When I see YOU

Сынмин улыбнулся своим собачкам и поправил свою тёмно‑красную куртку, которая мягко контурами ложилось на плечи, словно защитный щит от мира, что не всегда был добр к нему. Под курткой он носил обычную, слегка помятую футболку, цвет которой давно выцвел, но ноги обтягивали коричневые брюки, удобные и практичные, без украшений и лишних деталей — как и весь он сам. Обув осенние, утеплённые кроссовки, немного проштопанные сбоку, он шагнул за порог квартиры, почувствовав, как воздух с улицы входит внутрь: прохладный, влажноватый, с лёгкой горчинкой вперемешку с ароматом мокрых машин и земли. Это был выходной — единственный день, когда он мог позволить себе не думать о работе, счетах и пустых разговорах. Он решил выйти на свежий воздух — не «забыть» обо всём, но просто быть без давления со стороны других. Ханни и Роки радостно запрыгали впереди, хохотали лапами по лужам, взрывая мелкую воду брызгами, которые летели вверх, как венок из мелких капель. Он наблюдал за их плясками и чувствовал лёгкую улыбку, как будто тёплый уголок в сердце внезапно проснулся, но рядом чувствовал и напряжение — в этом дворе было необычно людно, а он всегда предпочитал пустоту и предсказуемую тишину. Он натянул на собак ошейники, не потому что боялся их, не потому что заботился о окружающих — скорее чтобы не было смешения чужих эмоций и ради собственного спокойствия. В голове мелькнула мысль: «Не хочу, чтобы кто-то начал разговаривать со мной. Я не готов». Он решил пойти в безлюдный парк, тот самый, маленький и почти заброшенный, имя которому он так и не выучил, но для него он был целым миром. Когда они подъехали, он снял ошейники, и Ханни с Роки, словно выпущенные на волю, побежали по опавшим листьям, издавая радостное пискливое счастье. Он медленно прошёл за ними, ловя взглядом их беззаботность и думая, как тяжело ему вернуть себе такую же простоту. Парк показался ему ещё более пустым, чем раньше: ни редкие прохожие, ни машины, только мокрые деревья, опустившиеся к земле от влаги, и уныло-серое небо, будто чья-то боль разлилась здесь по всему пространству. Лужи отражали ветви деревьев, и при каждом шаге трепетали, напоминая ему, что мир живёт, даже когда кажется пустым и забытым. Он нашёл в стороне небольшую скамейку, облупившуюся и покрытую солоноватым мхом. Присев, он глубоко вдохнул: воздух был холоднее обычного, и в этом холоде он ощутил некоторую ясность. «Пустяки», — подумал он, но это дыхание стало первым мостиком между бесконечными циклами тревоги и внутренней тишиной. — Скажите, — тихо обратился он к псам, — вы никогда не думаете, что однажды всё это пропадёт? Ханни остановилась, посмотрела на него белоснежной мордой, ёрзнув хвостом. — Нет? — переспросил он, и она прижалась к его ноге, словно отвечая. Роки подбежал и затарахтел носком, как будто хотел сказать: «Не переживай». Он улыбнулся снова, но внутри было не радостно — скорее бываемое облегчение, которое приходит после долгой борьбы. И воздух в парке начал казаться чуть менее чужим. Вдалеке журчал старый фонтан, в котором, правда, не было воды — вместо этого в центре стоял полуразрушенный постамент, ветхий и грустный, как он сам на прошлых этапах жизни. — Смотрю на вас и думаю: а ведь я тоже когда-то мог радоваться просто так, — проговорил он тихо. — Не надо было достигать, не надо было доказывать, не надо было бояться. Собаки тихо бежали к воде, нюхали воздух и уставились на постамент. Возможно, им было тоже интересно — откуда привычная в их жизни абстракция? Он поднялся, потянулся — плечи слегка напомнили о боли. Осень такая: дожди, холод, ветки, краски сгущаются и тяжелеют — это отражается внутри. Он снова доверил ногам идти с ними. Шёл по парку, слушая, как листья шуршат. Под ногами хрустело, мелодично и одновременно грустно — как