When I see YOU

Ноябрь и правда пролетел незаметно, как всегда делает поздняя осень — тянется-тянется, пока каждый день не похож на предыдущий, а потом вдруг исчезает, оставляя на душе ощущение пустоты. Зима подкрадывалась тихо, без скрипучего снега под ногами, но с холодным воздухом, который пробирал до костей. Сынмин всегда ненавидел это время года: не из-за снега или обледеневших улиц, а из-за того, что зима всегда напоминала ему, что он один, что вокруг холод, и согреться можно только самим собой. Но в этом году было иначе. Сынмин ненавидел себя за то, что слишком часто думал о Чонине, о его тёплых руках, об объятиях, о том, как просто было рядом с ним. Чем больше он ловил себя на этих мыслях, тем сильнее злился на себя. Ему казалось, что он становится зависимым, а зависеть от кого-то — самая страшная ошибка, какую он мог допустить. Он сидел на диване, скрестив ноги, когда Ханни поднялся на лапы и ткнулся мордочкой в его колени. Маленький пёс будто чувствовал, что хозяин нервничает. Сынмин погладил его по ушам и, вздохнув, пробормотал: — Да ладно тебе… Я же справлюсь. Роки, словно в подтверждение, гавкнул и замотал хвостом так, что звук отдавался по всей квартире. Будто он желал удачи, хотя и не понимал, в чём именно заключалась проблема. Но проблема была очевидна для самого Сынмина: сегодня он пообещал Чонину пойти в боулинг. Вроде бы простое событие, почти банальное. Но для Сынмина это была целая гора, на которую нужно взобраться. Там будут Чан и Феликс — друзья Чонина, к которым Сынмин ещё не привык. Он всё ещё чувствовал себя чужим в их компании, чужим в их весёлых разговорах, смехе, дружеских шуточках, которые иногда были слишком громкими и слишком уверенными для него. Он открыл шкаф и достал джинсы — обычные голубые, удобные, не слишком новые, но и не старые. Потом выбрал худи — тёмно-синий, с надписью “New York”, которую он когда-то купил просто потому, что ткань показалась мягкой. Одежда, которая должна была дать ему чувство безопасности, привычности. Он надел её, посмотрел в зеркало — и снова не был доволен. Ему казалось, что он выглядит слишком просто, слишком обыденно, что рядом с Чонином он будет казаться ещё более серым. — Да какая разница, — пробормотал он, отворачиваясь от зеркала. — Всё равно это не свидание. Но внутри всё равно дрогнуло, когда он вспомнил, что именно Чонин сказал: он сам заедет за ним. Эти слова звучали так заботливо, будто Сынмин действительно был для него чем-то важным. И это бесило. Бесило, что он снова улыбнулся, вспомнив голос Чонина, бесило, что сердце билось быстрее от самой мысли, что совсем скоро он услышит звук звонка в дверь и увидит его. Время тянулось мучительно медленно. Сынмин сел обратно на диван, взял телефон, но не мог сосредоточиться. Он даже пробовал открыть музыку, но песни только раздражали его — слишком громкие, слишком спокойные, слишком романтичные, слишком пустые. Всё не то. Он положил телефон рядом и закрыл глаза, уткнувшись лицом в ладони. В голове, как всегда, начали роиться мысли. “А что если я не понравлюсь Чану и Феликсу? Что если я скажу что-то не то? А вдруг они подумают, что я странный? А если они уже думают, что я не подхожу Чонину? Что он заслуживает кого-то веселее, проще, легче? Может, они уже обсуждали меня за его спиной? Может, Чонин просто жалеет меня и поэтому таскает за собой?…” Мысли накатывали одна за другой, как снежные комья, срывающиеся с горы, и Сынмин чувствовал, как внутри становится тяжело, как будто воздух в груди застрял. Ханни снова тихо тявкнул, и Сынмин поднял глаза. — Ты тоже думаешь, что я идиот? — усмехнулся он, хотя в голосе больше было горечи, чем шутки. И в этот момент раздался звонок в дверь. Сердце подскочило к горлу, и Сынмин замер. Он ещё не был готов. Но оттягивать было невозможно. Он поднялся, прошёл по коридору и медленно открыл дверь. На пороге стоял Чонин. Тёплая улыбка, чуть растрёпанные волосы, тёмная куртка, которая делала его ещё выше и шире, чем обычно. В руках у него был пакет с какими-то напитками. — Привет, — сказал он просто, так, будто всё это самое обычное дело на свете. — Привет, — ответил Сынмин, стараясь не выдать дрожь в голосе. Чонин посмотрел на него внимательно, задержав взгляд чуть дольше, чем нужно. — Ты готов? — Да, — кивнул Сынмин, натянув на лицо привычное выражение безразличия. Он взял ключи, накинул куртку и вышел в подъезд, стараясь не думать о том, как близко шёл рядом с ним Чонин. Лестничные пролёты показались длиннее обычного, но, когда они вышли на улицу, холодный воздух ударил в лицо, и Сынмин на секунду почувствовал облегчение. Мороз резал щёки, но это было лучше, чем та жара, что скапливалась внутри груди. Они сели в машину, и Сынмин снова почувствовал эту странную тишину, которая возникала только с ним и Чонином. Она была не неловкой, но слишком насыщенной, как будто в воздухе между ними повисло слишком много несказанного. Чонин завёл мотор и бросил взгляд на него: — Всё нормально? Сынмин кивнул. — Угу. И отвернулся к окну. Он видел своё отражение в стекле и ненавидел его — слишком серьёзное, слишком напряжённое. Но где-то в глубине души он надеялся, что Чонин заметил его состояние и снова спросит. Надеялся, что Чонин не оставит это “угу” без внимания. Чонин, кажется, понял больше, чем Сынмин хотел показать, но ничего не сказал. Только включил тихую музыку и повёл машину по вечерним улицам. Они подъехали к боулинг-клубу минут через десять. Машина замерла на парковке, и в тот момент, когда Сынмин уже хотел открыть дверь и быстро выйти — так, чтобы не дать себе времени передумать или лишний раз накручивать, — Чонин внезапно наклонился к нему и, не спрашивая, обнял. Обнял крепко, уверенно, так, будто хотел передать ему часть своего тепла, уверенности и спокойствия. Сынмин замер. Его руки остались прижаты к бокам, он не поднял их, не ответил объятием, но и не отстранился. Он просто слушал. Чонин говорил низким, мягким голосом, и каждое слово будто ложилось пледом на плечи, прикрывая дрожь внутри. — Я знаю, что ты нервничаешь, — сказал он тихо, почти шёпотом, но в его интонации не было ни осуждения, ни давления. — И это нормально. Никто не ждёт, что ты придёшь туда и сразу станешь душой компании. Всё будет хорошо, правда. Сынмин чувствовал, как его сердце бьётся слишком быстро, и казалось, что Чонин это слышит. — Феликс очень ждал этой встречи. Он много раз спрашивал про тебя. И Чан тоже. Я уверен, они обрадуются. Уверен, что вы найдёте общий язык. Просто будь собой. Сынмин прикусил губу. Внутри было что-то похожее на облегчение и раздражение одновременно. Он ненавидел, когда Чонин был прав. Ненавидел, что его голос и объятия действительно действовали. Но в то же время он чувствовал благодарность, глубокую и тяжёлую, как будто внутри стало немного легче дышать. — Хорошо, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и даже чуть холодно. Но внутри ему хотелось сказать: спасибо… не уходи, держи так дольше. Чонин улыбнулся и отпустил его, будто понял больше, чем Сынмин выразил словами. Они вышли из машины, и холодный воздух ударил в лицо. Здание клуба подсвечивалось яркими неоновыми огнями, внутри слышался шум, музыка и чей-то смех. Сынмин сжал руки в карманы, стараясь