𝑺𝒄𝒂𝒓𝒍𝒆𝒕 𝒓𝒐𝒔𝒆𝒔

Цветочный киоск. Морозный воздух кусал щеки. Тушенцов, закутанный в темную куртку и черную шапку, почти скрывавшую его усталые карие глаза, нервно переминался с ноги на ногу перед витриной. Цветы. Он никогда не был в этом силен. Но сегодня особый день. Не годовщина, не извинение, просто Даня. Даня, который сидел взаперти в своей комнате на первом этаже, впившись в монитор, сводя звуки в трек, уже третьи сутки подряд. Кашин, сейчас жил с мамой, потому что ее дела пошатнулись, и ей некуда было податься, кроме как к сыну. Маленькая квартирка, тонкие стены, вечный полумрак из-за занавесок на окне, выходящем прямо на тротуар. – Мне розы, – пробормотал Руслан, поймав на себе вопросительный взгляд продавщицы, пожилой женщины с добрыми, но любопытными глазами. – Алые? – уточнила она, уже привычным движением доставая пленку и ленту. – Да. Алых. Пятнадцать, пожалуйста. — Женщина кивнула, начала ловко формировать букет. Руслан почувствовал на себе взгляд. Не продавщицы. Парня, стоящего чуть поодаль, ожидающего своей очереди. Взгляд был не враждебный, но оценивающий. Скользнул по Руслану, по огромному букету алых роз, и в глазах мелькнуло немое удивление, смешанное с легкой усмешкой. — Кому это, мужик, столько роз? Девчонке какой? – будто говорил этот взгляд. Руслан напрягся. Он ненавидел это. Ненавидел косые взгляды, немые вопросы. Его пальцы сжались в карманах куртки. Он резко повернул голову, поймав любопытные глаза парня. Взгляд Руслана был не усталым сейчас. Он был острым. Холодным. Вызывающим. — Да, парню. Есть проблема? – кричало каждое напряжение его тела. Парень быстро отвел глаза, сделал вид, что изучает хризантемы. Руслану было всё равно. Похуй на этого парня, на продавщицу, на весь этот замерзший город. Он платил за цветы крупные купюры, не глядя, взял огромный букет, перевязанный лентой цвета слоновой кости, и развернулся. Алые розы, такие яркие, такие нелепые в его сильной, татуированной руке, пахли нежностью, контрастирующей с его резким движением. Он шагнул в холод, оставив за спиной киоск и чужое любопытство. Комната Дани. Запах кофе, пыли от оборудования и легкой затхлости старого дома.Кашин, в растянутом свитере, рыжие волосы торчали в разные стороны, веснушки выделялись на бледном от усталости лице, впился в экран монитора. В наушниках бушевал бит тяжелый, сырой, почти готовый. Он ловил последние неровности, мысленно выравнивая звуковую волну. Мама давно легла спать в соседней комнате. Тишина дома была зыбкой, хрупкой. Тук. Ту-тук. Сначала Даня не услышал. Музыка заглушала. Потом еще один удар, чуть сильнее. Не в дверь. В окно. Он скинул наушники на шею. Сердце екнуло. Кто в такую рань? И в окно? Осторожно, стараясь не скрипнуть стулом, он подошел к окну, чуть раздвинул плотную штору. За стеклом, подсвеченный тусклым фонарем, стоял Руслан. Лицо красное от мороза, дыхание клубилось паром. В одной руке огромный, нелепый, прекрасный букет алых роз. В глазах усталость, но и настойчивое, почти дерзкое ожидание. Он помахал свободной рукой, глупо улыбнулся. Даня замер на секунду, потом резко, но бесшумно откинул защелку и приподнял раму. Холодный воздух ворвался в комнату. – Ты что?! – прошипел Даня, глаза огромные голубые блюдца. – Ты с ума сошел? Мама спит! – — Замерз как собака, – прохрипел Руслан, суя букет в открытое окно. – Держи. Твои. — Даня автоматически принял тяжелый, ароматный букет. Розы легли на клавиатуру придавив несколько кнопок прибор жалобно пискнул. – Рус, серьезно? В три ночи? С цветами? – он оглянулся на дверь в коридор. Тишина. – Скучал, – просто сказал Руслан. Его карие глаза в свете монитора горели серьезно. – Пустишь? Или тут стоять буду? — Даня колебался секунду. Риск. Огромный риск. Но вид Руслана, замерзшего, с этими дурацкими розами. Он отступил. – Ладно, лезь. Только тихо! И обувь – он не успел договорить. Руслан уже ловко, несмотря на неловкость, перекинул ногу через подоконник, затем вторую. Он оказался в маленькой, заставленной аппаратурой комнате. Холод и запах мороза пришли с ним. Он даже не огляделся. Букет на клавиатуре, открытое окно за спиной, спящая мама за стеной все это исчезло. Он шагнул к Дане, и прежде чем рыжий успел что-то сказать, сильные руки схватили его за лицо. Губы Руслана нашли его губы нежно сначала, вопреки резкому захвату. Голодно. Как будто хотел вдохнуть его в себя. Даня ахнул в поцелуй, рот