалипсисе. Там… там была переписка. С одним человеком, чьё имя отзывалось в груди острой болью. С тем, кого он по-дружески любил до безумия. С тем, кого год назад забрала проклятая сценическая балка вместе с остальными участниками группы, рухнувшая во время нашествия Колоссов. С тем, кто был пугающе похож на этого вампира. С Сонхуном, чьё отсутствие зияло пустотой в его душе. Хисын похолодел. В голове словно ударил колокол, оглушая и парализуя. Он вдруг осознал, что ставки взлетели до небес. Речь шла не просто о его репутации, о прошлом, которое он так старательно пытался забыть. Речь шла о… нём. О той части его души, которую он никому не показывал. О той, что до сих пор кровоточила от потери. Он лишь дважды судорожно вздохнул, будто пытаясь вдохнуть в себя остатки мужества, обращая взор к потолку, словно моля о прощении. Но в следующее мгновение, когда голова его склонилась вниз, на губах расцвела широкая, мрачная улыбка, в которой плясали тени безумия. — Знаешь… Я действительно хочу вернуть свой телефон. Но далеко не потому, что там мои интимки, и не из-за страха перед всеобщим позором. Мне плевать. Пусть мои фанатки оплакивают свою утраченную невинность, хотя, уверен, каждая из них стала для тебя ничего не значащим кормом. Мне плевать. Пусть все те, кто ещё выжил в этом проклятом мире, узнают, пусть захлебнутся в сплетнях и осуждениях. Мне плевать. Но… — Хисын резко вскинул голову, и во взгляде его полыхнула сталь, закалённая в пламени боли. — Я всегда возвращаю то, что по праву принадлежит мне. Даже если оно мне больше не нужно. Это — моя суть. И ты познаешь её вкус. Стиснув зубы до скрипа, Хисын обречённо двинулся к фортепиано, не проронив более ни слова. Чёрные и белые клавиши манили своей элегантной простотой и одновременно пугали ледяным холодом. Пальцы дрожали от закипающей ненависти, отказываясь повиноваться воле разума. Вампир воспарил в воздухе с ленцой, словно ложась на невидимую перину. И не скрывая торжества в чёрном отблеске зрачков, с особым наслаждением наблюдал за чужими мучениями. «Неужели этот мальчишка так бесславно угодил в мои сети?» — проскользнула ядовитая мысль, и, оттолкнувшись от незримой опоры, он бесшумной тенью подкрался за спину юноши. Хисын замер, словно перед исповедью, и, задержав дыхание, коснулся клавиш, как прокаженный — святыни. Инструмент отозвался фальшивой нотой, пронзительным стоном раненого зверя. В голове зароились осколки мелодий, призрачные обрывки аккордов, эхо песен, спетых в другой, счастливой жизни. Пальцы помнили, но душа отказывалась петь, скованная болью. Он закрыл глаза, пытаясь ухватить ускользающую нить вдохновения, но провалился в бездонную пропасть воспоминаний, где яркий свет софитов сливался с багровым отсветом крови, а оглушительные овации толпы тонули в предсмертном крике товарищей.

[Год назад.]

Это был самый долгожданный концерт. Фанаты «Enhypen» трепетали в предвкушении. Стадион ревел, воздух искрился восторгом, наэлектризованный ожиданием чуда. Они готовились месяцами, оттачивая каждое движение, каждую ноту, мечтая подарить своим поклонникам незабываемый фейерверк эмоций. Но судьба, жестокая и неумолимая, сыграла злую шутку. Во время исполнения финальной песни, в апогее энергии и страсти, разразилась трагедия. Конструкция, поддерживающая декорации, рухнула под тяжестью Колоссов. Из разверзшихся пространственных разломов хлынули чудовища, сея хаос и смерть, беспощадно попирая человеческие жизни. И вместе с ними явились вампиры, словно порождения ночного кошмара. Земля содрогнулась в предсмертной агонии, и