придать шагам уверенность, которой не было. Как только они вошли внутрь, его глаза сразу зацепились за яркую фигуру. Феликса невозможно было не заметить. Он буквально светился, как будто вокруг него был свой маленький мир из тепла и света. Белая футболка сидела на нём свободно, голубые джинсы были такими же расслабленными, и поверх — синяя спортивная зипка, расстёгнутая, будто он только что забежал сюда с улицы. Феликс улыбался, и в этой улыбке не было ни грамма фальши. Сынмин не мог оторвать взгляд. В его голове промелькнула мысль: как можно так много пережить и всё равно светиться так? Как он это делает? Сможет ли я когда-нибудь… хотя бы наполовину так? Рядом с Феликсом стоял Чан. Он держал в руках две куртки — свою и Феликса. Его образ был совершенно противоположным: чёрная толстовка, чёрные джинсы и такая же чёрная шапка. Серьёзный, собранный. Но эта серьёзность рушилась, едва он поворачивал голову в сторону Феликса. Тогда на лице появлялась мягкая улыбка, а взгляд становился нежным, почти заботливым. И Сынмин вдруг понял: Чан не такой уж и закрытый, просто он выражает всё иначе. Чан заметил их первым и помахал рукой, чуть приподняв уголки губ. За ним и Феликс повернулся и радостно вспыхнул улыбкой. — Наконец-то! — воскликнул он, подходя ближе. Сынмин почувствовал, как напрягся. Но первым руку протянул именно Феликс. Его ладонь была тёплой, чуть крепче, чем ожидалось. — Рад тебя видеть, — сказал он искренне. — Как ты? — Нормально, — коротко ответил Сынмин, стараясь не показать, как неожиданно приятно было это рукопожатие. Чан подошёл следом. Он не стал тянуть руку, только слегка кивнул, его взгляд был уважительным, будто он заранее понимал, что Сынмин не любит лишних касаний. Это, странным образом, успокоило. — Рад, что ты согласился пойти с нами, — сказал Чан, и голос его оказался мягче, чем Сынмин ожидал от его внешности. — Взаимно, — ответил Сынмин, и впервые за весь вечер не почувствовал напряжения в голосе. Они все вместе прошли к столу, оставили куртки и сумки, и только потом начали готовиться к игре. — Ты играешь? — спросил Чонин, когда взял шар и посмотрел на Сынмина. — Нет, — покачал головой тот. — Я не хочу. — Эй, ну что ты?!— вмешался Феликс, улыбаясь. — Давай играть, думаю ты хороший игрок. — Ну… — Сынмин хотел отмахнуться, но взгляд Феликса был настолько живым и настойчивым, что он просто пожал плечами. — Посмотрим. И всё-таки решил остаться зрителем. Ему и правда было легче наблюдать. Чонин вышел первым. Он взял тяжёлый шар, размахнулся и одним уверенным движением отправил его по дорожке. Шар покатился, с гулким стуком сбил все кегли. Страйк. — Вау, красавчик! — выкрикнул Феликс и захлопал. Сынмин поймал себя на том, что смотрит не на кегли, а на спину Чонина. На то, как под водолазкой напрягаются мышцы, как легко он двигается, будто это игра создана для него. И сердце Сынмина снова ударилось о рёбра. Он даже не заметил, как щеки начали теплеть. И только когда отвёл взгляд, понял, что смотрел слишком долго. Слишком внимательно. Феликс заметил это первым. Его губы тронула ехидная, почти заговорщицкая улыбка. Он посмотрел на Сынмина и приподнял бровь. — Тебе нравится наблюдать за ним, да? — сказал он тихо, так, чтобы Чан и Чонин не услышали. Сынмин резко дернулся. — Что? Нет. — Ага, конечно, — протянул Феликс, но в его тоне не было злости или насмешки, скорее мягкая игривость. — Просто я умею читать лица. — Ты много себе позволяешь, — буркнул Сынмин, стараясь скрыть смущение. Феликс хмыкнул и повернулся к Чану, делая вид, что разговор окончен. Но его улыбка осталась, и Сынмин понял, что он всё понял. И это было странно. После десяти минут игры, Феликс первым нарушил напряжённость, которая повисла над столиком, когда они устроились рядом с Сынмином, что бы уговорить его начать играть. Он легко закинул руку на спинку дивана и посмотрел на Сынмина так, будто тот был старым знакомым, а не человеком, с которым они виделись всего раз. — Я правда рад наконец-то нормально увидеть тебя, — сказал он с той же лучистой улыбкой, от которой становилось теплее, будто лампочка загоралась в комнате. — Чонин всегда так много про тебя говорил, что я уже чувствую, будто знаю тебя лет десять. Сынмин сжал пальцы, пряча руки в рукава худи, и бросил быстрый взгляд на Чонина, сидевшего рядом. Тот усмехнулся и пожал плечами, как бы говоря: ну я же просто рассказывал. — Надеюсь, не слишком много, — тихо пробормотал Сынмин, стараясь сохранить спокойный тон. — Достаточно, — хмыкнул Феликс. — Чтобы я понял: ты человек интересный. Но мало, чтобы перестать задавать вопросы. Чан, который до этого молча наблюдал за ними, вдруг подался вперёд и мягко добавил: — Он всегда такой, не обращай внимания. Если Феликс начинает засыпать кого-то вопросами, значит, ему правда любопытно. — Точно! — оживлённо подтвердил Феликс и склонился чуть ближе к Сынмину. — Так вот, расскажи мне… Ты вообще любишь такие штуки, как боулинг, или тебя Чонин сюда затащил? Сынмин сжал губы, чуть покраснел от его прямоты и сказал: — Честно? Второе. Я никогда не играл. — О, так это отлично! — глаза Феликса буквально загорелись. — Мы тебя научим! Правда, Чан? Чан усмехнулся и кивнул, но в его взгляде сквозила теплая мягкость, словно он заранее хотел успокоить Сынмина, показать, что никакого давления не будет. — Да, — спокойно сказал он. — Ничего сложного. Главное — не бояться. Сынмин хотел что-то ответить, но почувствовал, как ладонь Чонина легонько коснулась его колена под столом. Жест был почти незаметным, но от этого ещё более значимым. Будто он говорил: я здесь, не волнуйся. Феликс в это время уже вскочил, взял шар и с такой лёгкостью, словно делал это всю жизнь, метнул его по дорожке. Кегли разлетелись с громким грохотом, и он подпрыгнул, победно подняв руки. — Видели?! Страйк с первого раза! — радостно закричал он и вернулся к ним. — Вот теперь точно твоя очередь, Сынмин. — Нет-нет… — замотал головой Сынмин, но Феликс уже потянул его за рукав. — Давай! — сказал он с такой настойчивой улыбкой, что отказаться было невозможно. Чонин встал тоже, положил руку на плечо Сынмина и тихо сказал: — Попробуй. Если не понравится, всё, прекращаем. Сынмин сглотнул, кивнул и нехотя пошёл к дорожке. Шар показался ему слишком тяжёлым, пальцы неловко застряли в дырках. Он посмотрел на Чонина, словно ища разрешение сдаться. Но тот только ободряюще кивнул. Феликс стоял сбоку и подсказывал: — Ногу чуть вперёд, спину прямо… Да, да, так! Сынмин выдохнул и, собравшись, толкнул шар. Тот поехал медленно, неуверенно, и почти у самого конца съехал в кювет. — Ну, — сказал он, отступая назад, — я предупреждал. Феликс расхохотался, но не зло, а тепло, как будто это было нормально. — Идеально для первого раза! Теперь хотя бы знаешь, что хуже уже не будет. Чан тоже улыбнулся и добавил: — Ты слишком напрягся. Расслабься, и получится лучше. Чонин наклонился к уху Сынмина и шепнул: — Хочешь, я помогу? Мы вместе бросим. Сынмин замер, чувствуя, как сердце сделало лишний удар. Он кивнул, и Чонин встал сзади, положил руки поверх его рук, направил. Их дыхание смешалось, и в этот момент Сынмин почувствовал, что его паника тает, растворяясь в этом тепле. Шар скатился по дорожке и сбил половину