хуже убийства

      Джимин трусиха. До мозга костей. До дрожи в коленях, до ломающегося голоса, до… до онемения. Настигло оно её не вовремя – стоя перед плакатом, висящим на деревянных дверях бара, кричащим про бесплатное выступление её.         Её…         В голове – одни нецензурные, ноги – цемент, и глупо хлопающие глаза. Тяжелый вздох срывается с её губ, она понимает – встреча неизбежна. Символично.         Ю пропала ровно триста шестьдесят пять дней назад. Новое место жительства, работа, окружение, но не воспоминания. Они старые – годовалой давности, будто белоснежные шрамы от потушенных сигарет на запястьях – помнишь о них, хоть и незаметны. Джимин их раздирает с каждым днём всё больше, чтобы кровоточили, ныли, напоминали о себе.         Она была уверена – сможет держаться подальше. От неё. С такими «как надо» людьми, и их приторно правильными увлечениями, бегом по утрам, отказом от никотина, прослушиванием заезженной музыки. Но ошиблась. Ю не понимает их, лишь подстраивается – не хочет отличаться. Так легче.         Ну, или ей так казалось раньше. Ведь будь это проще, она бы сейчас не разглядывала постер, где черно белой краской выжжено изображение худощавой девушки с короткими светлыми волосами. Больно знакомая акустическая гитара удобно лежала в её цепких ладонях, а взгляд карих, чуть ли не черных, бездонных, глаз такой – что хотелось кофту натянуть до самой макушки. Или всё же наоборот – снять до белья. Джимин знала это, помнила.         «Сегодня: выступление Минджон. Вход бесплатный», — кричал заголовок и сердце, словно срываясь со своего законного места, падает, разбивается на тысячи осколков, что режут органы Ю. Руки сжимаются в кулаки, а ногти впиваются в ладонь до ярких кровоподтёков в форме полумесяца. Она не помнит, как дышать. Как впускать в легкие воздух, как задерживать его там. Ком, застрявший поперёк горла сдавливал, хотел задушить, и, может, Джимин была бы не против.         Её охватывает родной страх. Ю понимает, что боится взглянуть ей в глаза и увидеть там не презрение, гнев, отвращение. Только мнимое безразличие. Пугает возможность понять, что ей плевать. Как и тогда.         Год назад. Минджон сидела на подоконнике их общей кухни, поджав одно колено крепко к груди, пока вторая свисала, хаотично болтаясь в воздухе. Она устала. Джимин чувствует. Выучила. Ведь сигарету держит еле-еле, не волнуясь о пепле, падающему куда не попадя, пока её руки пробивает мелкая дрожь, веки слипаются, а нос клюёт. Губы – бледные, сухие, в некоторых местах потрескавшиеся. Рядом стоит кружка с недопитым вчерашним чаем, когда ещё всё было нормально.         Джимин стоит в проходе как призрак: её руки безвольно повисли вдоль тела, и она ощущает, что позвоночник на гранисложиться пополам, оставить девушку лежать на полу, как брошенную заводную куклу. И даже так – Минджон не заметит. Продолжит спокойно курить в открытое настежь окно, пока холодный воздух протискивается в душную комнату, выгоняя из неё бесконечную печаль Ю.         И Джимин хочется кричать. Настолько сильно, лишь бы услышали, только бы посмотрели, на неё, не сквозь. Но она молчит. Плотно сжимает губы, прожигает в затылке Ким дыру, и в голове жужжит рой мыслей, что в слова не связываются.         «Я тебе мешаю?», — шепчет подсознание и ей хотелось бы спросить, развернуть голову Ким к себе, заставить посмотреть, ответить. Она поддаётся.         Делает шаг. Он неловкий, смазанный, почти незаметный. Половица скрипит под ней, но Минджон не реагирует, кидает бычок в кружку, отворачивается к окну. И кладёт руку на шею. Прикрывается. Показывает – не трогай. Джимин этого хватает – для понимания, что их больше не будет.         