огромная балка обрушилась прямо на сцену, погребая под обломками музыкантов и танцоров. Праздник в одно мгновение превратился в кромешный ад, музыка затихла, уступив место панике и животному ужасу. Хисын был одним из тех, кто выжил. Но эта победа досталась ему дорогой ценой. Он потерял своих друзей, своих товарищей по группе, свою мечту. Он видел, как их жизни обрываются прямо у него на глазах, чувствовал вкус крови на губах, слышал их последние слова, полные боли и отчаяния. Его душа была изранена, а сердце разбито на миллион осколков. После той страшной ночи он пытался вернуться к подобию нормальной жизни, но прошлое преследовало его, как зловещая тень. Выжившие звали его в бункер, предлагая защиту и кров в обмен на красоту и музыку. Но он не хотел. Не хотел больше жить. Он не мог петь, не мог играть, не мог даже слышать музыку, не вспоминая тот роковой день. Он замкнулся в себе, воздвиг вокруг себя неприступную стену цинизма и показной аморальности, пытаясь заглушить невыносимую боль. Но ничто не помогало. Воспоминания оставались такими же яркими и болезненными, словно всё произошло вчера. И вот, теперь, этот проклятый вампир пробудил их вновь, одним лишь видом этого чёртового инструмента. — «Пусть будет так. Я сыграю по твоим правилам, но ты заплатишь за это сполна.» — Лишь пронеслось в его мыслях. И тогда он начал играть. Сначала неуверенно, запинаясь, словно разучившийся ходить калека. Но постепенно музыка захватила его, увлекла за собой в пучину страстей. Это была не просто мелодия, это была исповедь. Исповедь падшего ангела, изгнанного из рая и обречённого вечно скитаться в поисках ответа на вопрос: «Почему все, кто мне дорог умерли, а я всё ещё жив?» Глаза обожгло солёной пеленой. Хисын отчаянно отгонял навязчивые картины прошлого: репетиции, пропитанные искрами общей мечты со всеми ребятами, море обожающих глаз фанатов, искренне влюблённых в каждый их выдох на сцене, и, самое мучительное, его друг — Сонхун, щедрый на дружеские объятия в награду за безупречное исполнение. Он играл для него. Только для него, а не для этого проклятого двойника, этого вампира, что до последней родинки был на него похож! Хисын нахмурился, словно силясь удержать рвущуюся наружу волну: то ли слёзы, то ли ярость, то ли безумный вихрь чувств. До боли прикусил губу, будто вкусил горечь разочарования, настоянную на кислоте собственной желчи. И тогда из его горла вырвался беззвучный стон, сорвавшийся в импровизацию израненной души. Он запел, изливая боль: «Я смотрю на тебя? Нет, лишь солёные брызги пеленой застилают глаза. Отчего так схожи, словно братья-близнецы, луна и солнце, свет и тьма? И голос, и лик, и за малым, черты Проступают в чужом вздохе, будто бледный бездушный осколок. И жесты, и запах. Это правда не ты? Как будто из зеркала вылез покойник! Но все как один — идентичны, С какой стороны не посмотри. Я держусь, что есть сил, Пытаясь осознать — Это не ты, это не ты, это не ты…» Музыка оборвалась, словно шёлковая нить, перетёртая острым краем лезвия, оставив в сердце лишь рваную рану тишины. Хисын обрушился на клавиши, как сломанная марионетка, чьи нити оборвались в руках безжалостного кукловода. Слёзы лились, словно летний ливень, смывая последние остатки гордости и самообладания, обнажая лишь зияющую пропасть отчаяния. — Красиво… как агония бабочки, — прошелестел голос за спиной, утратив привычный язвительный тон, словно тронутый печальной красотой руин. — Не зря Вдовствующая Дама, эта белая ворона, так распиналась о твоём таланте, словно о жемчужине в груде пепла. Хисын молчал, не