будто сама природа плачет старым голосом. — Вы хотите обратно? — спросил он, но собаки понесли свои игры дальше. Он улыбнулся, тихо. Нет, он не хотел обратно. Парк казался другим — не тем местом, где просто прятаться, а тем, где можно медленно восстанавливаться. В ушах всплыла мысль: «Тишина — не враг». Он остановился под большим дубом, корни которого вздыбились, как спины стариков, взявшихся за руки. Взглянул вверх: листья дрожали, но не падали — как эмоции, которые его ещё не пронесли насквозь. Он опустил голову, закрыл глаза. Вдохнул. Ощутил лёгкое движение в груди — тепло, тихий импульс, который заставил его стоять прямо. — Вы — моя настоящая семья, — прошептал он и погладил Ханни. Ханни облизнула его ладонь. Роки заёрзал рядом. Он стоял там, не двигаясь, прислушиваясь. Вдруг откуда-то прозвучал шёпот ветра — не слово, а ощущение: «Продолжай». Он улыбнулся впервые так широко. — У тебя красивая улыбка, — вдруг раздался знакомый голос сбоку. Сынмин резко перестал улыбаться, как будто кто-то ударил его по лицу. Он обернулся с раздражением, в глазах — привычная смесь недоверия и внутренней готовности уколоть первым. Увидел его. Конечно. Чонин. Тот стоял, будто ни в чём не бывало — в коричневом свитере, шарфе, красно-коричневых джинсах, с авиаторскими очками на носу. Выглядел до тошноты спокойно и собранно, как и на приёме. Рядом, на поводке, стоял его пёс — небольшой той-пудель рыжего цвета. Сынмин автоматически отметил, что собака ухоженная. И всё. — Что ты тут забыл? — холодно бросил он, даже не скрывая раздражения. — Надоел. — Я здесь часто гуляю, — мягко сказал Чонин, будто не заметил тона. — С Гам. Она любит этот парк. — Ну да. Как удобно, — процедил Сынмин. Он насмешливо усмехнулся, но в этом не было тепла. — Теперь и в парках преследуешь? Или у вас в клинике новая методика — «догоняй пациента и трави душу вне приёма»? — Я не знал, что ты здесь, — спокойно ответил Чонин. — И не собирался навязываться. Просто… совпало. Сынмин отмахнулся и отвернулся, будто бы разговор был окончен. Он снова посмотрел на Ханни, которая пыталась зарыться в листья, и на Роки, прыгающего вокруг. Но покой уже ушёл, как только услышал тот голос. — Гам — хороший пёс, — услышал он рядом. — Очень дружелюбный. — Ну и что? — бросил Сынмин, даже не повернувшись. — У всех сейчас собаки. Но мои лучше. Чонин не ответил сразу. Гам тихо повизгивала, глядя на других собак, словно хотела к ним присоединиться. — Я это не о соревновании. Просто… хотел поговорить. — А я — нет, — отрезал Сынмин. Его голос стал ещё суше, будто на языке пыль. — Это не твой кабинет. Это улица. Не думай, что теперь мы приятели. — Я не думаю, — сказал Чонин, сдержанно. — Но, может, просто поговорим? Не о терапии. Просто как люди. Сынмин резко обернулся, глаза прищурены. Он шагнул чуть ближе — не потому что хотел, а потому что напряжение требовало движения. — Послушай, — прошипел он. — Я не твой проект. Не твой «сложный случай». Не лезь в мою голову, даже если она, блядь, нараспашку стоит. Понял? У меня ПРЛ, я знаю. Не ты первый, кто это мне говорит. Но мне не нужно, чтобы ты тут, на свежем воздухе, вдруг снова встал в позу спасателя. Я не тонул. Чонин опустил взгляд и кивнул. — Прости. Не хотел задеть. Я… — Задел, — прервал его Сынмин. — Так что давай: иди гуляй с этим своим «Гам», оставь меня и моих собак в покое. Молчание было густым, как пар над горячим асфальтом. И каким-то образом ещё холоднее, чем сырой воздух вокруг. — Хорошо, — сказал наконец Чонин. — Я просто подумал, что тебе может быть легче, если кто-то рядом. — Ошибся. Мне легче, когда никто не рядом, — ответил Сынмин. И потом, чуть тише, почти себе под нос: — Потому что тогда и терять некого. Чонин это услышал, но промолчал. Он чуть натянул поводок — Гам послушно подошла к его