Тогда она и уходит. Молча. Так, будто её здесь и не было. Ю не хлопает дверью, не оборачивается, пропадает просто чтобы не слышать от Минджон эти злополучные слова, застрявшие в натянутых нитях между ними – лучше она сделает это первая, отрежет от себя. Запечатлеет в своей голове так, как было раньше: с огнём в глазах, нежностью на сердце. Пустеющий взгляд она и так унесёт с собой, словно ожог на видном месте.         Белая вуаль воспоминаний спадает с глаз Джимин: она всё еще стоит здесь – перед тяжелой деревянной дверью, ведущую прямо в центр густой паутины. В горле – горько, ком рассасывается и Ю громко втягивает воздух. С плеч спадает камень оцепенения и ладонь девушки опускается на холодную металлическую ручку, нажимая. Страх не покидает тело, но она глотает его, ступая внутрь.         Потолки низкие и ей приходится наклониться, дабы зайти. Бар представлял собой полуподвально помещение, забытое не только людьми, но и временем – Ю кажется, что проваливается во временную петлю. Кромешная тьмаразбавляется лишь желтым отблеском старой лампы, качающейся из стороны в сторону от резко накатившего сквозняка. Аромат второсортного алкоголя вперемешку со сладковатым запахом никотина ударяет в ноздри девушки, и она слегка морщится. Всё здесь было старым, пропитаннымзадушевными разговорами людей, их радостями, горечью, чем-то до безумия сокровенным.         Джимин надеется, что опоздала. Она бы сочла это за знак, за то, что судьба не хочет видеть их, что всё это – ошибка. Её пальцы подрагивают, а внутри всё скрутилось, упало, мерзкий холод облепил внутренние органы Ю, будто всё самое тёплое вырвали живцом. Она и биения сердца больше не слышит, хоть и колотится оно даже в ушах.         Зал почти пуст. Небольшие группы мужчин за сорок теснились за столом в углу и их басистые голоса эхом тянулись по всему помещению; кто-то напился и уснул за барной стойкой, уткнувшись в сложенные руки, пока незнакомцы рядом потягивали свои коктейли из трубочки. В центре расположилась импровизированная сцена: невысокая, деревянная, видно, что над ней не старались. В центре одиноко стоит микрофон, в углу – та самая гитара, украшенная наклейками, что когда-то дарила и сама Ю.         Тогда Джимин понимает: она пришла до начала. Теперь у неё точно нет выхода. В ногах тяжелеет, грудь сдавливает, она делает пару неуклюжих шагов и падает на высокий стул в углу зала, за колонной, подальше от сцены. Макушка ударяется о стену, выложенную рыжим кирпичом, но та даже не охает – глаза жмурит до пролетающих звезд, фейерверков, до возникающих образов прошлого. Они проносятсянезаметными кадрами, будто бы с плёнки: такие же рванные и нечёткие. Джимин морщится, когда нежная кожица на губе лопается от терзаний острыми зубами, и металлический вкус наполняет рот.         Ю ничего не заказывает, знает – не сможет, не выдержит, если голос дрогнет. Вспотевшие ладони покоились на коленях, ногтем поддевая выбившуюся из шва нитку на джинсах. В голове – невообразимая каша из чувств, страхов и беспомощности. Они наполняют её тело до краёв, как мутная неизвестная субстанция, переливаются за границы. Ей не нравится чувствовать. Чувства – боль, привязанность – неминуемый конец, надежды – тщетны. Простая метафора, аксиома – не подлежит обсуждению.         Она слышит, как кто-то слева смеётся, а справа – заказывают новую порцию пива, и вздрагивает всем телом.Люди живут. Умеют быть здесь и сейчас, в моменте. А она – нет. Сидит, согнувшись в три погибели, будто ей снова семнадцать, чувствуя, как беспомощность сочится из неё. Перманентное чувство стыда выжигается на лобной доли, остаётся весомым следом на движениях, эмоциях. Ей стыдно. До умопомрачения. За то, какая она слабая, что не нашла в себе силы оставить даже сообщения. Стыдно за то, что не может вести себя как взрослый человек и встретиться с проблемой лицом к лицу. За то, что убежала, за то, что пришла только сейчас.         