в силах поднять головы. Красота? Дама? Лишь эхо далёких слов, потерявших смысл. Музыка стала порталом, через который хлынули все его страхи, все призраки прошлого, вырвав с корнем душу, оставив лишь безжизненную оболочку, пустую, как старый храм, покинутый богами. Вдруг, словно легчайшее дуновение ветра, он ощутил прикосновение к волосам. Сонхун, словно убаюкивая несмышлёныша, нежно перебирал алые пряди. — «А?.. Что ты…» — Хисына пробила дрожь, но отстраниться он не смог, не хватало сил. — Зачем? — лишь прошептал он, ресницы трепетали, роняя предательские слёзы. — Зачем заставил играть? Сонхун медлительно отстранился, а затем резко отдёрнул свою руку словно от горячего клинка, будто осёкшись. Однако во взгляде его не было сомнений, ни усмешки. Лишь привычная отстранённость, словно он надел непроницаемую маску. С тихим щелчком опустилась крышка фортепиано, и Сонхун невесомо облакотился на него, словно тёмный дух, воцарившийся над поверженным храмом. — Просто так, — прозвучал его тихий, почти небрежный ответ, — Ради забавы, разве нет? Чтобы ещё больше скрасить нашу незабываемую ночь. Разве не этого просили твои глаза несколько часов назад? Хисын ощутил, как внутри всё закипает от этого ледяного спокойствия Сонхуна. Ради забавы? «В самом деле… Несколько часов назад, я наивно полагал, что влюбить в себя вампира было хорошей идеей… Как же это… Глупо и мерзко.» — Ярость плескалась в груди, готовая вырваться наружу. Он сжал кулаки, стараясь удержать себя от глупого поступка. Но что делать? Ударить Сонхуна? Это ничего не изменит, только покажет его слабость. — Веселишься, значит, — процедил Хисын сквозь зубы, стараясь сохранить подобие спокойствия. Сонхун в ответ лишь улыбнулся краешком губ, застыв на фортепиано, словно каменное изваяние, но учтиво промолчал, будто ожидая неминуемой развязки. Тишина звенела в ушах, разрываемая лишь ленивым дыханием вампира и напряжённым вздохом человека. Ярость, что клокотала в Хисыне, словно огонь в камине, медленно угасала, оставляя после себя лишь выжженную, всепоглощающую пустоту. Ему стало плевать, с высокой колокольни плевать, на этих кровососущих пиявок, на этот вычурный особняк, на эту идиотскую причину, из-за которой этот вампир всё ещё топтал землю, хотя ключ к его погибели лежал у Хисына в голове… Плевать, что Сонхун — бледная тень утраченного друга. Какая к чертям разница? Единственное, что жгло сейчас, как раскаленное клеймо, — желание, чтобы этот проклятый день, наконец, закончился. Он сделал шаг к Сонхуну, развернулся к нему спиной, предательски обнажая шею, словно агнец, идущий на заклание. Рука, не дрогнув, потянулась вперёд. И не удостоив вампира даже мимолетным взглядом, Хисын произнёс: — Верни телефон. Испей меня до дна. А потом… просто отпусти меня. Сонхун хранил молчание, взгляд его, словно зачарованный, блуждал по изящному изгибу шеи, по линии спины, ниспадая к округлостям ягодиц. Казалось, кровь этого смертного была последним, что занимало его вампирское естество. Хисын уже почти уверился, что вампир либо оглох, либо просто пренебрёг его жалкой попыткой сдаться, как вдруг ощутил прикосновение ледяных пальцев, скользнувших по ладони. Вздрогнул, словно хлестнула молния, но не отдёрнул руки, скованный странной волей. Сонхун, бесшумно, словно тень, вложил ему в ладонь телефон: — Бери, — прошелестел его тихий голос. — И уходи. В конце концов, я позвал тебя на ужин, не планируя ужинать сам. Хисын готов был поклясться, что ослышался. Вот так просто? Никаких клыков, никакой вампирской истерики, ни капли той изощрённой пытки, от