When I see YOU

Сынмин жил в квартире, которую никто бы не назвал уютной, но она всё же была его убежищем — местом, где стены не осуждают, а тишина не требует разговора. Серые обои с выцветшими узорами, облупившаяся краска на подоконнике, узкая кровать с серым одеялом, покрытым шерстью его собак — всё это создавало атмосферу незавершённости, как будто жизнь в этом пространстве была временной, как будто он сам не был уверен, достоин ли чего-то большего. На полке в углу пылились книги по психологии, некоторые раскрытые, некоторые с заложенными в середину чеками и бумажками, как будто он пытался найти в них ключ к самому себе, но в итоге забрасывал их — слишком сложно, слишком больно, слишком много правды. Почти каждый вечер он возвращался в эту тишину после работы в книжном магазине, брал чашку дешёвого чая, садился на подоконник и смотрел, как медленно гаснут фонари на улице, погружая мир в кромешную пустоту. Пока другие жили, строили планы, смеялись, любили — он просто существовал, как будто с каждой неделей растворяясь в собственном бессилии, будто тень самого себя, застывшая между «вчера» и «никогда». Сынмин болел, и не телом — душой. У него было пограничное расстройство личности, диагноз, который поставил один врач-психолог, но в котором он сам видел странное и пугающее отражение. Его мысли были как шторм — то болезненно обострённые, то пустые до звона в голове; чувства — как оголённые провода, готовые ударить током при малейшем прикосновении. Он не знал, кто он такой. Не знал, почему на ровном месте вдруг накатывает чувство, будто все его бросили, хотя рядом даже никого нет. Он не знал, почему добрые слова вызывают в нём злость, а забота — желание сбежать. Он не знал, почему ему так страшно быть одному, но ещё страшнее быть с кем-то. Он не верил людям. Считал их худшим, что есть в мире: лицемерными, жестокими, непредсказуемыми. Ему легче было общаться с собаками — их он понимал. Их любовь была простой. Без фальши. Без условий. Две его собаки — длинношерстная, белая лабрадорка по имени Ханни и пушистый, рыжий шпиц Роки — были теми, кто держал его в этом мире. Они не спрашивали, почему он не выходит из дома. Они не осуждали, когда он ночью плакал в ванной, прижавшись лбом к холодной плитке. Они просто ложились рядом и дышали с ним в унисон. После одной особенно тяжёлой недели, когда бессонные ночи сменялись тревожными утрами, а в груди будто гнездилось что-то острое, Сынмин открыл коробочку фенелзина и увидел, что заканчиваются таблетки. Ему нужно было выйти. Проклятая осень, с её промозглой сыростью, ржавыми листьями и ветром, лезущим под воротник, только усиливала внутреннюю безысходность. Он надел тёмную толстовку с капюшоном, натянул чёрную маску, засунул наушники в уши, но даже музыка не спасала — каждая песня звучала как прощание. Улица встречала его равнодушно. Прохожие спешили мимо, каждый со своим лицом, своими проблемами, своими громкими голосами. Он ненавидел быть среди них. Каждое взаимодействие — как плевок в лицо. Каждое слово — как заноза в горле. Он быстро дошёл до аптеки, ту самой, где работал вежливый старик, который знал его лицо, не задавал вопросов и просто отпускал с таблетками. Сынмин молча собрал нужные упаковки с полок: антидепрессанты, пару упаковок витаминов, таблетки от простуды, потому что тело тоже начинало сдавать под грузом усталости. Он не хотел говорить ни слова. Просто прийти, купить, уйти — сценарий, повторявшийся сотни раз. Но когда он подошёл к кассе, всё пошло не по плану. На повороте, почти у самой стойки, в него врезался парень. Сынмин не сразу понял, что происходит: из рук вылетели коробки, что-то звякнуло, посыпалось на пол. Он поднял голову — и внутри что-то болезненно дёрнулось. Перед ним стоял кто-то новый. Не тот старик. Парень, в белом халате, с бейджиком. Высокий, стройный, с ясными тёмными глазами, в которых светилось странное тепло. Слишком широкая, слишком