Ю чужая. Не только в этом бара, а вообще. Ей нет места в жизни, в воспоминаниях, в моментах. Это режет, заставляет нижнюю губу подрагивать и глаза в пол опускать. Деревянный. Старый. Тысячу раз ламинированный.         Понимание своей ненужности бьёт по Джимин, бьёт так сильно, что добивает, добивает, добивает. Не оставляет ни одного светлого момента, ни единого луча. Бросает Ю в кромешной темноте сознания одиноко гнить.         Воздуха остаётся совсем мало, и когда Ю готовится жалобно всхлипнуть, колонки шуршат, и со стороны сцены слышатся глухие шаги. Девушка поднимает опустевший взгляд, белок которых налился алым цветом и видит её. Минджон. Она и впрямь здесь. Живая. Такая же, как и была. Только вот волосы стали короче. И пушистее.         Ю откровенно говоря не верит. Она вытягивает спину в прямую натянутую струну, будто от той же гитары, что Ким сейчас подхватывает, перекидывает ремешок от неё на плечо и поудобнее укладывает в цепких ладонях. Пальцы, словно паучьи лапки, лезут быть зажатыми между бёдер, и непонятно – для того, чтобы согреться, или чтобы наконец унять мелкую дрожь.         Чёрная рубашка свободно висела на теле Минджон, будучи небрежно заправленной в джинсы. На фалангах разноцветные пластыри, что раны не скрывают, подчёркивают; рукава закатаны, отрывая вид на костлявые руки. Под запястьем красуется витиеватая надпись, и Джимин не может рассмотреть чётче, но чувствует – это что-то про неё. Чуть выше, на предплечье, расцвела новая татуировка, как царапина, сделанная нарочно. Чтобы заметили. Чтобы спросили.         И в этом вся она. Она, на коже которой рисунки кричат громче, чем ноты, вырывающиеся из её горла, чем сирена, предупреждающая город об эвакуации, чем… в общем – продолжать не имеет смысла. Сам вид Минджон напоминает о боли, об утрате, о всех тех вещах, что ты так сильно хотел сказать, но промолчал. Словно она вырывает из людей всё самое личное, самое дорогое, оставляет себе, как трофей.         Ким не смотрит в зал: настраивает микрофон под себя, дёргает струны, резко – даже слишком, от чего те истерично визжат. Ладони – о брюки, не глядя, машинально. Лишь потом поднимает взгляд. Холодные карие не теряются, когда находят запрятавшуюся Джимин. Она щурится, приглядывается, ищет – что же изменилось. В глазах ни боли, ни смущения, ни, тем более, удивления. Она знала, что Ю рано или поздно вернётся. И ждала. Брови слегка подлетают вверх, и Минджон легко кивает, ей, от чего брюнетка куксится, плотно прижимает язык к нёбу, но смотрит всё так же заворожено. Смотрит с вызовом, так, будто говорит: «Ну, давай же, подойди ближе».         Осанка у Ким – ужасная. Плечи клюют вниз, весь позвоночник словно изогнут английской буквой S, но Джимин находит в этом соблазнительность. Всё, что не уродует – привлекает. И в этом глупая правда жизни.         Красота – в уродстве. Уродство – в правдивости. Всё, что вылизано, правильно – не хранит за собой смысла. Там нет пролога, вступления, основной части эпилога – основополагающих элементов рассказа. Все, кто правильны – пусты. Тот, кто пытается быть таковым – идиот. Но это лишь джиминова гипотеза, предложенная её глупым мозгом в одну из бессонных ночей. Нельзя себе верить ночью – это уж точно.         В искривлённости Минджон больше правды, чем в вытянутой спине Ю. Этим они и разнятся. Всё живое гнётся. Оно трещит, ломается, коробится, но продолжает идти. Будто эта кривизна несёт за собой память всех утрат, холодных ночей на одинокой кухне и прикосновений тёплых рук.         В ровности нет загадки – она умерла.         