которой обычно волосы встают дыбом и хочется бежать куда глаза глядят? Он медленно обернулся, глядя на Сонхуна, как на галлюцинацию, слишком абсурдную, чтобы быть правдой. Теперь вампир стоял у окна, залитый лунным светом, словно ледяная статуя, хранящая тысячелетнюю тайну вселенской скуки. Луна, эта безжалостная дива, выставляла напоказ всю ту бездну, что пряталась за этим вечно юным фасадом. — Чего? — вдруг усмехнулся Хисын. — Чтобы ты потом, когда я буду на полпути к свободе, вспомнил, что ты кровопийца со стажем? Не дождёшься! Словно пантера, Хисын метнулся к Сонхуну, в один прыжок преодолев разделявшее их расстояние. Вцепившись в его шелковистые волосы, рывком притянул к своим ключицам. — Либо пьёшь, либо я тебе башку сверну, понял? — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Сонхун вздрогнул, словно от удара молнии. Такой дерзости, похоже, его аристократическая кровь не ожидала. Не сопротивлялся, но и к шее не прильнул. Застыл, как мраморный Аполлон, которого силой заставили участвовать в реалити-шоу. Хисыну казалось, что его сердце решило устроить сольный концерт прямо внутри его черепной коробки. Ледяное дыхание вампира — арктический холод, пропитанный вечностью — жгло кожу, словно иглами. Но… Страх отступил, сменившись странным, почти болезненным предвкушением. Как первый глоток крепкого виски — обжигающий, а затем растекающийся теплом по самым дальним уголкам души. — Пей, — повторил Хисын, и в голосе его плескалась сталь. — В третий раз повторять не стану. Вампир словно восстал из глубин забытья, его взгляд затуманен похотью и голодом. Пальцы, обхватившие плечи Хисына, были холодны, но хватка таила в себе не угрозу, а обещание. Сонхун подался вперёд, двигаясь с грацией хищника, играющего с добычей, и коснулся губами шеи. Прикосновение было обманчиво нежным, словно крыло бабочки, дразнящее кожу перед бурей. Хисын зажмурился, в предвкушении боли, но вместо этого, ощутил лишь это странное, пугающее своей деликатностью прикосновение. — Ли Хисын… — прошептал Сонхун, его голос звучал совсем близко, — Я чувствую. Тебе грустно, паршиво и сейчас больше всего на свете ты хочешь забыться. И от этого, вкус твоей крови будет ещё более мерзким, чем вчера. Но… Так уж и быть, сегодня я подыграю тебе. Он отстранился на мгновение, чтобы насладиться моментом, предвкушением власти над этим податливым телом. Затем, резким, почти жестоким движением, Сонхун пронзил зубами нежную плоть. Алая волна хлынула, обжигая его язык, стекая по коже Хисына, словно греховное крещение. Хисын вздрогнул, из горла вырвался приглушенный стон, но он не отшатнулся. Напротив, он подался навстречу, ища в этой болезненной близости извращённое утешение. Боль растворялась в волне накатывающего жара. Он чувствовал, как Сонхун пьёт, как кровь, а вместе с ней и горечь, покидает его тело. Это было мучительно и сладостно, словно умирать в объятиях демона, готового даровать вечность ценой души. Каждый глоток отзывался дрожью внизу живота, пробуждая запретные желания, погребённые под слоем боли и отчаяния. Хисын чувствовал, как тёмная энергия Сонхуна проникает в него, опутывая сознание, лишая воли, но он лишь сдавался, позволяя вампиру поглотить себя целиком, без остатка. Но вдруг, словно опомнившись, Сонхун отстранился, позволяя Хисыну опереться на свое сильное плечо. В уголках его губ играли капельки алой крови, словно рубины, украшающие статую бога. Его взгляд был долгим, изучающим, словно он пытался заглянуть в самые потаённые уголки души Хисына, прочесть в ней ответы на мучившие его вопросы. — Ты… закончил? — прошелестел