искренняя улыбка, от которой Сынмину стало неуютно. — О, чёрт... простите! — быстро проговорил незнакомец и резко наклонился, чтобы собрать таблетки. Он извинился ещё раз, уже кланяясь почти под прямым углом. — Я такой неуклюжий. Простите, пожалуйста. Я только первый день, — он поднял на Сынмина глаза и добавил, будто извиняясь за своё существование, — Ян Чонин. Сынмин прищурился. Парень вёл себя слишком вежливо. Слишком живо. Слишком... по-человечески. Сынмин молча взял свои упаковки, даже не поблагодарив, и положил их на стойку. Всё было нормально — до того момента, пока Чонин, сканируя товары, не остановился на антидепрессантах. — У вас есть рецепт? — спросил он, с той самой тональностью, которую Сынмин терпеть не мог: вежливой, профессиональной, но как будто отчуждённой. Сынмин сжал зубы. Конечно, у него был рецепт, но он его не взял. Потому что не привык, потому что прошлый фармацевт просто знал его. Он отреагировал сдержанно, голос стал ровным, почти механическим. — Я всегда беру здесь. Прежний сотрудник знал меня. Рецепт в базе. Если не хотите пробивать — я пойду. Он смотрел прямо в глаза парню, стараясь казаться холодным и отстранённым, но внутри уже колотилось сердце. Словно кто-то вот-вот нажмёт на кнопку тревоги. Чонин, к удивлению Сынмина, не стал спорить. Он просто кивнул, проверил что-то в системе и пробил препарат. — Всё в порядке. Простите за неудобство, — мягко сказал он. Сынмин расплатился, не ответив ни слова, и уже повернулся, чтобы уйти, когда услышал, как этот парень, будто ни с того ни с сего, сказал тихо, почти себе под нос: — У вас красивые глаза… как у щенка. Только очень грустные. Сынмин замер на полшага. «Что за бред?» — подумал он, даже не оборачиваясь. Внутри всё кипело: раздражение, тревога, удивление. Глупый, дурацкий, совершенно незнакомый парень — что он себе позволяет? Но почему сердце не хотело успокаиваться? Почему эта глупая фраза так зацепила? Почему его голос всё ещё звучал в голове? Сынмин вышел из аптеки, как из ледяной воды — с замирающим сердцем, с липким комом раздражения под рёбрами, с ноющей тяжестью в солнечном сплетении, словно каждый его шаг сквозь вечерний воздух давался с усилием, будто он шёл не по асфальту, а по вязкой глине, утягивающей вниз. Он сжал пальцы в кармане толстовки, стиснул зубы, будто хотел выбросить из головы звук чужого голоса, его тембр, его интонации, его глупую фразу про "щенячьи глаза", которая до сих пор звенела в ушах, как эхо, от которого не убежать. Незнакомец. Слишком добрый. Слишком яркий. Слишком живой. Такие, как он, всегда были самыми опасными. Именно они ломали стены, проникали под кожу, открывали раны, а потом… уходили. Сынмин включил музыку громче, громче, ещё громче — так, чтобы заглушить мысли. В наушниках зазвучали глухие, тягучие аккорды, басы вибрацией отразились в груди, будто пытаясь раздавить тревогу. Он шёл быстро, почти бегом, опуская взгляд, избегая встреч с глазами прохожих, будто каждый взгляд мог обжечь. Ветер бил в лицо, нос холодел, в горле першило, но он не замечал. Всё внутри было шумным, тревожным, наполненным гудением, как в туннеле перед крушением. Он добрался до дома, с трудом вытащил ключи из кармана, почти выронил их, но не стал ругаться — у него уже не было сил даже на злость. Только внутренняя усталость, вязкая, как сироп, облепляющая кожу. Дверь с привычным скрипом открылась, и он почти с облегчением вошёл внутрь, будто прошёл через враждебный мир обратно в свою маленькую крепость одиночества. Поставив пакет с таблетками на стол в кухне, он медленно вытащил из него упаковку фенелзина. Пальцы дрожали не от страха — от напряжения, от злости, от чувства, которое не имело имени, но которое каждый день мешало ему жить. Он открыл пузырёк, закинул три таблетки, запил водой прямо из-под крана, не морщась. Никакого вкуса, никакого ощущения. Как и вся жизнь — пресная, тусклая, монотонная. Он дошёл до