ноге. И они остались стоять — рядом, но уже не вместе. Без слов. Без мостов. Лишь с расплывчатой линией между ними, как граница, которую не перешли. И, возможно, больше и не перейдут. Сынмин присел на корточки, и Роки сразу бросился к нему, гавкая от удовольствия и энергично подпрыгивая рядом — эта сцена, будто одна из редких ярких записей в сером журнале его мыслей, возвращала его к жизни, даже если он этого не признавал. Он осторожно погладил пса за ушком, чувствуя мягкую шерсть и насколько живой этот мир — ровно до того момента, пока взгляд Сынмина не коснулся Чонина, стоящего в нескольких метрах, на границе видимости, с поникшими плечами и тяжёлым выражением лица. Гам, выпущенная из поводка, тут же ринулась играть с Ханни и Роки, а Сынмин уловил за момент, как Чонин улыбнулся — но улыбка была какая-то недописанная, с ноткой грусти, медленной и тихой, словно он пытался улыбнуться, но удерживался. Ему стало жалко Чонина — жалко не потому, что он вдруг стал мягким, а потому что внутри что-то защемило от собственного жестокого поведения, от того, как он огрызнулся. Но он не мог иначе — если они станут ближе, он обольётся эмоциями, а это страшно. Он об этом знал, потому что где только ни был — даже когда работал в библиотеке, словил странный сон, улёгшись вечером в темноте — в мыслях вдруг всплывал он, Чонин, и каждый раз в груди начинал биться тревожный барабан. Сынмин отвёл взгляд на дорогу — там лежали глубокие лужи, смешавшиеся с грязью, отражая мрачное осеннее небо — и нахмурился. Почувствовал: Чонин снова смотрит на него, и эта тень взгляда — не зазорная, не провокационная, просто… внимательная. Ему стало не по себе. Он резко выпрямился и отрезал: — Перестань так смотреть. Чонин напрягся, но сохранял мягкость: — Как? Сынмин сжал губы и выдохнул: — Так, как будто видишь во мне человека. А я — просто сломанная вещь. Пауза — будто земля затаила дыхание. Чонин медленно шагнул, голос его дрогнул, но был твёрдым: — Я не вижу в тебе сломанного. Я вижу уставшего. А уставшее можно обнять. Эти слова ударили по Сынмину в грудь, как холодная вода из глубины старого колодца, и что-то отозвалось внутри — он испугался. Сжимаясь, он крепче вцепился в поводки, которые лежали в кармане куртки. Он одел поводки на ошейники Ханни и Роки, которые подошли поближе. Под его пальцами слышалось сердцебиение — не его, а собак, но оно словно перекликалось с его собственным. Он бросил взгляд на Чонина, увидел, как тот немного отступает, не понимая. Но Сынмин не мог дать покоя этой сцене. Он не понимал себя: хотел отстраниться, но сердце трепетало, словно в клетке сжатого зверя. — Сынмин, ты уходишь? — спросил Чонин. Он резко сказал: — Прекрати эти штампы. Я не твой проект, не твоя терапия, и не «уставший человек, которого можно обнять». Не лечи. Ты слишком включил в себе синдром спасателя! Мне не надо, чтобы ты меня спасал. Я… Он сорвался. Потерял равновесие. Сердце начало биться быстро, руки дрожали — поводки скользили из ладоней. Он сбежал прочь, как душа скользит из тела, когда не выдерживает боли. «Почему я такой слабый? Почему не могу просто быть собой с кем-то?..» — мысли носились, как осенний лист под ветром. Он бежал, не думая. В глазах — туман, в лёгких — кирпичи. — «Почему я всегда убегаю, когда кто-то тянет руку?» Он остановился под деревом, вдохнул мокрый воздух, глаза заслепил плач. Вокруг шумел пустой парк, собаки остались где-то впереди, Чонин исчез из виду. Он стоял там, хрипя, с вязкой болью в груди, свернутым и поискным. Сынмин знал, что тот не плохой человек, но всё время задумывался. Почему каждая попытка — будто нож в сердце? Почему приходится бежать? Бежать от пустоты, от близости, от надежды. И вот он здесь, под мокрым дубом, сломленный и одинокий, с кучей вопросов, на которые нет ответов.