Словно метроном, Минджон отстукивает ритм носком кроссовка, укладывая пальцы на аккордах и устраиваясь губами поближе к микрофону. Она живая, честная, может даже слишком. Ким ласково проводит пальцами по струнам, будто не по инструменту, а по девушке, что податливо развалилась перед ней. Чувство неизвестного наполняет – это не то, что она слышала ранее, не то, что проигрывалось в голове нон-стоп. Это слишком личное. Это сломает Ю – она уверена.         Тихий голос, что звуковыми волнами вылетает из динамиков колонок, Джимин не спутает ни с чем. Он убивает – нежно, любит – резко. Минджонов хрип – одно из чудес света, не побоится сказать брюнетка, он не подлежитлогическому объяснению. Или так кажется только Ю. Слова, изливающиеся изо рта Ким, не сразу проходят логическую обработку в мозге, не собираются в предложения. Онипоследовательные, ритмичные, с надрывом:   “Touch me body tender Cause the feeling makes me weak…”         Плечи напрягаются, а брови стягиваются ближе к переносице. Это точно то, что она слышит? Не ошибается?   “Kicking off the covers I see the ceiling while you're looking down at me”         Минджон жмурится, на секунду отрывает взгляд от Джимин, словно колеблется – стоит ли? В глазах Ю – паника, зубы – сомкнуты на губе, держа ту, как тумблер от слёз. Пальцы Ким сильнее размахивают по гитаре и голос надрывается:   “How can we go back to being friends When we just shared a bed?”         Ладони – в кулаки, дыхание – остановлено. Не от страха – от понимания, от мурашек, что табунами бегут по спине.   “How can you look at me and pretend I’m someone you’ve never met?”         Эти слова словно звонкой пощёчиной прилетают вДжимин, и нить внутри неё обрывается. Всё это – про неё. Про ту ночь, когда она всё испортила. Осознание своей ошибки окатывает девушку будто казан ледяной воды. Перед глазами: Ким, сидящая на хиленьком подоконнике и рука на её шее. Она не прикрывалась от неё. Это не было отказом. Ю не разглядела в Минджон ту боль, что так знакома ей самой.Ким было страшно. Что сорвётся, что не выдержит. И это бьёт под дых, прямо в солнечное сплетение, выбивает оставшееся дыхание тихим стоном.         Песня заканчивается, для Джимин словно и не начавшись, и неловко тихие аплодисменты разбавляют звонкую тишину бара. А девушка сидит, вонзает пальцы в стул, до белых костяшек, взглядом вырисовывая узоры на полу. Она макушкой чувствует режущий взгляд Минджон, но не решается разогнуться. Внутри – ураган, торнадо, сносящее всё живое, а снаружи – камень.         На сцене негромкая возня, что через секунду сменяется заключающей мелодией гитары. В ней нет слов – только чувства, немые ночные разговоры и тихое принятие. Аккорды спокойные, может быть даже нежные, но Ю мутит. Ей тошно: от самой себя, от бара, от этой духоты, стоящей внутри. Не выдерживает – вскакивает с места и несётся к двери со светящейся вывеской “WC”.         Уборная – крошечная, с облупившейся плиткой, запахом хозяйственного мыла и хлорки. Дыхание сбилось окончательно, словно после бега на короткой дистанции, и Джимин захлопывает кабинку, звеня щеколдой. Горячей спиной она наваливается на контрастно холодную дверь, упираясь ладонями в колени. Грудную клетку разрывает бьющееся сердце, а ноги подкашиваются, словно ватные. На языке – соль вперемешку с горечью, горло дерёт сухость, а в глазах лопнули капилляры. Уши заложены будто после долгого нахождения под водой – хотя именно так себя Ю и чувствовала.         Глупые вопросы про то, зачем же она всё-таки сюда пришла, и почему вернулась дерут голову глухой давящей болью. Она прожигает тупым взглядом ладони. Грязные. Вся она грязная. Кофта липнет к телу из-за проступившего пота, и Джимин мечтает её снять да выкинуть, забыть, как о той самой ошибке, которой не должно было происходить, забетонировать внутри себя и больше никогда-никогда не прикасаться.         