кеглей. Феликс захлопал в ладоши, Чан усмехнулся, а Чонин тихо сказал: — Видишь? У тебя получается. Сынмин не ответил — только посмотрел на него долгим взглядом, в котором смешались благодарность, смущение и что-то глубже, чего он пока сам не хотел признавать. Час игры пролетел незаметно, хотя для Сынмина всё время казалось, что он стоит под светом софитов и на него смотрят тысячи глаз. Первые броски были неловкими, но постепенно, с подсказками Чонина, шутками Феликса и мягкими комментариями Чана, он начал чувствовать себя чуть увереннее. Несколько раз он даже сбил приличное количество кеглей, и Феликс, будто его личный фанат, хлопал и кричал громче всех: — Вот это да! Видели? Видели?! Это был почти страйк! — он подпрыгивал на месте, словно ребёнок, которому купили мороженое. Чан сначала только усмехался, но потом, видя, как Феликс заводится, и сам стал громче. Когда Чонин сбил все кегли одним броском, Чан вскинул руки и закричал: — Ну всё, ребята, мы официально проиграли чемпиону! Можно даже не пытаться! Феликс, не согласный с таким заявлением, ткнул его локтем и возразил: — Эй, рано сдаёшься! У нас ещё есть шанс! — Какой шанс? — рассмеялся Чан, и его голос зазвенел громко и заразительно. — Ты сам видел, как он кидает! Это всё, конец игры. — Я бы на твоём месте не хоронил нас так рано, — хитро улыбнулся Феликс, подмигнув Сынмину. — У нас тут новый талант раскрывается. Сынмин хотел было возразить, но Чонин мягко сжал его плечо и сказал: — Вот видишь? Уже боятся конкуренции. Это заставило Сынмина улыбнуться, пусть и неуверенно. Он заметил, что к концу игры атмосфера стала легче: Феликс и Чан начали подшучивать друг над другом, Чонин иногда вставлял короткие комментарии, а Сынмин… Сынмин слушал, впитывал, и впервые за долгое время чувствовал себя частью чего-то большего, чем он сам и его тишина. Когда последняя партия закончилась, Феликс с шумным вздохом упал на диванчик. — Всё, я выжат как лимон! Мне срочно нужно топливо, иначе я прямо тут умру. — Ты всегда умираешь после игр, — с улыбкой сказал Чан, но тоже тяжело сел рядом. — Но идея с едой звучит неплохо. Чонин посмотрел на Сынмина, будто спрашивая его мнение. — Что думаешь? Пойдём перекусим? Сынмин чуть колебался. Внутри было странное чувство: вроде он устал и хотел домой, но в то же время ему не хотелось, чтобы этот вечер так быстро заканчивался. Ему нравилось смотреть, как Феликс и Чан спорят о том, кто был лучше, как Чонин спокойно сидит рядом, и даже то, как в груди ощущается тихое тепло. — Можно, — ответил он тихо, но Чонин сразу уловил в его голосе согласие и встал. — Тогда решено. Где поедим? — Тут недалеко есть место с самыми вкусными пиццами, — сразу предложил Феликс и оживлённо посмотрел на всех. — Я туда всегда хожу, клянусь, лучше нигде нет. — Если ты туда "всегда ходишь", то, может, уже пора разнообразить меню? — поддел его Чан, но без злости. — Нет, — упрямо ответил Феликс. — Раз попробуешь, сам будешь хотеть только туда. Чан повернулся к Сынмину, и в его взгляде мелькнула забота: — А ты? Хочешь пиццу или что-то другое? Сынмин растерялся, не привыкший, что его спрашивают в такой форме, как будто его мнение действительно решает. Он пожал плечами. — Пицца подойдёт. Феликс довольно потер руки, как будто это была победа. — Отлично! Тогда идём! Они вышли из боулинг-клуба в вечерний холод, и морозный воздух словно окатил их с головы до ног, заставив каждого немного поёжиться. Первые снежинки, робкие и хрупкие, кружились в свете жёлтых фонарей, хотя снегопадом это назвать было нельзя — скорее осторожное обещание зимы, предвестие того, что совсем скоро город укроется белым. Улицы были наполовину пустыми, и только редкие прохожие, укутанные в шарфы, спешили мимо, стараясь как можно быстрее добраться до тёплого дома. Чан, заметив, что Феликс постоянно трёт руки, недовольно покосился на него и без лишних слов взял его ладонь в свою, крепко и уверенно, словно защищая от всего холода этого мира. Феликс фыркнул и закатил глаза, но не вырвал руку — наоборот, чуть плотнее прижался, и в этом жесте было что-то трогательное, даже смешное: светящийся мальчишка, который мог смеяться громче всех, на самом деле нуждался в этой заботе, как ребёнок в одеяле. Феликс, не желая, чтобы момент стал слишком серьёзным, тут же заговорил, повернувшись к Сынмину: — Ты представляешь, этот человек настоящий абьюзер. Заставляет нас каждую субботу убирать квартиру! Это же пытка! Я, между прочим, артистичная натура, а он… он душнила! — Феликс выразительно махнул рукой, будто рисовал картину величайшей несправедливости. Сынмин моргнул, не сразу найдя слова, ведь эта лёгкость разговора ему была всё ещё непривычна. Но чтобы не выглядеть холодным или грубым, он чуть улыбнулся краем губ и кивнул: — Да… звучит… жестоко. Чан тут же фыркнул, качнув головой. — Жестоко? Да это я ещё милостив! Ты бы видел, что он творит, когда мыть полы нужно. Делает вид, что умирает, ползает, как раненый воин, и ноет. — Потому что это скучно! — возмутился Феликс, прижимаясь к Чану ещё сильнее. — Ты лишаешь меня молодости и радости жизни! Чонин, который всё это время шёл рядом с Сынмином и чуть наклонялся, чтобы его дыхание не смешивалось с ветром, вдруг усмехнулся, и его голос прозвучал низко, мягко, с оттенком насмешки: — Ленивый ты просто, вот и всё. Если для тебя уборка — трагедия, то страшно представить, что будет, когда придётся хоть что-то серьёзное сделать. — Ох, не начинай, — закатил глаза Феликс, но в его тоне не было обиды, только игривое раздражение. — Я вообще-то очень ответственный. Просто… уборка и я несовместимы. Как лёд и огонь. — Как ложь и правда, — вставил Чан, усмехнувшись, и Сынмин впервые заметил, что за внешней серьёзностью Чана скрывается нечто более живое, остроумное, и, пожалуй, очень тёплое. Сынмин слушал их, и внутри него странно пульсировало чувство. С одной стороны, он ощущал себя третьим лишним, будто случайно оказался в чужой, слишком тесной компании, где всё давно выстроено. Но с другой стороны, в этих подколках и смехе не было закрытой двери для него — наоборот, каждый из них бросал фразы, которые как будто ждали его реакции. И пусть он отвечал скупо, коротко, иногда только кивком, но всё равно чувствовал: его включают в разговор, дают ему пространство. Так они дошли до пиццерии — уютного кафе с большими окнами, за которыми виднелся мягкий свет гирлянд и ламп, отражавшийся в стекле, как огоньки в замёрзшей луже. Внутри было тепло и пахло тестом, сыром и чем-то копчёным, таким домашним, что у Сынмина невольно заурчало в животе. Они сняли куртки и устроились за круглым столиком у окна. Чан аккуратно повесил их вещи на спинку стула, Феликс бросил свою куртку как попало, а Сынмин машинально поправил её, словно не выдержав хаоса. — Так, значит, берём пепперони, курицу с грибами и… — Чан взглянул на Чонина. — Пиво? — Да, — кивнул тот. — Думаю, всем не повредит. — Я только одно, — вставил Феликс, поднимая палец. — А то потом Чан будет нудеть, что я веду себя как идиот. — Ты и без пива ведёшь себя как идиот, — хмыкнул Чан, и Феликс притворно возмутился, схватив меню и закрывшись за ним, как за щитом. Сынмин, сидя рядом, тихо наблюдал за ними, и в груди его поднималось странное тепло. Он