***

Чонин был не в духе. Его день, как казалось с самого утра, пошёл по наклонной — начиная с разлитого кофе в автобусе и заканчивая тем, что он оставил свои наушники дома и был вынужден всю дорогу слушать чей-то разговор о разводе. Клиника, которая обычно приносила ему ощущение порядка и профессиональной собранности, сегодня казалась особенно шумной, серой и безжизненной. Люди мелькали мимо, кто-то спешил, кто-то нёс папки, а кто-то просто разговаривал в коридорах, будто бы их смех не резал по уставшим нервам. Он машинально кланялся сонбэ, проходя мимо, из вежливости, потому что так надо, а не потому что чувствовал к этому хоть каплю желания. Халат сидел на нём чуть небрежно, будто сам был уставшим вместе с ним. Папки с бумагами давили на руки, словно физически напоминая о том, сколько ещё нужно сделать. И всё же он направился в кабинет Ли Минхо, своему родственнику, к которому привык заходить без стука — по старой привычке, сложившейся за последние несколько месяцев. Минхо был одним из тех людей, кого трудно представить не на своём месте. Он всегда сидел спокойно, сдержанно, у него всегда был ответ, всегда в руках кофе, и лицо, полное мягкого равнодушия, которое странным образом успокаивало. Но в этот раз, стоило ему толкнуть дверь, всё оказалось не так. — О господи, — только и выдохнул Чонин, остановившись на пороге. На первый момент его мозг даже не успел зафиксировать, что именно он видит. Только когда взгляд задержался на движении, на лёгком покачивании, на руках Минхо, что были явно не на спине Джисона, а гораздо ниже — он понял. На коленях Ли Минхо, всем телом прижимающийся к нему, сидел не кто иной, как Хан Джисон. Парень его старшего брата. И не просто сидел — они целовались. Не быстро, не украдкой, а медленно, будто бы всё вокруг исчезло. Руки Джисона обвивали шею Минхо, пальцы перебирали пряди тёмных волос на затылке. Минхо же, казалось, был поглощён этим моментом полностью: его руки были на талии Джисона, но через пару секунд, будто забыв о приличиях и месте, скользнули ниже, сжав ту самую часть, которая определённо не предназначена для публичных прикосновений. В комнате повисло томное напряжение, в которое ворвался голос Чонина, как гром в летний вечер. Он шумно захлопнул дверь за собой, отчего оба — как по команде — дёрнулись. Джисон, с лицом, раскрасневшимся от удовольствия, ужаса и стыда одновременно, соскользнул с колен Минхо, как будто забыл, как ходить. Уши Минхо вспыхнули ярко-красным, он откинулся на кресло, словно пытаясь скрыться в спинке, и провёл рукой по лицу. — Ты вообще с ума сошёл?! — прошипел Минхо, вскакивая с места, — Стучаться не учили?! Чонин фыркнул, глаза его метали молнии, и выглядел он так, будто готов вытащить обоих за уши в приёмную. — Это ты у меня спрашиваешь? — бросил он, поднимая брови, — А лапать людей посреди бела дня, в кабинете, во время работы — это, по-твоему, норма?! Джисон стоял в углу, прижавшись к стене, как будто надеялся, что она поглотит его с головой. Он выглядел так, будто хочет испариться. Его руки были в карманах, взгляд спрятал от Чонина. Он пытался казаться спокойным, но лицо его выдавало всё: яркий румянец, дрожащие пальцы, губы, которые ещё хранили привкус недавнего поцелуя. Минхо подошёл к нему, осторожно обнял за плечи, потянул к себе. Джисон, будто статуя, не сопротивлялся, но и не двигался. Только когда тот сказал шёпотом: «Всё хорошо», он сжал кулак и резко выдохнул, закричав: — АААА, почему так стыдно?! — Потому