Она садится на крышку унитаза, и та сильно прогибается, в шаге от того, чтобы сломаться. На двери криво наклеены стикеры, мемы, под которыми вырисовывались остроумные надписи, а некоторые даже оставили свои номера телефонов. Ю кажется, что мир стиснулся до пределов этой кабинки, и, если она выйдет, её ожидают четыре всадники апокалипсиса, протягивающие свои костлявые клешни.         Ладонями трёт лицо – кожа горит, кровь в жилах кипит. Хочется смыть всё: себя, этот день, прошедший год.         И на секунду всё затихает. Подозрительно. Джиминоткрывает глаза, в попытке вернуть зрение в свои владения. Мир плывёт, и ей не терпится последовать за ним.         А дальше скрип. Шаги. Прямо за кабинкой. Неловкое молчание.         — Я знала, что ты убежишь, — вот и голос. Конечно. Не могло и быть по-другому.         Минджон. Снаружи.         — Представляешь, даже не злилась, — хриплый смех, — когда ты ушла.         Больно. До безумия. Ким будто бы специально добивает этими словами, напоминает, кто виновен. Джимин сжимает переносицу пальцами, давит посильнее, круговыми движениями. Что она хочет?         — Открывай, — вот и ответ.         Ю не медлит: вытаскивает щеколду и тонкий луч слабого света просачивается к ней. Она не видит Минджон чётко – лишь тёмный силуэт.         — Ты ведь хотела объяснений? Вот же они, — она разводит руками. Ким опасно спокойная, и Джимин не решается взглянуть. — Снова ты молчишь, не смотришь.         — Уходи, — шепчет Ю, и из самих легких Ким вырывается смешок.         — Поздно, Джимин, — качает головой девушка. — Идём.         Впервые брюнетка поднимает голову – всматривается. Руки минджоновы в карманах, глаза – темнее, чем раньше, и уголки губ приподняты. Почти даже нежно. Но только вот верить этому нельзя. Расслабишься – цапнет.         — Я не укушу, — и Джимин встаёт, выходит из кабинки, хлопает длинными ресницами, не решается дальше.         В уборной свет мигает, кран шипит, слышится громкий хохот из основного зала и пахнет потом. Пальцы Ким вцепляются в запястье Ю – не больно, но крепко, тянет за собой. Джимин послушная – следует, проходит мимо раковины, и взгляд мимолётно падает на зеркало. Странная картина: такая холодно-чужая Минджон, так неромантично-горестно держит руку Ю, у которой под глазами тёмными полумесяцами залегли мешки, а губы потеряли весь пигмент, усохли и скукожились. Непривлекательно.         Ким выглядит слишком уверенно, слишком убеждённо в своей правоте, когда проводит Джимин в тесную гримёрку, где стены оббиты бордовой тканью, поглощая в себя любые звуки, а единственным источником света были маленькие лампочки на зеркале, что мигали один через один. Дверь захлопывается глухо, плотно, и Минджон падает на неё спиной, складывает руки на груди, точно закрывая пути бегства. Наблюдает. Внимательно. Чересчур.         Ю скукоживается, дрожит, и воздух становится гуще, словно тягучий мёд. Девушка не находит себе места: переминается с ноги на ногу, обтирает ладони об и так пострадавшую кофту, но взгляд поднять не решается. А Минджон это забавляет – смотрит, скалится, зубы белоснежные показывает.         — Что тебе нужно от меня, Джимин? — произносит слова она тихо, словно вонзает клинок в живот и проворачивает. — Без вранья. Иначе не отпущу.         Ким отталкивается ногой от двери, и, покачиваясь, крадётся к застывшей Ю. А та дышит слишком часто, не глубоко, так, что грудная клетка с ума сходит – не понимает, куда ей двигаться.         — Хотя, — склоняет голову Минджон, подходя всё ближе, от чего Джимин инстинктивно пятится, — даже если попросишь – уже не уйдёшь.         