чувствовал себя так, словно смотрел со стороны на картину чужого счастья, где всё движется легко и естественно. Но вместе с этим, рядом с Чонином, в присутствии этих двоих, он вдруг понимал, что и сам вовлечён в эту картину, даже если всего лишь мазок в углу полотна. — А ты какую пиццу любишь больше? — неожиданно повернулся к нему Феликс, высунувшись из-за меню. — Я… не знаю, — растерялся Сынмин, прокручивая в голове все свои редкие походы в кафе. — Наверное, с курицей. — Отлично! — Феликс хлопнул ладонью по столу, так что даже Чан вздрогнул. — Видите, это знак! Мы обязаны её взять! — Ты просто обожаешь всё, что связано с курицей, — заметил Чан и посмотрел на Сынмина с лёгкой улыбкой. — Не удивляйся. Этот человек в прошлый раз заставил меня есть куриные наггетсы пять дней подряд. — Потому что это вкусно! — не унимался Феликс. — Это преступление, — сухо сказал Чан, и все трое рассмеялись. Официант принёс меню, они заказали две пиццы, пиво и кувшин лимонада. Пока ждали, разговор продолжался, и всё больше напоминал ту лёгкую болтовню, где шутки и подколки идут одна за другой. — Сынмин, а ты вообще часто куда-то выбираешься? — спросил Чан, сделав глоток воды из стакана. Сынмин чуть замялся. — Нет. Предпочитаю дома. — А зря, — покачал головой Чан, его голос был серьёзным, но мягким. — Иногда смена обстановки — лучшее лекарство. — Или хотя бы боулинг, — вставил Феликс. — Видел бы ты своё лицо, когда сбил кегли! Это было лучше, чем выиграть самому. — Я выглядел… нелепо, — тихо сказал Сынмин, и уголки его губ дёрнулись. — Нет! — возразил Феликс так громко, что обернулись соседи по залу. — Ты выглядел… живым. Понимаешь? Настоящим. Сынмин сам не заметил, как его плечи начали постепенно расслабляться, будто с них сняли тяжёлое одеяло, которое давило и не давало дышать. Он сидел за столом, слушал, как Феликс в своей привычной манере сыпал жалобами на Чана, и неожиданно поймал себя на том, что уголки губ предательски дрогнули вверх. Он быстро попытался вернуть себе привычное серьёзное выражение, но тут Чан сделал возмущённое лицо, хлопнул ладонью по столу и громко сказал: — Я что, зря полы каждый раз драю? Ты видел, что ты оставляешь после своих "кулинарных экспериментов"? Феликс, не моргнув глазом, закатил глаза и облокотился на стол, изображая мученика: — Господи, вот опять! Я же всего лишь однажды забыл выключить плиту, и всё — теперь я террорист на кухне! Сынмин невольно фыркнул, закрыв рот рукой. Его смех прозвучал негромко, но был настоящим, живым, таким, что сам он даже удивился. "Чёрт, я смеюсь? Я что, совсем с ума сошёл?" — мелькнула мысль, и он на секунду испугался, что все заметили его слабину. — Ага, — протянул Чонин, хитро глянув на Сынмина, — видишь, даже Сынмин согласен, что ты ленивый. — Эй! — возмутился Феликс, указывая пальцем на Сынмина. — Не подставляй его! Он явно на моей стороне! Сынмин замер на секунду, не зная, что сказать, но, встретившись с его искренне-пухлым выражением лица и наигранной обидой, снова едва заметно улыбнулся. — Ну… уборка — это не преступление, — осторожно сказал он, и его голос прозвучал мягче, чем обычно, словно он позволил себе говорить не из обороны, а просто так. — Вот! — Чан резко вскинул руку, словно праздновал победу. — Один нормальный человек в этой компании! — Нормальный? — Феликс возмущённо хлопнул по столу. — Чан, это предательство! — Это справедливость, — спокойно ответил Чан, и его глаза на миг заискрились тем особым светом, который появляется только тогда, когда он чувствует себя по-настоящему в своей тарелке. Сынмин смотрел на них и думал, что никогда бы не предположил — шумные голоса могут звучать не раздражающе, а успокаивающе. — Ладно, ладно, — поднял руки Феликс, наконец сдавшись. — Только ради вас буду убирать завтра, но, клянусь, если Чан снова скажет, что я "плохо протёр стол", я переезжаю к Сынмину. — Ко мне? — вырвалось у Сынмина слишком быстро, и он тут же пожалел об этом. Феликс расплылся в довольной улыбке: — Конечно, ты же выглядишь как человек, который не будет заставлять меня убирать. — Потому что он сам не любит убираться, — вставил Чонин с ехидной усмешкой, глядя прямо на Сынмина. Тот нахмурился и ткнул его локтем под рёбра: — Молчи. Чонин хмыкнул, но в груди у него разливалось тепло, такое же густое и обволакивающее, как запах свежей пиццы, которую как раз поставили на их стол. Официант аккуратно разложил тарелки, поставил перед ними корзинку с соусами, и всё вокруг сразу наполнилось ещё более уютным ароматом расплавленного сыра, пикантного перца и жареных грибов. Пицца с курицей и грибами дымилось, пеперони с аппетитной корочкой блестела, а стаканы с пивом запотели, будто приглашали взять их в руки и ощутить прохладу. — Ну всё, ребят, разговоры в сторону, — Чан взял кусок первым. — Пора настоящего счастья. — Еда — это твоя единственная настоящая любовь, — язвительно заметил Феликс. — И я этим горжусь! — Чан с таким выражением закусил пиццу, что даже Сынмин не удержался и фыркнул снова. Он ел медленно, стараясь не торопиться и не выглядеть слишком жадным, но всё равно в душе ему было странно тепло. И, пока все смеялись, спорили о том, какая пицца вкуснее, и чокались стаканами, Сынмин поймал себя на том, что впервые за долгое время ему не хочется сбежать домой. Не хочется торопиться в одиночество, прятаться в наушниках и отталкивать всех.

***

Прошёл почти час, когда они начали играть различные игры, прежде чем усталость начала давать о себе знать. Сначала это были мелочи: Феликс стал чаще потягиваться, Чан — зевать, не особо скрываясь, а Сынмин поймал себя на том, что его движения стали чуть медленнее, будто тело начинало жить по собственным правилам. — Я умираю от голода, — заявил Феликс, откидывая голову назад. — Если я не поем в ближайшие десять минут, вините себя. — Драматизируешь, мы только недавно ели пиццу, — фыркнул Чонин. — Я артист, — парировал Феликс. — Мне положено. Чан посмотрел на Сынмина, чуть нахмурившись, словно оценивая его состояние. — Как ты? — спросил он уже тише, без показной лёгкости. — Не перегрузили? Сынмин задумался, прислушался к себе и честно ответил: — Немного устал. Но… не плохо. Это «не плохо» значило гораздо больше, чем могло показаться. Чан кивнул, принимая это как сигнал, и тут же предложил: — Тогда давайте пойдём в бар. Я знаю одно место неподалёку. — Нет-нет, — Феликс тут же оживился. — Вопрос еды — это моя территория. Есть одно кафе. Маленькое, шумное, но там лучшие ттокпокки в Корее. — По твоему мнению, — уточнил Чонин. — Моё мнение — это практически закон, — Феликс подмигнул. Кафе было маленьким, тесным и тёплым — из тех, где зимой от запотевших окон становится уютнее, а летом хочется сбежать на улицу. В воздухе стоял густой, пряный запах соуса кочуджан, чеснока и чего-то жареного, от чего желудок начинал урчать даже у тех, кто клялся, что уже «наелся пиццей». Феликс вошёл первым и тут же раскинул руки, будто представлял не забегаловку на углу, а храм гастрономии. — Вот. — он выдохнул с таким выражением лица, словно вернулся домой после долгих лет изгнания. — Лучшие топпокки в Корее. И я не принимаю альтернативных мнений. — Ты говорил это уже про три места, — лениво заметил Чан, стаскивая с себя куртку и