что тебя застукали, — буднично заметил Чонин, ставя папки на стол. Он устало опустился в кресло, закрыл лицо рукой и несколько секунд просто сидел молча, пытаясь восстановить порядок в голове. Весь этот день был будто испытанием на выдержку, а тут ещё и это. — Я вообще за отчётами пришёл, — буркнул он наконец, не поднимая головы, — А тут... порно-кабинет. — Это не порно! — возмутился Минхо, но голос его дрожал. — Смотря с какой минуты смотреть, — отрезал Чонин. Джисон от смущения что-то пробормотал, едва заметно улыбнулся и неловко, словно на ходу придумал оправдание, сказал, что ему нужно в кабинет, срочно, очень срочно. Его голос слегка дрожал, и даже его уши, казалось, порозовели сильнее. Он отвёл взгляд, делая шаг назад, но, прежде чем уйти, внезапно потянулся вперёд и быстро, словно бы исподтишка, чмокнул Минхо в губы. Короткий, робкий, как первый дождь после засухи, поцелуй — почти невесомый, но по-настоящему живой. Минхо не успел даже удивиться, как Джисон уже отвернулся и сбежал, будто изловчился от собственных чувств, оставляя после себя только лёгкий аромат его парфюма и тепло на губах. Минхо выдохнул, тяжело, раздражённо, облокотившись на край стола, затем опустился в кресло и бросил раздражённый взгляд на Чонина, что сидел с папками. Его лицо скривилось в упрёке, и голос прозвучал резко: — В такое время, серьёзно? Ты когда-нибудь вообще будешь стучаться?! Чонин лишь фыркнул. Его взгляд был усталым, измотанным, как будто он не спал пару ночей подряд и с трудом держал себя в руках. — А ты когда-нибудь начнёшь закрывать дверь, прежде чем лапать парней в рабочее время? — рявкнул он, устало ёрзая на месте, — Твоё везение, что это был я, а не кто-то из вышестоящих. Минхо закатил глаза, потянулся к чашке с недопитым кофе, но вместо этого просто сложил руки на груди и долго смотрел на Чонина. Глаза его чуть прищурились, в них читалась не столько злость, сколько тревожная настороженность. Он замечал это в последние дни — как тот стал резким, раздражительным, каким-то особенно мрачным, как будто внутри него что-то копилось и вот-вот прорвёт. Минхо был не только братом, но и специалистом. А психологи, как известно, лучше всех видят чужие трещины. — Что с тобой? — спросил он спокойнее, но с тем особенным нажимом, который использовал только в ситуациях, когда чувствовал: человек вот-вот сломается. Чонин отвёл взгляд, почесал висок и будто на секунду ссутулился ещё сильнее. Он хотел ответить, что просто устал, что дежурства съели его изнутри, что пациенты сводят с ума. Но всё это звучало бы как отговорка, как дешевая ложь, которой он не мог подсовывать Минхо. Тот знал его слишком хорошо. — Ким Сынмин не приходит, — выдохнул он наконец, — Уже несколько дней. Минхо чуть заметно дёрнул подбородком, словно имя Сынмина пробудило в нём какую-то давнюю и не слишком простую эмоцию. Он не сразу ответил, будто обдумывая, стоит ли говорить вслух то, что сам однажды прочувствовал на собственной шкуре. — Он всегда так делает, — наконец сказал он, и в голосе была усталость, — С первого раза тоже не пришёл, недели три. Я тогда уговорил его на продолжение. Но после третьей сессии он... сорвался. Орал. Ушёл. И больше не отвечал. Я не стал давить. Минхо пожал плечами и опустил взгляд на свои руки, пальцы нервно играли с ручкой. — Такие, как он... с ПРЛ, они не просто закрыты. Они всё время борются внутри с каждым, кто приближается. Им легче оттолкнуть и ранить, чем допустить близость. Потому что