комнаты, скинул с себя толстовку, бросил наушники на пол, не заботясь о них. Завалившись на кровать, он ощущал, как всё внутри ноет, как будто кто-то вырезал его душу, оставив только оболочку. Он лёг на спину, раскинув руки, уставившись в потолок, где была маленькая трещина, которую он заметил ещё весной. С тех пор она чуть выросла. Как и он. Но не вверх — внутрь. В тьму. Не прошло и минуты, как в комнату залетели Ханни и Роки. Они будто чувствовали, что их человек снова тонет. Ханни прыгнула на кровать, уткнулась мордой ему в шею, тяжело дыша, как будто тоже пыталась его спасти. Роки юркнул под одеяло, устроившись у него сбоку, его пушистый хвост дёргался от волнения. Сынмин обнял их обеих руками, спрятался между тёплыми телами, вдохнул запах пса — смесь шерсти, старой пелёнки и чего-то родного. Он гладил их по спине, чувствовал, как шерсть струится под пальцами, как дыхание их синхронизируется с его. И только тогда — только рядом с ними — он смог вздохнуть нормально. — Ужасно, — прошептал он, обращаясь к пустоте. — Этот парень… Он провёл рукой по морде Ханни, она лизнула его запястье и тихо заскулила. — Он уронил мои таблетки. Кто вообще так ходит? На что он смотрел? Я же стоял прямо перед ним! Он говорил, не ожидая ответа. Собаки были его исповедальней, его слушателями, его единственными друзьями. — И ещё эта дурацкая улыбка… Как будто я — проект, которого он может спасти. Как будто он понял что-то во мне. Он усмехнулся, но в этом смехе не было ни капли веселья. — Щенячьи глаза… Ты слышала, Ханни? Он сказал, что у меня щенячьи глаза. Он повернул голову, уткнулся в её лоб, его голос дрожал. — Я не щенок. Я… Я злой. Я отталкиваю людей. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня таким. Я… я не хочу, чтобы он возвращался в мою голову. Роки толкнул его носом под рёбра, и Сынмин машинально засмеялся сквозь зубы, криво, нервно. Он лежал, прижавшись к ним, чувствуя, как всё внутри постепенно утихает — как пыль после бури. Но в самой глубине — где-то там, где он не признавался даже себе — голос незнакомца всё ещё звучал. «У вас красивые глаза, как у щенка. Только очень грустные.» И это было похоже на крошечный осколок стекла под кожей. Незаметный. Но каждый раз, когда двигался — больно. Он закрыл глаза. Может, к утру забудет. Может, больше его не увидит. Может, просто повезёт. Но почему-то казалось, что этот Чонин не из тех, кто уходит сразу.

***

Сон покинул его не резко — он словно растворился, как тонкая дымка, оставив после себя только пустоту, пахнущую вчерашней тревогой. Сынмин открыл глаза в своей тёмной комнате, где плотные шторы не пропускали даже утренний свет, и первым, что он ощутил, было одиночество. Не философское, не возвышенное, а обыденное, плотное, почти материальное — как будто кто-то вынул из-под него подушку, оставив провал, в который он тут же начал падать. Он протянул руку в сторону, где обычно спала Ханни, но на простыне осталась только вмятина — след недавнего тепла. Рядом не оказалось ни её, ни Роки, этих двух комочков беспокойного счастья, которые каждый раз вытаскивали его с края бездны просто своим присутствием не было. Он прислушался, не вставая, и уловил знакомый ритм — лёгкий топот лап, цокот коготков по линолеуму, лёгкое поскуливание, вперемешку с прерывистыми вдохами, будто кто-то носом сдвигал что-то по полу. Собаки играли. Он почувствовал лёгкое движение внутри — не радость, нет, до радости было далеко, но что-то вроде облегчения: они рядом, они живы, всё не так плохо, как казалось ночью. Поднявшись, он медленно встал с кровати, ощущая ломоту в теле, будто за ночь его кости поборолись со сном и проиграли. Мягкая ткань свободных чёрных штанов тянулась по ногам, по полу, словно обвивая его как кокон. Он прошёл в коридор, босые ноги слегка шлёпали по полу. Не успел он полностью выйти, как Ханни и Роки, заметив его, вылетели из угла, где, видимо, гоняли мячик или тапок, и сразу