Хисын, и голос его был подобен хриплому шепоту ветра, заплутавшего в ветвях ночного леса. В измождённом лице промелькнула тень слабой, ироничной усмешки. — Теперь… Добби свободен? В уголках губ Сонхуна заиграла уклончивая улыбка, словно лунный блик на поверхности тёмного омута. — Ты всё ещё способен язвить? Поразительно, — в голосе его проскользнуло нечто, похожее на изумлённое восхищение, словно он открывал нечто новое в давно изученном артефакте. «Снова… Снова он говорит таким голосом, будто я ему нравлюсь… Как глупо. Зачем он это делает? Чего этим хочет добиться?» — эта мысль пронзила сознание Хисына подобно вспышке молнии. Но в следующее мгновение Сонхун, словно неудержимый вихрь, подхватил его на руки, небрежно, будто держал в руках невесомое перо. Хисын издал сдавленный вздох удивления. — А? Куда? — Туда, где тебе будет лучше, — ответил Сонхун. И в этой фразе, впервые, отчётливо прозвучала… забота? Или это всего лишь искусная игра теней, призванная скрыть его истинные намерения? — В моё ложе. Удивлённо вскинув бровь, Хисын подумал: «В его ложе? Ха… Кто бы сомневался». Это было ожидаемо, но отчего-то манило. Сейчас, когда тело обмякло в сладкой истоме, а разум окутывал густой туман, сопротивляться не было ни сил, ни желания. Он просто прикрыл глаза, позволяя Сонхуну нести себя, словно бесценный трофей, сокровище, которое тот, наконец, заполучил. Хисын знал, что впереди его ждет ночь, полная страсти и боли, но в глубине души он надеялся, что вампир просто оставит его в покое. Вскоре они оказались в просторной спальне, освещённой лишь мерцанием свечей. Сонхун осторожно опустил Хисына на мягкую шёлковую простынь. Постель пахла чем-то терпким и манящим — смесью ладана и сирени. Хисын сглотнул, стараясь не показывать своего волнения. Вампир навис над ним, словно ночная тень, затмив собой остатки света. В глазах его плясало нечестивое пламя, расшифровать которое не представлялось возможным. Сонхун медленно коснулся пальцем свежего укуса на шее Хисына, отчего по телу последнего пробежала дрожь. — Спи, — прошептал Сонхун, и в голосе его прозвучала непривычная мягкость. — Тебе нужен отдых. — Слизав кровь с кончиков пальцев, он томно проговорил, словно жаждал большего: — А я… я подожду до тех пор, пока ты не уснёшь. «…Это что? Реальность? Он правда позволит мне просто так уснуть?» — Пронеслось в голове Хисына, но он не нашёл в себе сил ни спорить, ни даже ответить. Усталость сковала его, словно цепями. Он закрыл глаза и провалился будто в бездонную пропасть. Но даже сквозь плотную завесу грёз, Хисын ощущал на себе пристальный взгляд. Холодный, неутолимо голодный, почти похотливый взгляд. Сознание ускользало, но тело оставалось чутким, ощущая каждый дюйм шёлка, каждую тень, скользившую по лицу. Он чувствовал присутствие Сонхуна, его невидимую ауру, вибрирующую в воздухе, словно натянутая струна. И пусть разум отчаянно пытался уснуть, инстинкты кричали — опасность близка. И тогда будто в замедленном танце нереальности Сонхун склонился, отбрасывая тень, словно сам мрак решил навестить его. Прикосновение губ к виску — не укус, а лишь дыхание мотылька, почти призрачное. Сердце, испуганно замершее, вдруг взбесилось в груди. Этого Хисын не предвидел. Зачем? Что скрывалось за этой внезапной нежностью? Сейчас, обессиленный, он даже не заметил бы грубого вторжения, если бы в планы вампира входило изнасилование. «Почему я это сделал?...» — даже Сонхун не знал ответа, и этот вопрос терзал его словно заноза. Руки, будто повинуясь чужой воле, тянулись к встревоженному лицу