близость — это боль. Ожидания. Возможность быть брошенным. Они первыми рвут связи, чтобы самим не стать жертвами. Чонин молчал, пока Минхо говорил, будто каждое слово подтверждало то, что он и сам уже знал. Он медленно кивнул. — Он именно такой. Замкнутый, жёсткий, как панцирь. Но при этом... — он замолчал, нахмурился, — Он такой живой. Глубокий. И одинокий. У него глаза как у тех, кто раз за разом строил мосты и видел, как те рушатся. — Ты говорил с ним вне сессии? — осторожно спросил Минхо, поднимая взгляд. — Да. Совсем немного. Я случайно встретил его в парке. С собаками. Минхо поднял брови. — У него есть собаки? Он мне не говорил. — Двое собак. Ханни и Роки. Милые, игривые, он разговаривает с ними как с детьми. Я раньше не знал, что он может улыбаться... — в голосе Чонина проскользнула лёгкая, болезненная нежность. Минхо понимающе кивнул, как будто это было ещё одно подтверждение его теории: даже самые сломленные люди ищут привязанности, пусть и через животных. — Я сказал ему, — продолжил Чонин, — Что вижу в нём не сломанного, а уставшего. Что уставшего можно обнять. Он замолчал на пару секунд, будто прожёвывал собственные слова, и снова заговорил, сдавленно: — А он... сорвался. Как будто я его ударил. Он смотрел на меня так, будто я сломал ему мир. Потом взял собак, нагрубил мне... очень жёстко. Сказал, что я включил в себе синдром спасателя. Что его не нужно спасать. И убежал. Я пытался догнать, он дрожал весь, но я не нашёл его. В кабинете повисла тишина. Минхо молчал, потом медленно поднялся, подошёл к кофеварке, нажал кнопку и уставился в пустоту. — Это был приступ. Паническая атака, скорее всего. Ты сделал то, что счёл добром. Но его мир... в нём доброта и близость приравниваются к угрозе. — Мне страшно, — глухо произнёс Чонин, — За него. Он... он казался сильным. А потом я увидел, как он бежит с глазами полными страха. Как будто от самого себя. Минхо вернулся, поставил чашку перед братом. — Мы не можем спасти всех, Чонин. Но можем не быть равнодушными. Иногда это уже достаточно. — Мне этого недостаточно. И на этом они оба замолчали. Потому что знали: спасать кого-то — это не профессия. Это слабость. Или любовь. Минхо откинулся на спинку кресла, глядя на младшего брата с прищуром, в котором не было ни осуждения, ни насмешки — только слабая, почти незаметная тревога, которую он так умело скрывал за маской уставшего специалиста. Взгляд, пронизывающий, будто рентген, скользнул по лицу Чонина, по той едва заметной складке меж бровей, по сжимающейся и разжимающейся челюсти. Что-то гудело внутри него — не просто сочувствие, не просто профессиональный интерес, а понимание, что младший — тонет. Не сразу, не с головой, но по щиколотку уже точно. — Ты на него зацепился, — тихо сказал Минхо, почти лениво, будто между делом, но в голосе была твёрдость, от которой не отмахнёшься. — Не зацепился, — тут же бросил Чонин, чуть приподнимая плечи, словно вставал в оборону. — Просто… — он резко выдохнул и потер шею ладонью, стараясь скрыть смущение. — Просто немного симпатизирую. Ну, может, не немного. Но не так уж и сильно. Он посмотрел на брата, как мальчишка, пойманный за тем, что держит в кармане воробья с поломанным крылом, и сам не знает — отпустить или лечить. Минхо приподнял бровь, сдерживая улыбку. — То есть, — уточнил он, — тебе нравится Ким Сынмин. — Блядь, — выдохнул Чонин сквозь зубы, будто сдавшись. — Ну да. Да, нравится. Он не любил говорить о таком, тем более с Минхо, который