Брюнетка сглатывает слюну, и та обжигающе скатывается по её горлу, царапает. Пить хочется до ужаса, а ещё убежать, как в старые добрые. От переменчивого холодного света лицо Ким кажется пугающим, таким, будто она волк из сказки про красную шапочку: съест и косточки не оставит – обглодает. Внутри холод, узел внизу живота сжимается, и она морщится, дёргает бровью уж больно заметно. Очередной шаг назад – бёдра вжимаются в край пуфа, и Джимин падает на него. Сидение почти-что деревянное, твёрдое, а ножки трещат под живым весом.         Минджон же всё ближе, устраивается перед в полный рост, чуть ли не превосходство своё показывает. Ногой раздвигает коленки Ю, и те расплываются в стороны. А Ю словно и не против вовсе: сидит так, что кажется – весь страх растворился, остался слабым послевкусием. Ким вяло поддевает тонкими пальцами подбородок брюнетки, чтобы она посмотрела на неё, прямо в глаза. Фалангой большого Минджон дёргает пухлую губу Джимин – будто струну своей благоверной, мягко водит по ней.         — Ты не можешь представить, каково мне было, — с надрывом шепчет блондинка, пока целая ладонь слабо сжимает нижнюю челюсть Ю. Ей не больно – да даже если бы и было, она бы стерпела. Физическая боль никогда не станет хуже той, что в душу – Джимин то знает.         — Хочешь искупить вину? — продолжает Минджон, и брюнетка напрягается, когда рука Ким сползает с её лица. Девушка сгибается пополам, руками в колени упирается, носом чуть ли не тыкается в щёку Ю, пока кожа её покрывается мурашками от горячего дыхания прямиком в шею. Хоть и во рту Джимин не было и грамма алкоголя, она чувствует себя так, словно осушила не меньше, чем половину бара.         Дыхание между ними тяжёлое, спёртое, воздух пускают они чуть ли не друг другу в губы – настолько близко. Ю поднимает руку, дабы прикоснуться, дать понять, что не одной Ким было плохо, просто сказать, что ей в самом деле жаль.         — Да, — и подушечки пальцев нежно гладят скулу Минджон, слегка шершаво.         — Тогда, — Ким грубо отстраняется и Джимин словно ошпаривает кипятком от последующей фразы: — На колени.         В глазах мутно, руки сошли с ума окончательно, а мысли спутались в один сплошной комок, будто проводные наушники, пролежавшие на дне сумки целый день. Но Ю слушается – сама, не осознавая того. Ноги касаются холодного пола, руки укладываются на бёдрах, царапают ткань брюк ногтями. Минджон возвышается перед ней как богиня: не той, кому молятся ради спасения, не из чувства долга – из вины.         — Хорошая девочка, — она хочет звучать уверенно, но голос дрожит, будто сам не верит в правдивость вылетающих из её рта слов. Ким запускает пятерню во влажные из-за пота волосы, слегка оттягивает назад – чтобы Джимин наконец слушала не то, что кричит голос в черепной коробке, а то, что шипит Минджон. — Ты не сможешь больше убежать.         Ю понимает, принимает это. Она – виновата. Она скучала. И она не знает, каково это быть где-то, кроме как у ног Ким.         Минджон наклоняется, с горечью целует ту в лоб, слишком долго, слишком вязко. С тихим причмокиванием она отрывается, садится на корточки перед ней. На глазах Джимин – слёзы, но она быстро их смахивает, ведь не имеет права. Внутри – желание, такое, которого никогда в жизни не чувствовала. Оно, словно безумный коктейль, растекался по желудку девушки обжигающей жидкостью, и терпеть такое было сложно.         — Я тебя не прощу, Джимин, — произносит Ким, целуя в уголок сухого рта. — Не сегодня.         И теперь прижимается губами к чужим, ходя по краю между нежностью и жестокостью. Она кусает, оттягивает, пускает язык – всё это грязно, жалко, и Ю понимает, насколько же неправильно, но отпускает себя окончательно. Её трясущиеся руки падают на хрупкие плечи Минджон, что под их весом оседают. Пальцы заползают за ворот рубахи, прямиком в пушистое нечто – волосы, массируют кожу.         