налетели на него. Роки вцепился зубами в край его штанов, начал тянуть, завиляв хвостом, как будто приветствуя с энтузиазмом, будто не видел год. Ханни, как всегда более сдержанная, ткнулась носом в его бедро, издав глухой, протяжный звук, похожий на тоскливое «угу». Сынмин опустился на корточки, провёл ладонью по голове одной, потом второй, задержался на мягких ушах Роки, потрепал его между лопатками. — Доброе утро, — тихо выдохнул он, не улыбаясь, но голос прозвучал теплее, чем обычно. — Вы тут веселитесь, пока я в депрессии, да? Он провёл рукой по лицу, зевнул, разминая шею, а потом пошёл в ванную. Обычно утро у него начиналось позже, если вообще начиналось — часто оно просто превращалось в продолжение ночи, где не было сна, только пустота, смартфон, потолок и мысль «ещё один день». Он включил воду, дал ей немного стечь, чтобы стала холодной до рези. Умываясь, он смотрел на своё отражение в тусклом зеркале, покрытом каплями и трещинками, и чувствовал, как от холода по коже идут мурашки. Его лицо было бледным, угловатым, с тёмными кругами под глазами и усталым выражением, ставшим почти постоянным. Глаза — эти самые «щенячьи» — теперь смотрели в себя с недоверием, с сожалением, как будто не могли поверить, что это и есть он. Тот, кого все зовут Сынмин. Он почистил зубы, прополоскал рот и долго смотрел на воду, текущую в раковину, как будто надеясь, что вместе с ней уйдёт и его тревога. Ничего не ушло. Когда он вышел из ванной, ему в голову, как удар, вернулась мысль — он не покормил их. Он остановился, внутренне сжавшись. Как он мог забыть? Он же знал, что вечером не давал им корм — просто… отвлёкся. Закрылся. Ушёл в себя, как всегда. — Чёрт, — прошептал он и поспешил на кухню, не обращая внимания на стонущую спину, напряжённые мышцы. Он достал зелёную и синюю миски из шкафчика под раковиной — зелёная с надписью «HONEY», синяя — с «ROKI». Обе были украшены рисунками косточек, по краям немного облупившаяся краска. Он насыпал корм, стараясь не шуметь, хотя знал — они уже услышали. И точно — вбежали, с характерным звуком когтей по линолеуму, виляя хвостами так, будто вчерашний голод был забытым сном. Он опустил миски на пол, и они тут же принялись есть, издавая те самые мирные звуки, от которых становилось легче — хрум-хрум, сопение, тяжёлое довольное дыхание. Сынмин сел рядом на табурет, облокотился на колени, глядя на них. — Простите, — тихо сказал он, не зная, услышат ли, но нуждаясь это произнести. — Я… я снова забылся. Мне всё время кажется, что у меня нет сил даже на себя, а вы… вы всегда рядом. И я вас подвёл. Извините. Он протянул руку, потрепал Ханни по загривку, та не оторвалась от еды, но махнула хвостом — как всегда, без обиды, без условий, без требования объяснений. Он вздохнул. — Иногда мне хочется быть собакой. Просто быть. Без мыслей. Без боли. Без этих чёртовых чувств, которые как лезвия под кожей. Он посмотрел на окно. За стеклом моросил дождь — тонкий, почти невидимый, но оставляющий следы на стекле, как будто небо тоже решило поплакать, но по-тихому. Он снова вспомнил того парня. Как он выглядел: чёрные волосы, ямочки, глаза, будто солнце спряталось в зрачках, и голос — спокойный, тёплый, раздражающе внимательный. Почему он не ушёл из головы? Почему обычная случайность вдруг превратилась в воспоминание, которое застряло, как кость в горле? Он закрыл глаза. Собрался. Завтра снова на работу. Снова люди. Снова шум. Сынмин сжал зубы. Надо забыть. Просто забыть. Но внутри уже шевелилось то странное ощущение — то ли страх, то ли интерес, то ли... опасность. Сынмин взъерошил волосы, провёл пальцами от лба к затылку, как будто хотел выдрать из головы не только прядь, но и мысли, которые там застряли, как пыль в лёгких. Он встал с табурета, тело словно сразу потяжелело — будто мир накинул на плечи серое, мокрое одеяло, из которого нет спасения. Надо было двигаться. Надо было отвлечься. Он насыпал ложку