напротив, к нахмуренному лбу Хисына, словно пытаясь разгладить морщинки беспокойства, стереть саму тень страха. Хисын невольно сглотнул, но притворяться спящим не перестал. Ему бы возмутиться, да что толку? Бессмысленно. Если вампиру что-то взбредёт в его тёмную, извращённую душу, он непременно это получит. Неожиданно для себя, Хисын ощутил тёплое прикосновение к щеке. Лёгкое, почти невесомое, словно Сонхун боялся разбудить его, потревожить хрупкий сон. Его пальцы, обычно такие холодные и острые, сейчас казались мягкими и успокаивающими. Они скользили по коже, задерживаясь на скулах, очерчивая контур губ. Хисын затаил дыхание, стараясь не выдать себя, не разрушить эту странную, нежную и пугающую одновременно сцену. Вампир медленно наклонился, и Хисын зажмурился ещё сильнее. Лёгкое касание губ — мимолётный поцелуй, словно дыхание ветра. А затем — лукавая улыбка, тронувшая жестокие черты. — Если ты... продолжишь эту жалкую пьесу, я сброшу маску и сорву с тебя все покровы притворства здесь и сейчас… Говоря на твоём языке: я трахну тебя, Хисын. Жёстко и мучительно. — голос Сонхуна, опустившийся на октаву, обрушился, глухой и зловещий, словно шёпот демона из Бездны. — Не испытывай предел моего терпения, ибо он тоньше льда на озере в лютую зиму. Так что засыпай… по-настоящему. Сонхун легонько стукнул Хисына по лбу, издав лёгкий смешок. И в этой кривой усмешке мелькнула тень, похожая на отражение луны в грязной луже — жалость, смешанная с презрением. Покинув ложе, он наблюдал, как Хисын съёжился под одеялом, превратившись в жалкий комок, словно выброшенный на берег котёнок после того, как разорвал пакет своими когтями. «Я знаю… Я сам выудил эту боль из глубин твоей души, словно жемчужину, запятнанную кровью, но не ожидал, что она отравит и меня. Каждое твоё воспоминание теперь клеймо на моей плоти, раскалённое добела. Стоило лишь испить капли твоей крови, когда ты был особенно уязвим, сломлен грузом прошлого, и эта проклятая «Истинность» дала о себе знать… Но… Я должен быть честен с самим собой. Пока что ты мне безразличен. Я не обязан понимать твои страдания. Но я не хочу больше видеть тебя таким хрупким. Отдохни. А завтра — улыбайся. Улыбайся так, словно ничего не произошло, Хисын… Тебе, величайшему лицемеру, это под силу.» Сонхун бесшумно, как тень, скользнул за дверь, оставив её приоткрытой — словно приглашение к побегу, шанс на спасение. «…И если ты захочешь сбежать — это твой единственный шанс. Я дарую его тебе. Беги, и я, всластью данной мне, клянусь как император, что не последую за тобой. Но... если ты всё же останешься, то… пеняй на себя.» Сонхун не произнёс ни слова вслух, но был уверен: этот безмолвный посыл, пропитанный тьмой и надеждой, достигнет сердца Хисына и будет услышанным. Однако, всё, что услышал Хисын, так это удаляющиеся шаги. Хисын распахнул глаза. И долго, мучительно долго смотрел на зияющую чернотой дверь. Дыхание постепенно выровнялось, словно буря в груди, наконец, улеглась, оставив после себя лишь едва заметную рябь беспокойства. Открытая дверь — чёрная пасть, сияющая призрачным светом ламп в коридоре, манившая к свободе, к забвению. Но что там, за этим порогом, за стенами особняка? Пустота? Ледяное одиночество? Вечный страх, крадущийся по пятам? Та убогая квартирка, забытая богом и электричеством? Те дневные кошмары, где каждый шаг — борьба за выживание? Бесконечные ночные стычки с вампирами, лишь бы зарядить чёртов телефон в торговом центре? И этот постоянный, грызущий изнутри голод, терзающий день за днём? «Сбежать?...» Казалось бы, выбор был очевиден.