Ладони Ким холодные, и Джимин вздрагивает всем телом, когда они лезут под кофту, гладят изгиб талии, а указательный палец чертит неизвестные линии на впалом животе. И ей так сильно не хочется думать о том, что ждёт их позже, за пределами гримёрки, не тогда, когда Минджон касается, целует тут и там, и Ю кажется, что всё вновь хорошо, хоть это и не так. Одежды – слишком много, и Ким сдёргивает с неё верх, оставляя в незамысловатом спортивном топе. Минджоновы пальцы смыкаются на шее, и брюнетка откидывается назад, прогибаясь в пояснице, пока основания ладоней врезаются в пол, в попытке удержать тело.         — Скажи, что скучала, — она перекрывает ей дыхательные пути, легко сдавливает, и Джимин кажется, что покрывает багрянцем. — Признайся, что не могла жить без меня.         — Не могла, — шепчет в ответ девушка, разлепляя глаза, словно после глубокого сна. Минджон. Над ней. Держит ту за горло, и смотрит своим щенячьи-опасным взглядом. Безумие. — Скучала.         Тело дёргается, когда Ким толкает её на пол, седлая бедра. Пальцы – ловкие, расстёгивают ширинку, хватаются, пытаются стянуть. Ю ёрзает, помогает снять, будто так и ждёт остаться перед блондинкой нагой. Обнажённой. Показаться без всего значит снять броню со страхов, защит, быть как оголённый провод – биться током, прикоснись неправильно.Брюки вместе с бельём, словно тряпки, летят под софу, и родные руки снова на ней, гладят пятернёй ярко выраженные тазовые косточки, пересчитывают рёбра, вызывая у Джимин лёгкий смешок и попытку скукситься. Щекотки боится. Всё ещё.         Минджон касается по памяти, и, видимо, очень удачно, ведь вздохи, срывающиеся с губ Ю не кажутся притворными. Нет у неё сил симулировать, надеется Ким, пальцем проводя по точке, что вызывает крупную дрожь. Блондинка поднимает Джимин, тянет на себя, пока сама спиной наваливается на стену. Она ощущается картонной, ведь краем уха слышен шум из зала, то как организаторы утаскивают стойку под микрофон со сцены с характерным скрежетом.         Ю же хватается за Минджон как за последний якорь. Мысли – путаница, граничащая с «что же я творю» и «пожалуйста, только не останавливайся», пока руки прижимают девушку ближе, настолько, что та носом тыкается в сгиб шеи Джимин. Ей кажется, что скоро взорвётся. В секунду превратится во взрывчатку и разнесёт не только это здание, но и дополнительные пол квартала. Представляет, как в воздухе поднимется серый дым в форме гриба, как разлетится стекло и останется покоиться на улицах незаметным перетёртым порошком. Люди не могут столько чувствовать – правда в этом она уже сомневается.         Ведь это происходит сейчас. Ласки Ким где-то ниже живота – чёткие, жёсткие, но Ю принимает, каждый толчок словно эхом по телу разносится, вздохи Ким ртом ловит, себе забирает. Минджон что-то шепчет ей на ухо, бессвязное, но Джимин слишком занята схождениям с ума. Она думает, что в бреду, что не может это быть всё на самом деле. Ей не позволительно сейчас держать Ким в своих объятиях, таять от каждого поглаживания по пояснице, ведь она провинилась, до такой степени, что и вину искупить больше не сможет, даже таким изощрённым способом.         Джимин заглядывает в зраки Минджон – прямо, без стеснения, так, что сердце до боли сжимается. И теряется. Не в оргазме, в ней. В её бесконечной боли, таящейся за стеклянными карими, в том, что Ким никогда не скажет, но Ю услышит. Всё вокруг будто исчезает, остаются только они: кожа к коже, глаза в глаза и бешеный пульс между телами, разгорячёнными и мокрыми.         Они сидят рядом. Молча. Макушки упираются в стену, пальцы непринуждённо крутят локоны, хоть и внутри настоящий хаос. Как минимум у Джимин точно. На глаза наворачиваются слёзы, ведь она понимает – ей придётся уйти. Ким сказала, она её не простит, и Ю даже спорить не будет. Может, поплачет после, попытается в душе смыть с себя все те поцелуи, оставленные Минджон между позвонками, хоть и знает, что от этого она больше не отмоется. Они татуировкой расцветут на шее и щеках, на губах и лбу и девушка не будет жалеть.         