вешая её на спинку стула. — И в каждом из них ты клялся, что «хуже уже не будет». — Потому что я расту как личность, — Феликс сел, пододвинул стул ногой и ухмыльнулся. — Мои вкусы становятся более утончёнными. В отличие от некоторых. Он многозначительно посмотрел на Чана. Тот приподнял бровь. — Скажи спасибо, что я вообще тебя кормлю, — спокойно сказал он. — А то жил бы ты на рамене из пакетиков и своём оптимизме. Сынмин сел напротив, чуть в стороне, как обычно выбирая позицию наблюдателя. Чонин сел рядом с ним, плечом почти касаясь его руки. Сынмин это заметил, конечно. Он замечал всё. Просто делал вид, что нет. — Так, — Чан хлопнул в ладони. — Соджу? — Очевидно, — ответил Феликс. — Мы что, выглядим как люди, которые будут пить воду? Сынмин едва заметно напрягся. — Я… могу не много, — сказал он тише, чем хотел. — Мне не очень… — Никто тебя не заставляет, — тут же вмешался Чонин, даже не глядя на него, но голосом таким, что Сынмин всё равно это почувствовал. — Можешь просто сидеть и осуждать нас взглядом. — Это я умею, — Сынмин неожиданно для себя фыркнул. Феликс тут же вскинул голову. — О! Он шутит. Запишите дату. — Не радуйся, — сухо сказал Сынмин. — Это разовая акция. — Все так говорят, — хмыкнул Чан. — А потом просыпаются с похмельем и философскими вопросами к жизни. Соджу принесли быстро. Маленькие зелёные бутылки звякнули о стол, стаканы выстроились неровным рядом. Феликс тут же взял инициативу в свои руки. — Ладно, — он поднял стакан. — За то, что мы все сегодня выжили после боулинга. И за то, что Сынмин всё ещё здесь, а не сбежал под благовидным предлогом «мне срочно надо покормить собак». Сынмин вздохнул, но уголки губ предательски дрогнули. — Я бы придумал что-то убедительнее. — Вот, — Чонин повернулся к нему, улыбаясь. — Уже прогресс. Они выпили. Сынмин сделал маленький глоток, осторожный, будто проверял лёд ногой перед тем, как ступить. Алкоголь обжёг горло, но не неприятно — скорее неожиданно. Он поставил стакан и замер, прислушиваясь к себе. Ничего не рухнуло. Мир не поплыл. Разговоры текли легко. Феликс рассказывал какую-то историю про их прошлую поездку, в которой Чан, по его словам, «вёл себя как дед на пенсии». — Он сказал мне лечь спать в одиннадцать, — возмущённо говорил Феликс, активно жестикулируя. — В отпуске. В другом городе. — Потому что ты выглядишь как зомби, если не спишь, — спокойно парировал Чан. — И я не собирался тащить твоё тело на себе. — Ой, да ладно, — Феликс фыркнул. — Ты просто любишь контроль. — Я люблю порядок. — Это одно и то же. Сынмин тихо рассмеялся, прикрывая рот рукой, и сам удивился этому звуку. Он был… настоящим. Не натянутым. Чонин это заметил сразу — не потому что следил, а потому что всегда чувствовал такие мелочи. — Ты смеёшься, — сказал он негромко. — Не делай из этого событие, — буркнул Сынмин, но глаза у него были тёплые. Алкоголь постепенно делал своё дело. Напряжение, которое обычно сидело в нём, как зажатая пружина, начало ослабевать. Мысли больше не толкались локтями, не нашёптывали гадости. Он слушал, иногда вставлял комментарии, иногда просто смотрел — и впервые за долгое время не чувствовал себя лишним. Когда принесли топпокки, Феликс буквально застонал от счастья. — Смотрите на это, — он ткнул палочками в тарелку. — Это не еда. Это терапия. — У нас у всех уже есть терапия, — заметил Чан, кивая в сторону Сынмина, а потом спохватился. — В хорошем смысле. Сынмин моргнул, но не напрягся. Наоборот — что-то внутри него мягко отозвалось. Как будто его не обсуждали, а аккуратно признавали частью общего. Он пил медленно, но всё равно алкоголь подкрался незаметно. Тело стало тяжёлым, тёплым, будто его укутали изнутри. Голоса вокруг звучали мягче, смех — громче. Он моргнул раз, другой… и сам не заметил, как голова склонилась вбок. Чонин почувствовал это сразу — вес, тёплый и доверчивый, опустился ему на плечо. Он замер, боясь пошевелиться, и осторожно повернул голову. Сынмин спал. Или почти спал — дыхание было ровным, ресницы дрожали. — …он уснул? — прошептал Феликс с таким восторгом, будто стал свидетелем редкого природного явления. — Если ты его разбудишь, — хо сказал Чонин, — я тебя выгоню. И не важно, что это твоё любимое кафе. — Посмотрите на него, — Феликс ухмыльнулся. — Каменный человек. Разбит одним соджу. — Не начинай, — Чонин фыркнул, но не отстранился. Чан смотрел на них с мягкой, почти усталой улыбкой. — Ну что, — сказал он спокойно. — Кажется, вечер удался. Чонин кивнул. Потому что да — удался. И потому что в этот момент, с тёплым плечом под щекой Сынмина, он знал это наверняка.

***

Чонин понял, что переоценил свои силы, уже на втором пролёте. Не потому что Сынмин был тяжёлым — нет, в этом не было ничего неожиданного, его вес ощущался скорее как тепло, прижатое к спине, как чьё-то доверие, слишком хрупкое, чтобы сбросить или переложить. Проблема была в лестнице. В узких, старых ступенях, в третьем этаже без лифта, в том, как ноги начинали ныть, а дыхание сбиваться, пока он осторожно переставлял шаг за шагом, стараясь не тряхнуть его лишний раз. — Потерпи ещё чуть-чуть… — пробормотал он, сам не зная, слышит ли Сынмин. Тот не ответил. Спал крепко, тяжело, как человек, который слишком долго держал себя в узде и наконец позволил телу отключиться. Его руки обвивали шею Чонина слабо, почти символически, голова покоилась у него на плече, дыхание тёплым пятном касалось кожи. Иногда он тихо выдыхал что-то невнятное, и каждый раз Чонин замирал, прислушиваясь, не проснулся ли. Но нет — Сынмин был где-то глубоко внутри сна. Ключ повернулся в замке с трудом. Чонин удержал его одной рукой, другой поддерживая сползающее тело, и только когда дверь захлопнулась за ними, позволил себе выдохнуть по-настоящему. В квартире было темно и тихо, пахло чистотой и чем-то нейтральным — стиральным порошком, бумагой, ночным воздухом из приоткрытого окна. Он осторожно опустил Сынмина на кровать, почти как стеклянную фигуру, боясь не столько разбудить, сколько нарушить хрупкое равновесие момента. Тот лишь перевернулся на бок, что-то тихо пробормотал и снова затих. — Господи… — выдохнул Чонин еле слышно. Он присел рядом и начал медленно, аккуратно раздевать его: сначала обувь, затем куртку, худи. Движения были почти автоматическими, но внутри всё дрожало от напряжения. Он оставил Сынмина в свободной футболке — белой, слишком большой, сползающей с плеча. Под светом ночника кожа казалась бледной, почти прозрачной, а ресницы — неестественно длинными. Сынмин спал как убитый. Не шевелился, не реагировал, даже когда Чонин провёл рукой по его плечу, поправляя ткань, даже когда тихо позвал его по имени — скорее для себя, чем для него. И вот тогда Чонин просто… застыл. Он смотрел. Долго. Без спешки. Как будто впервые позволил себе смотреть не как специалист, не как человек, который всегда держит дистанцию, а просто как тот, кто чувствует. Сынмин во сне был другим — мягче, уязвимее, лишённым той вечной настороженности, что обычно читалась в каждом его движении. — Ты даже не представляешь… — прошептал Чонин, и сам замолчал, испугавшись собственной честности. Рука сама потянулась к его волосам. Он провёл пальцами медленно, осторожно, словно проверяя реальность происходящего. Волосы были