растворимого кофе в кружку с трещиной на ободке — той самой, с которой пил почти каждый день. Добавил воды, не вскипятив до конца — пусть обжигает, пусть будет хоть что-то, что чувствуется остро. Горечь кофе обжигала язык, но приносила какое-то странное утешение, как наказание, которого он, возможно, и хотел. Он сел на подоконник, обхватив кружку ладонями, как будто грел не руки, а душу. На улице всё так же моросило, капли стекали по стеклу, медленно, упрямо, как будто время тоже решило сегодня не спешить. Он только собрался отгородиться от мира, углубиться в привычное ничто, когда телефон завибрировал. Звук, казалось, прозвучал слишком громко, как выстрел. Он вздрогнул, чуть не пролив кофе, и раздражённо потянулся за телефоном. Обычно ему никто не писал. Родители давно не интересовались, жив он или нет. Друзей не осталось. Рабочая группа — максимум, откуда могло что-то прийти. Кто-нибудь просит подменить его или перевесить смену. Он не хотел отвечать. Совсем. Но что-то внутри шевельнулось — инстинкт, может быть, или просто плохое предчувствие. Экран загорелся, и он увидел имя, от которого захотелось выругаться вслух. Доктор Ли. Сынмин закатил глаза. Минхо, чёртов Минхо. Он уже давно не был на приёме. Последний раз ушёл, даже не попрощавшись, просто встал, сказал "Это бессмысленно", хлопнул дверью, и исчез — думал, навсегда. Но Минхо... он был упрямым. Писал раз в пару недель, иногда чаще, и всегда в одной и той же интонации: холодной, профессиональной, но будто с каким-то скрытым теплом. • Доктор Ли • — Вы ведёте себя как ребёнок, избегая терапии. Сынмин хотел ответить в привычной манере, коротко, резко, с матом — чтобы отстал, чтобы не лез, чтобы забыл. Но не успел. Второе сообщение пришло почти сразу. • Доктор Ли • — Антидепрессанты — это костыль, Сынмин. Они не зашивают раны, они лишь гасят боль. Вам нужно работать с причиной. С тем, что внутри. А вы… просто убегаете. Он опустил телефон на колени, глубоко вдохнул. Да, он это знал. Он знал это с самого начала. Но услышать такое всё равно было как плевок в лицо. Как удар под дых. Он вновь посмотрел на экран, и там было ещё одно сообщение. • Доктор Ли • — Через неделю в нашу клинику придёт новый специалист. Парень, только закончил университет, умный, внимательный, открытый. — Я подумал… может, если вы не хотите работать со мной — вы сможете открыться ему. Он почти ваш ровесник. Может быть, с ним будет легче. К сообщению прикреплён номер кабинета и имя. Ян Чонин. Сынмин застыл. Он моргнул, посмотрел ещё раз. Нет. Это совпадение? Он перечитал имя. Снова и снова. Невозможно. Этот… этот идиот из аптеки? Этот, что уронил его таблетки и назвал его щенком? Его снова начало трясти. От злости. От страха. От растерянности. Он выругался вслух, швырнул телефон на стол и встал, начав метаться по комнате, как зверь в клетке. — Что за хрень… — он говорил сам с собой, срываясь на шёпот. — Что за, блядь, издевательство? Он подошёл к окну, уткнулся лбом в холодное стекло, чувствуя, как капли дождя сливаются с его дыханием. Он думал, что забудет этого парня. Думал, что никогда больше не увидит его. А теперь — он должен идти к нему. К нему. К тому, кто видел его растерянным. К тому, кто сказал эту дурацкую фразу про глаза. К тому, кто теперь знает его диагноз. И это должно было стать новым началом? Он сжал руки в кулаки. И всё же… что-то не отпускало. Может быть, и правда… стоит? Он почувствовал, как внутри зашевелилось то, что он прятал глубоко — не надежда, нет. Надежда умерла давно. Это было… упрямое нежелание продолжать жить в этой вязкой пустоте. Жить — будто наблюдая за собой со стороны, как за актёром в пьесе, где давно забыли сценарий. Он снова сел, поджав ноги, и потёр виски. Мысль крутилась в голове, как сорвавшийся вентилятор. — Ну что, попробуем, Сынмин? — тихо спросил он у себя, почти с насмешкой. — Снова лечить то, что уже не лечится? И всё же… номер он не удалил.