Ким, с тихим стоном, встаёт, собирает одежду, накинув на свои плечи рубашку. Возвышаясь над сидящей всё у той же стены Джимин, протягивает ткань, оголяя запястье. Там – заветная фраза. «Silence is worse than murder».         Молчание. Оно бьёт по ушам так сильно, что Ю сейчас оглохнет. Это слишком больно. Чересчур. Она просто не переживёт, упадёт где-нибудь за поворотом – там и останется.         — Увидела? — голос её больше не ядовитый. Она не хочет уколоть. Минджон просто устала. — Я кричала – это ты не услышала.         Это не упрёк – обычная констатация факта. Он такой же перманентный и неотменяемый, как и чернила под кожей. Ким оставляет вещи рядом с оцепеневшей Ю, отворачиваясь спиной. Не выдерживает, ломается.         — Это не для тебя, — отчеканила девушка, — это мне. Чтобы не забывала.         Говорит она, застёгивая последние пуговицы рубашки, хоть и необязательно. Простое желание подольше находиться здесь. Рядом.         И Джимин была бы рада объясниться, извиниться, если нужно – вновь стать на колени. Лишь бы Минджон не уходила, побыла с ней ещё хотя бы минуту. Но рот словно зашили, в горло – импровизированная пустыня Сахара. Все слова повисли на ниточках внутри и Ю не решается их отрезать.         Тишина становится глухой, полной, в ней отражается всё: злость, печаль, пустота. Джимин не может смотреть на то, как Минджон тщательно готовится к уходу, и опускает глаза, позволяет слезе разбиться о дерево. Невыносимо. Несправедливо до такой степени, что Ю хочется волосы на себе рвать, кричать в спину нецензурные пока Ким не остановится, не сядет возле и не посмотрит на неё.         Мысли Джимин разбивают неспешные шаги в сторону двери. Плечи Минджон вздымаются как при глубоком вздохе, и голова слегка опадает вниз. Она решается. Ей также сильно хочется вернуться, взять ладони Ю в свои и пробормотать что-то про примирение, но гордость не позволяет. Ким знает – это порочный круг, словно седьмой круг ада, будет повторяться снова и снова, до момента, пока кто-то не выдохнется. Пусть это будет Минджон.         Каждое движение блондинки отзывается в ней болью, будто гвоздь застрявший в стопе, что с каждым новым шагом заходит всё глубже. Щёлк. Дверь открыта. Жёлтый свет основного зала залил гримёрку, как и отголоски звенящих бокалов да грудного смеха. Ким стоит в полуобороте, держась рукой за ручку.         — Прощай, Джимин, — шепчет Ким, поджимая губы. Больше ей нечего сказать.         Дверь с сухим хрустом закрывается, оставляя Ю одну. Она рывком подаётся вперёд, неосознанно. Девушка почти ползёт, волоча за собой уже безжизненное тело. Конечности, будто живя своей жизнью, успевают лишь дотронуться места, где минуту назад были её следы. Поздно. Звук шагов растворяется за пределами комнаты, обозначая грань. Жирную и окончательную.         Джимин остаётся там – в полумраке, на ковре, голая и пустая. Этот вечер раздавил в ней остатки её гнилого достоинства, оголил душу и вырвал сердце, без анестезии. Внутренний голос же без остановки шепчет: «молчание хуже убийства». Она больше не плачет, слёзы – удел слабых, тех, кто ещё надеется, как считает Ю, хоть и сама недавно была готова устроить собственное озеро. Она лежит как выброшенная на берег рыба, жадно глотает воздух, хоть и дышать не может – не приспособлена.         И в этой коморке раздался подрыв. Детонация. Беззвучная, тихая, неважная – взорвалось всего лишь одно разбитое сердце. От Джимин осталась только тень. Молчаливаяи безымянная, что теперь останется печальной тишиной, повисшей тогда, когда так сильно хочется что-то сказать, но страх заставляет заткнуться. Той, что остаётся после крика. Как и всегда.