тёплыми, живыми, и от этого прикосновения что-то болезненно сжалось в груди. Мысль пришла не сразу. Она не ворвалась, не ударила — скорее скользнула, как тень. «Можно?..» Чонин прикусил губу и опустил взгляд к его лицу, к губам — расслабленным, приоткрытым. Они ведь не один раз целовались. И каждый раз — по инициативе Сынмина. Каждый раз — с его ясным взглядом, с его словами, с его согласием. Он всегда сам предлагал. Всегда был тем, кто делал шаг вперёд. Да ведь?.. Он наклонился. Очень медленно. Настолько, что у него было время остановиться. Отступить. Напомнить себе о границах, о роли, о том, что он — психолог, а Сынмин — его клиент. О том, как опасно путать заботу и желание, как легко навредить, даже не желая этого. Он всего лишь чмокнул его в губы. Лёгко. Почти невесомо. Как ветерок летом — едва ощутимый, скорее обещание, чем действие. И тут же отстранился, резко, будто обжёгся. — Нет… — прошептал он. — Я так не могу. И именно в этот момент Сынмин проснулся. Это было несправедливо. Он не шевелился всё это время — ни когда его несли, ни когда раздевали, ни когда укладывали. И всё же один, почти нереальный поцелуй выдернул его из сна. Чонин даже не успел осознать это, как заметил движение — медленное, ленивое, веки дрогнули. Сынмин открыл глаза. И улыбнулся. Пьяно, тепло, слишком искренне. Так, как он никогда не улыбался наяву. — Привет… — сказал он тихо, будто они просто встретились утром. Чонин замер. — Сынмин… ты… ты проснулся. — Угу… — он потянулся за его рукой, ухватился за запястье и слегка потянул, как ребёнок, которому не хочется оставаться одному. — Ты тёплый. Он был пьян. И красив из-за этого. Не ярко, не вызывающе — а беззащитно. Его слова не были отточенными, мысли путались, но в этом не было фальши. — Мне ты нравишься, — вдруг сказал он, слишком легко, слишком весело. — Очень. Я хочу, чтобы ты был рядом. Всегда. И не уходил от меня, ладно? Это прозвучало… пугающе честно. Чонин уставился на него, не в силах сразу ответить. — Ты… ты понимаешь, что говоришь? — тихо спросил он. Сынмин серьёзно кивнул. Насколько это было возможно в его состоянии. — Понимаю. Просто… обычно слова не выходят. А сейчас — выходят. Это же хорошо,да~? Он потянул Чонина к себе, на подушку, заставляя лечь рядом, и прошептал: — Я хочу тебя поцеловать... Чонин чувствовал, как внутри него сталкиваются две силы. Одна — профессиональная, холодная, рациональная, кричащая о рисках, о том, что алкоголь стирает границы. Другая — человеческая, уставшая, надеющаяся. Та часть, которая слишком долго ждала, чтобы Сынмин вообще смог назвать свои чувства. А вдруг это правда? А вдруг это не пьяный угар, а наконец найденные слова? Сынмин нежно провёл пальцами по его щеке — слишком правильно, слишком бережно, чтобы это было случайно. Чонин закрыл глаза на секунду, позволяя себе почувствовать это. — Сынмин… — выдохнул он, но тот уже тянулся ближе. Сначала — поцелуй в щёку, почти детский. А потом — губы нашли его губы. Не торопливо, но уверенно. Так, будто он знал, чего хочет. Так, будто не боялся. И Чонин понял — что бы ни было дальше, он уже не сможет сделать вид, что ничего не произошло. Чонин чувствовал, как всё выходит из-под контроля не резко, не внезапно, а медленно — как вода, поднимающаяся в комнате, пока ты слишком занят дыханием, чтобы заметить, что уже по колено. Сынмин целовал его так, будто не существовало завтра. Не жадно, не грубо — наоборот, слишком чувственно, слишком внимательно, словно он пытался запомнить вкус, тепло, сам факт присутствия другого человека рядом. Его губы задерживались дольше, чем нужно, дыхание сбивалось, пальцы цеплялись за ткань на плечах Чонина, и в этом было желание. Чонин поддался. Не сразу — сначала он лишь позволил поцелую углубиться, позволил себе не думать, не анализировать, не разбирать происходящее на термины и диагнозы. Он позволил Сынмину вести, потому что тот всегда хотел этого — быть тем, кто делает шаг, кто решается, кто не отступает первым. И, чёрт возьми, это было хорошо. Слишком хорошо для ситуации, в которой они находились. — Сынмин… — выдохнул он между поцелуями, но имя утонуло в дыхании. А потом всё изменилось. Сынмин вдруг опрокинул его на спину — резко, но не грубо, скорее неловко, как человек, которому не хватает координации, но хватает решимости. Он навис сверху, сел прямо на его бёдра, продолжая целовать, будто это было самым естественным продолжением происходящего. Чонин ахнул. Не потому что это было неожиданно — а потому что тело отреагировало быстрее головы. Сердце ударило сильнее, дыхание сбилось, и на секунду ему показалось, что он теряет почву под ногами. Это было слишком. Слишком близко. Слишком реально. И именно поэтому — неправильно. Он положил руки на плечи Сынмина и мягко, но уверенно оттолкнул его от себя. Не резко, не отталкивающе — так, как останавливают человека, которому доверяют, но который зашёл слишком далеко. — Стоп, — тихо сказал он, глядя ему в глаза. — Сынмин, подожди. Нам нужно остановиться. Сынмин замер. Он выглядел… растерянным. Возбуждённым — да, это было видно даже без слов: сбившееся дыхание, приоткрытые губы, румянец на щеках. Но за этим было что-то ещё — то самое опасное «а что я сделал не так?», которое Чонин слишком хорошо знал по их разговорам. — Почему? — спросил он хрипло, вытирая уголок губ тыльной стороной ладони. — Тебе не нравится? Этот вопрос ударил сильнее любого поцелуя. — Нет, — Чонин ответил сразу, не позволяя сомнению прорасти. — Нравится. Именно поэтому я и прошу остановиться. Он сел, осторожно притянул Сынмина ближе, но уже иначе — не как партнёра, а как человека, которому нужно опереться. — Ты пьян, — продолжил он спокойно, почти профессионально, но с теплом. — И ты очень импульсивен сейчас. Я не хочу, чтобы утром ты проснулся и пожалел. Или испугался. Или решил, что сделал что-то не потому, что хотел, а потому что не смог остановиться. Сынмин смотрел на него несколько секунд, будто обрабатывая информацию с задержкой. Потом его плечи медленно опустились, напряжение ушло, словно из него выпустили воздух. — Я… не хочу бояться, — тихо сказал он. — Я просто хотел быть рядом. Это было сказано без пафоса. Без попытки давить. Просто факт. И что-то в Чонине сломалось окончательно. Сынмин вдруг наклонился и вместо нового поцелуя просто обнял его — крепко, почти отчаянно, уткнувшись лбом ему в плечо. Его дыхание постепенно выровнялось, тело расслабилось, и буквально через минуту он уснул. Вот так просто. Будто весь этот всплеск энергии, желания, эмоций был последним рывком перед выключением. Чонин остался сидеть, держа его в руках. — Ты издеваешься надо мной?.. — прошептал он в пустоту. Он не шевелился ещё долго, уставившись в стену, чувствуя вес Сынмина, его тепло, его дыхание. В голове было слишком много мыслей, и ни одна не хотела выстраиваться в логичную цепочку. — Надо поговорить утром, — сказал он сам себе, почти как мантру. — Обязательно. Он осторожно лёг рядом, не выпуская Сынмина из объятий, словно боялся, что если отпустит — всё рассыплется, превратится в сон, в ошибку, в нечто, о чём нельзя будет говорить. Что вообще происходит? Где заканчивается забота и начинается чувство? И самое страшное — а если это чувство взаимное, что тогда?