был старше, умнее и с детства знал, как правильно препарировать любые чувства — свои и чужие. Перед ним невозможно было соврать, особенно если ты дрожишь внутри, как собака на приёме у ветеринара. Минхо хмыкнул, скрестив руки на груди. — Мой младший брат влюбился в пациента. Ты понимаешь, что это против этики? — Ой, — Чонин фыркнул, скосив глаза. — А трахаться с коллегой в рабочее время — это, по-твоему, как, хён? Минхо кашлянул, отворачиваясь, но уголки губ предательски дёрнулись. — Мы с Джисоном не... Это другое. — Ага, — буркнул Чонин. — Конечно. Всё у вас по-другому. У тебя любовь, у меня нарушение правил. — Я не это имел в виду, — спокойно сказал Минхо. — Просто я волнуюсь за тебя. Ты не похож на человека, который легко попадает в такие ситуации. Значит, он тебя как-то зацепил. Как? Чонин опустил взгляд, замолчал. Ответ был где-то в горле, колол острыми осколками, но он всё же вытолкнул его наружу. — Я увидел его впервые в аптеке, — начал он, тихо, будто вспоминал давно забытое. — Совсем случайно. Я шёл к кассе, столкнулся с ним, его таблетки упали. А он… он сразу наорал, жёстко. Но глаза… — Чонин усмехнулся и покачал головой. — Честно, как у этой собаки… как из "Хатико". Смотрит, как будто весь мир его предал. Не громко, не жалобно, а просто… всё в этих глазах: боль, предательство, одиночество. Он будто не верил, что кто-то может подойти ближе. Не потому что не хотел — а потому что не верил, что это возможно. Минхо нахмурился, но молчал. Он знал этот взгляд. Видел его пару раз в сессиях, когда Сынмин случайно забывал держать броню. Глаза, которые не просят помощи, потому что уверены — помощи не бывает. И тем опаснее они были для таких, как Чонин, — вечно стремящихся спасать, латать, вытаскивать. — И тебе захотелось его спасти? — мягко спросил Минхо. — Нет, — резко ответил Чонин, качая головой. — Не спасти. Просто… обнять. Укутать, как шерстяным пледом. Чтобы он не дрожал так, как дрожал тогда, когда я случайно назвал его уставшим. Я ведь ничего плохого не имел в виду. Я просто хотел, чтобы он понял — я вижу его. Не сломанного. Живого. — Но он испугался, — тихо сказал Минхо. Чонин кивнул. В его глазах было нечто большее, чем просто тревога. Это было что-то похожее на боль. — Он убежал, — признался он, стискивая пальцы. — Как будто от удара. Я хотел пойти за ним, но не смог. Он дрожал. Его пальцы... они тряслись, как листья перед бурей. И я почувствовал, что если я сделаю ещё шаг, он просто... исчезнет. — Он тебе нравится, — повторил Минхо с лёгким вздохом. — Очень, — устало прошептал Чонин. Наступила тишина. Кабинет был наполнен гулом воздуха, едва слышным скрипом кондиционера и напряжением, тянущимся между ними, как старая простыня, покрытая складками чувств, которые сложно разгладить. Минхо смотрел на брата, и впервые за долгое время в его взгляде было что-то почти отцовское. — Я не могу тебе ничего советовать. Это твой путь. Только помни: он не обязан принимать твою помощь. Даже если ты с ней искренний. — Я знаю, — кивнул Чонин. — Но я хотя бы попытаюсь. Не как психолог. Как человек. — Тогда, — Минхо откинулся в кресле, — поступай как человек. А не как спасатель. Не приближайся, если не уверен, что выдержишь, когда он тебя оттолкнёт. Потому что он обязательно оттолкнёт. Чонин кивнул. Он уже знал это. И всё равно хотел остаться рядом. Хотел — несмотря на запреты, страх, холодные слова и дрожащие пальцы Сынмина, сжавшиеся в кулак. Хотел быть для него тем, кто не убежит в ответ.