***

Сынмин проснулся не так, как обычно. Не было резкого выброса адреналина, не было ледяной дрожи, будто кто-то выдернул его из сна за шиворот. Мир не рухнул на него сразу, не обрушился тяжёлым потолком мыслей. Вместо этого было… тепло. Густое, плотное, почти вязкое, как одеяло, под которое он когда-то в детстве прятался от грозы, убеждённый, что ткань способна защитить от всего. Голова болела — тупо, настойчиво, словно кто-то изнутри медленно стучал пальцами по вискам, — и он недовольно замычал, уткнувшись носом во что-то мягкое. Рефлекторно потянулся глубже, ближе к источнику тепла, прижимаясь сильнее, даже не задумываясь, что именно делает. Странно. Его одеяло… никогда не было таким тёплым. Эта мысль возникла лениво, почти без интереса, но всё же зацепилась. Сынмин выдохнул, медленно, осторожно, словно боялся спугнуть ощущение, и только потом приоткрыл глаза. Комната была залита тусклым зимним светом — серым, рассеянным, таким, какой бывает ранним утром, когда солнце вроде бы уже встало, но ещё не решилось показать себя по-настоящему. Знакомые стены, шкаф, занавески. Его комната. И чужое присутствие. Он почувствовал это раньше, чем увидел. Чужое дыхание — ровное, тёплое, слишком близко. Чужая рука — тяжёлая, уверенная, обнимающая его так, будто это было самым естественным положением в мире. Сынмин резко моргнул, взгляд скользнул в сторону — и он замер. Рядом с ним, на его кровати, лежал Чонин. Не просто лежал — спал, прижимая его к себе, будто боялся, что тот исчезнет. Лицо Чонина было непривычно мягким, почти беззащитным во сне: брови расслаблены, губы чуть приоткрыты, дыхание спокойное. В этом лице не было ни профессиональной собранности, ни той осторожной дистанции, которую он обычно держал. Только нежность. Чистая, незащищённая. Сынмин почувствовал, как внутри что-то обрывается. Что он тут делает? Сердце ухнуло вниз, мысли вспыхнули хаотично, одна поверх другой. Вчера. Вечер. Соджу. Смех. Потом — пустота. Обрыв. Он помнил, как был в кафе, помнил тепло плеча, на которое опустил голову… а дальше — ничего. Чёрт. Он медленно напрягся, стараясь выскользнуть из объятий как можно тише, почти невесомо, словно если будет достаточно осторожен, реальность не заметит его попытки сбежать. Но Чонин заметил. Он проснулся почти сразу — будто тело сработало раньше сознания. Рука на талии Сынмина инстинктивно сжалась, не удерживая, но фиксируя присутствие, а потом он открыл глаза. Их взгляды встретились — и между ними повисла тишина. Густая, напряжённая, как воздух перед грозой. — …Доброе утро, — тихо сказал Чонин, первым нарушив молчание. Сынмин дёрнулся, словно от этого голоса, и тут же выпрямился, отстраняясь. Внутри него что-то щёлкнуло — знакомый механизм, отточенный годами. Маска. Строгая, холодная, собранная. Он натянул её почти физически. — Что ты здесь делаешь? — спросил он резко, слишком резко для человека с похмельем и больной головой. Чонин моргнул, сел на кровати, оставляя между ними небольшую, но ощутимую дистанцию. — Сынмин, подожди, — спокойно начал он. — Давай сначала… — Нет, — перебил тот, уже чувствуя, как внутри поднимается паника, густая и липкая. — Сначала ты ответишь. Почему ты здесь? И что ты со мной сделал? Слова прозвучали жёстко, почти обвиняюще. И в глубине души Сынмин это понимал. Он одновременно боялся услышать ответ — и отчаянно хотел его. Хотел, чтобы Чонин сказал, что ничего не было… и в то же время — что он остался, что не ушёл, что ему было не всё равно. Чонин глубоко вдохнул. — Я ничего с тобой не делал, — сказал он твёрдо, без малейшего колебания. — И никогда бы не сделал. Особенно в таком состоянии. Он посмотрел прямо на Сынмина, не отводя взгляда, словно знал: сейчас важно не дать ему утонуть в собственных догадках. — Ты уснул, — продолжил он. — Я остался, потому что ты… — он запнулся, подбирая слова, — потому что ты был не в порядке. И я не хотел оставлять тебя одного. Сынмин сжал пальцы в кулак. — То есть ты решил, что можешь просто… остаться? — холодно уточнил он. — Я решил, что могу быть рядом, — ответил Чонин мягко. — Есть разница. Эти слова ударили неожиданно сильно. Сынмин отвёл взгляд, чувствуя, как в груди начинает жечь. Он ненавидел это состояние — когда эмоции тянули в разные стороны, когда страх и привязанность переплетались так тесно, что их невозможно было разделить. — Ты должен был уйти, — глухо сказал он. — Ты… не имеешь права так делать. Чонин кивнул. Принял удар. — Возможно, — тихо согласился он. — Поэтому нам и нужно поговорить. Спокойно. Сынмин резко встал с кровати, чувствуя, как пол под ногами слегка плывёт. Он обхватил себя руками, словно пытаясь удержать собственное тело в границах. — Я ничего не помню, — признался он сквозь зубы. — И это пугает меня больше всего. Чонин тоже поднялся, но не приблизился. — Я знаю, — сказал он. — И именно поэтому я здесь. Не чтобы воспользоваться. А чтобы объяснить. И услышать тебя. Между ними снова повисла тишина. Но теперь — другая. Не пустая. Наполненная вопросами, которые больше нельзя откладывать. Сынмин замер. Сначала его тело просто перестало двигаться, будто кто-то выдернул из него электричество, а уже потом до сознания дошло, что он стоит, уставившись в одну точку, и даже не моргает. Несколько секунд — или минут, он не знал — в голове было пусто, слишком пусто, чтобы быть безопасным. Это была та самая тишина, от которой обычно начинались взрывы. «Может…» — Мысль появилась робко, как шаг по тонкому льду. — «Может, правда довериться?» Он медленно выдохнул, ощущая, как напряжение в плечах отзывается тупой болью, как похмелье пульсирует где-то на заднем плане, но уже не главной проблемой. Они уже многое пережили. Это была не красивая фраза, а сухой факт: срывы, молчание, недоверие, злость, попытки сбежать, возвращения. Чонин видел его в состояниях, которые Сынмин не показывал почти никому. Видел — и не отшатнулся. Он же не мог... Не мог предать. Не мог сделать что-то плохое. И всё же доверие подкрадывалось к нему, как всегда, опасно — слепое, беспечное, без подушки безопасности. Самое искреннее из всех возможных, потому что Сынмин не умел доверять наполовину. Либо всё, либо ничего. Он медленно сел на край кровати, чувствуя, как матрас прогибается под его весом, как комната будто чуть сужается, фокусируясь на этом моменте. Чонин не двигался резко, не торопился — просто сделал шаг ближе, ровно настолько, чтобы быть рядом, но не нависать. И когда их пальцы соприкоснулись, Сынмин не отдёрнул руку. Он позволил. Чонин осторожно взял его за ладонь, тёплую, чуть дрожащую, сжал совсем слегка — не как якорь, а как сигнал. Я здесь. Ты не один. — Я буду честен, — тихо сказал он, глядя не в глаза, а куда-то между ними, будто давая Сынмину пространство в любой момент вырваться. — И если в какой-то момент ты скажешь «стоп», я остановлюсь. Сынмин кивнул. Почти незаметно. Чонин начал спокойно, без драматизма, но каждое слово ложилось тяжело, будто кирпичи, из которых строили стену правды. — Я принёс тебя домой, — сказал он. — Ты едва держался на ногах. Я уложил тебя, помог переодеться… — он сделал паузу, чуть сжав пальцы Сынмина. — И хотел уйти. Сынмин слушал, не перебивая, но внутри него что-то начинало медленно скручиваться. Не страх — ожидание удара. — Ты проснулся, — продолжил Чонин. — Ненадолго. Я подумал, что ты снова отключишься, но… ты был в сознании. Он замолчал и посмотрел на Сынмина уже прямо. Внимательно. Почти изучающе. — Я скажу дальше, но это может быть… неожиданно, — предупредил он и чуть сильнее сжал его руку, словно действительно готовился к шоку. Сынмин нахмурился. — Говори. Чонин выдохнул. — Ты сказал, что я тебе нравлюсь. В комнате стало слишком тихо. Сынмин замер так резко, будто слова ударили его физически. Он моргнул один раз. Потом второй. Сердце пропустило удар, а потом сорвалось в галоп. — Что? — выдохнул он. — Ты признался, — спокойно повторил Чонин, не повышая голос, не смягчая формулировку. — Сказал, что я тебе нравлюсь. Что ты хочешь, чтобы я остался. Попросил не уходить. Сынмин почувствовал, как к горлу подкатывает что-то горячее и неприятное. Его мозг отчаянно пытался найти лазейку, вариант, в котором это недоразумение, ошибка, галлюцинация. Он нервно усмехнулся — коротко, сухо. — Ты… ты уверен, что это был я? — спросил он, почти язвительно. — Может, ты перепутал меня с кем-то ещё? Я, знаешь ли, не славлюсь подобными откровениями. Чонин не улыбнулся. — Я уверен, — сказал он тихо. — Потому что ты говорил так, как говоришь только ты. Сынмин отвёл взгляд, чувствуя, как внутри всё начинает расползаться. Это было хуже, чем обвинение. Это было признание, которое он сам не помнил. — Ты поцеловал меня, — добавил Чонин, и эти слова прозвучали почти буднично, что делало их ещё тяжелее. — Я… поддался. Но я остановил это. Я не позволил тебе продолжить. Он говорил ровно, без оправданий, будто выкладывал факты на стол. — А потом ты уснул. Резко. Будто тебя выключили. Сынмин сидел неподвижно, уставившись в пол. В голове проносились обрывки ощущений, смутные, как кадры из сна: тепло, чьё-то плечо, чувство безопасности, которое он ненавидел за его притягательность. Он просто сидел, уставившись в одну точку где-то между стеной и плечом Чонина, будто мозг на секунду выключился, не успев обработать услышанное. Его пальцы всё ещё лежали в руке Чонина, но хватка стала слабее. — Нет… — выдохнул он, почти спокойно. Слишком спокойно. — Ты, наверное, что-то не так понял. Это была не защита. Это было отчаянное желание, чтобы мир просто повернул назад, к моменту, где ничего этого не было. Он аккуратно высвободил руку и опустил её себе на колено, сжимая ткань штанов, будто держался за якорь. Чонин не перебивал. Он лишь чуть наклонился вперёд, его голос стал ниже, серьёзнее. — Сынмин, я понимаю, что это сложно слышать. Но я не ошибся. Тишина повисла густая, почти липкая. Сынмин сглотнул. В груди появилось знакомое давление — не боль, нет, пока ещё нет, а что-то вроде предвестника. Как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, и ты уже знаешь, что дождь будет, вопрос только — когда. — Ты врёшь, — сказал он снова, но теперь без резкости. Скорее… с надеждой. — Я никогда не говорил такого раньше и не сказал бы. Чонин прикусил губу. Этот жест Сынмин знал слишком хорошо — так он делал, когда понимал, что ответ не понравится. — Ты же знаешь, что я не совру тебе насчёт такого, — честно ответил он. Вот тогда что-то внутри Сынмина дрогнуло. Он опустил взгляд на свои руки. Они слегка дрожали, совсем немного, но он это заметил. Сердце билось неровно, будто сбивалось с ритма, и он попытался глубоко вдохнуть — не получилось. Воздух будто застревал где-то в груди. Если Чонин не врёт… Эта мысль не пришла сразу. Она прокралась медленно, осторожно, как вор, который знает — его могут поймать. Сынмин закрыл глаза на секунду, потом открыл снова. — То есть… — начал он и замолчал. Голос вдруг стал чужим. — То есть я… сказал это сам? Чонин кивнул. Медленно, аккуратно, будто боялся спугнуть. — Ты сказал, что я тебе нравлюсь. И что ты не хочешь, чтобы я уходил. Сынмин сидел неподвижно. Лицо стало пустым, словно эмоции на секунду выключились — защитная пауза, знакомая до боли. В голове всплывали обрывки, не картинки даже, а ощущения: тепло, чужое плечо, собственный голос, слишком честный, слишком мягкий. И вместе с этим — поднимающийся где-то глубоко стыд. — Я не должен был… — пробормотал он, скорее себе, чем Чонину. — Я был пьян. Я не контролировал… Он резко вдохнул, и в этот момент понял, что горло сжалось. Глаза защипало, но слёз ещё не было. Он быстро моргнул, отвернулся, будто это могло помочь. — Ты не воспользовался этим? — спросил он тихо, почти беззвучно, не глядя. — Нет, — сразу ответил Чонин. Без паузы. — Я остановился. Потому что ты был пьян. И потому что ты важен для меня. Эти слова не ударили. Они начали давить. Медленно, методично, как вода, просачивающаяся в трещины. Плечи Сынмина чуть опустились, спина округлилась — поза, в которой он обычно сдавался сам себе. — Тогда это значит… — он замолчал, сглотнул. — Это значит, что я показал тебе всё... Голос дрогнул, совсем слегка. Он сжал пальцы так сильно, что побелели костяшки. — Я не хотел, чтобы ты это видел... Слёзы появились не сразу. Сначала просто влажный блеск в глазах, потом тяжёлое дыхание, будто он держал что-то внутри слишком долго. Чонин осторожно приблизился, но не обнял сразу — дал ему секунду. — Я не жалею, что увидел, — тихо сказал он. Вот тогда первая слеза всё-таки сорвалась. Сынмин резко вытер её тыльной стороной ладони, будто злился на собственное тело. — Чёрт… — выдохнул он, и голос окончательно сломался. — Я так устал притворяться, что мне никто не нужен... Он сидел, сгорбившись, глядя в пол, и слёзы начали идти медленно, тяжело, будто каждая несла за собой месяцы одиночества. Чонин больше не ждал — он обнял его, крепко, но бережно. Сынмин сначала замер, а потом сам подался вперёд, прижимаясь лбом к его плечу. Руки нашли ткань его кофты, сжали её, будто боялись, что он исчезнет. — Мне правда нравится быть с тобой, — прошептал он сквозь слёзы. — И это пугает меня больше всего. Где-то за дверью послышались звуки — Роки, Ханни, обычная жизнь. А здесь, в комнате, правда наконец перестала быть страшнее одиночества. Он долго молчал перед тем, как начать. Не потому что не знал, что сказать — наоборот, слов было слишком много, они теснились в груди, давили на рёбра, поднимались к горлу, мешая дышать. Сынмин уткнулся лицом в плечо Чонина, будто прятался, будто собирался с силами, и только потом заговорил — сначала тихо, почти шёпотом, словно боялся спугнуть собственную решимость. — Я… — вдох. Неровный. — Я всё время думал, что ты уйдёшь. Чонин не ответил. Он лишь медленно провёл ладонью по его спине — вверх, вниз, снова вверх. Не торопя, не подталкивая. Просто был рядом. — Ты слишком живой, — продолжил Сынмин, и голос дрогнул сильнее. — Слишком настоящий. Ты смеёшься, злишься, заботишься… ты смотришь на меня так, будто я не проблема, не диагноз, не… сломанная вещь. Он резко втянул воздух, будто слова застряли где-то посередине. — И из-за этого я всё время был напряжён. С тобой. — короткий, нервный смешок, тут же тонущий в слезах. — Смешно, да? Ты был самым безопасным человеком в моей жизни, а я боялся тебя больше всех. Слёзы пошли гуще. Уже не одиночные, не осторожные — они катились, горячие, солёные, и он больше не пытался их скрыть. Его плечи начали подрагивать, дыхание сбивалось с каждым новым словом, как будто он бежал и одновременно тонул. — Я всё время ждал, — продолжал он, задыхаясь, — что ты сделаешь, как все. Что однажды ты посмотришь на меня и решишь, что это слишком. Что я слишком. Что ты просто… исчезнешь. Он сжал ткань на груди Чонина так сильно, будто пытался удержать его физически, не дать даже шанса уйти. — Я ненавижу это чувство, — голос сорвался окончательно. — Ненавижу ждать предательства... Ненавижу быть готовым к нему заранее. Но я не умею иначе. Я так привык... Слова и слёзы смешались, текли одним потоком, как ливень в сезон дождей — без пауз, без возможности перевести дыхание. Он говорил о страхе, о том, как ловил каждую интонацию Чонина, каждый взгляд, пытаясь угадать — не устал ли, не разочаровался ли, не собирается ли уйти. О том, как злился на себя за эту зависимость, за эту потребность, за это дурацкое желание быть нужным хотя бы одному человеку. Чонин слушал. Не перебивал. Он лишь крепче прижимал его к себе, гладил по волосам, по спине, по плечам, иногда тихо выдыхая что-то почти неслышное — не слова даже, а присутствие. И когда поток слов начал стихать, когда Сынмин уже просто всхлипывал, уткнувшись ему в шею, Чонин наконец заговорил. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. Как истину, в которой он не сомневался. Сынмин замер. Тело отреагировало раньше разума — он перестал плакать, дыхание сбилось и зависло где-то между вдохом и выдохом, будто он услышал кодовое слово, пароль, открывающий что-то запретное. Он медленно отстранился на пару сантиметров, поднял на Чонина влажные, покрасневшие глаза. — …что? — выдохнул он, едва слышно. Не нравишься. Не важен. Не дорог. Люблю. Чонин не отвёл взгляда. Он обхватил его лицо ладонями — осторожно, будто держал что-то очень хрупкое. — Я люблю тебя, — повторил он так же спокойно, но крепче прижимая его к себе. — Не за то, что ты удобный. Не несмотря ни на что. Просто… люблю. Сынмин всхлипнул снова, но это был уже другой звук — тише, глубже, будто что-то внутри наконец дало трещину. Слово «любовь» ударило не больно, а ослепляюще. Он не слышал его так давно, что почти забыл, как оно ощущается — не как обещание, не как ловушка, а как тёплое, настоящее чувство, которое не требует немедленно расплатиться. — Я… — он закрыл глаза, уткнулся лбом в грудь Чонина. — Я боюсь в это верить. — Я знаю, — мягко ответил Чонин, прижимая его крепче. — И всё равно я здесь. Сынмин позволил себе расплакаться снова — уже не от паники, а от перегруженности. От того, что сердце не выдерживало столько тепла сразу. Он дрожал в его объятиях, маленький, живой, настоящий. Любовь. Слово, которое всё ещё пугало. И которое он, кажется, был готов принять — впервые не убегая.