открылся, и Руслан углубил его, его язык требовательно скользнул по Даниному. Запах роз смешался с запахом мороза на его коже, с его собственным, знакомым запахом. Даня ответил, забыв на мгновение обо всем о треке, о маме, о холоде. Его руки вцепились в толстую ткань Руслановой куртки. Когда поцелуй прервался, они оба тяжело дышали. Глаза встретились в полумраке, освещенные только голубоватой подсветкой монитора и мерцанием экрана. В глазах Руслана Даня увидел все: и усталость тура, и долгую дорогу сюда, и эту дерзкую, бессмысленную покупку роз, и эту жгучую потребность быть здесь, сейчас. – Куртку… сними, – выдохнул Даня, его голос дрожал. – И шапку. И ботинки желательно тоже. Ты холодный пиздец — Руслан послушно, но не спеша, стянул шапку, бросил ее на стул. Расстегнул куртку, скинул ее. Под ней простой темный свитер. Он нагнулся, начал расшнуровывать тяжелые ботинки. Даня в это время быстро, дрожащими руками, закрыл окно, заглушив холод. Он поставил букет на единственный свободный угол стола, рядом с монитором. Алые лепестки казались огненными в синем свете. Когда Руслан выпрямился, уже без громоздкой верхней одежды, в комнате стало теснее. Воздух сгустился от невысказанного. Он подошел к Дане снова, медленно. Его руки легли на талию рыжего под свитером. Тепло ладоней сквозь тонкую ткань футболки заставило Данилу вздрогнуть. – Работал? – тихо спросил Руслан, его губы коснулись виска, затем мочки уха. – М-м – Даня не мог вымолвить слова. Все тело напряглось, отозвавшись на прикосновения, на шепот. – Да, Почти готово. – Сейчас не готово, – прошептал Руслан в самое ухо, и его руки потянули Данилу к узкой кровати, заваленной свитером и наушниками. – Сейчас – я. Он толкнул его легонько, и Кашин сел на край кровати. Шатен встал перед ним на колени, его руки скользнули под свитер Дани, нащупывая теплую кожу живота, ребра. Он притянул его к себе, снова поймав губы в поцелуй, но теперь медленный, глубокий, исследующий. Его пальцы нашли сосок под тонкой футболкой, сжали его сначала нежно, потом с нарастающей силой. Даня вскрикнул в рот Руслану, его тело выгнулось навстречу. Все было тихо. Тише шепота. Поцелуи беззвучные, влажные. Движения рук под одеждой, скользящие, но осторожные. Свитер был снят через голову с едва слышным шорохом ткани. Футболка задралась вверх. Руслан припал губами к Даниной груди, лаская её языком, затем покусывая. Даня закинул голову назад, стиснув зубы, чтобы не застонать. Его пальцы впились в волосы Руслана, прижимая его ближе. Руслан сполз ниже, его губы оставляли горячие следы по животу, по линии таза, скользя под резинку спортивных штанов. Даня зажмурился, чувствуя, как все мышцы напрягаются в предвкушении. Руслан стянул штаны и трусы одним движением. Его дыхание горячим облаком коснулось возбужденной плоти Дани. Он не стал медлить. Его губы обхватили Данилу, язык скользнул по чувствительному основанию, затем глубоко взял в рот. рыжий вздрогнул всем телом, как от удара током. Он впился пальцами в простыню, его ноги напряглись. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла. Он тут же прикусил губу, глаза дико забегали в сторону двери. — Тише! — Тушенцов работал ртом и руками с мастерством и знанием, доводя его до края, но не давая сорваться. Волны удовольствия накатывали одна за другой, заставляя Кашина выгибаться в немом крике. Он чувствовал вибрацию стона шатена у него между ног, и это сводило с ума еще сильнее. Руслан ускорил темп, его пальцы сжали основание, другой рукой он ласкал внутреннюю поверхность бедра. Даня понял, что не выдержит. Он рванулся вверх, пытаясь оттянуть Руслана за волосы, но тот был неумолим. Он заглотнул глубже. Даня кончил. Беззвучно. Только судорожный выдох, тело напряглось как струна, а затем обмякло. Тушенцов не отрывался, высасывая последние капли, его глаза, поднятые вверх, впились в Данины полные слез, наслаждения и ужаса, что его услышат. Потом Руслан медленно отпустил его, его губы блестели. Он поднялся, прижимая палец к своим губам знак тишины. Его карие глаза в полумраке светились удовлетворением и желанием продолжать. Он начал расстегивать свои джинсы. Но в этот момент. Шаги. Четкие, сонные шаги в коридоре. Идущие прямо к двери комнаты. Ужас, ледяной и мгновенный, сковал обоих. Даня метнулся, как ошпаренный, нырнул под одеяло, натянув его до подбородка, стараясь дышать ровно. Руслан действовал с ошеломляющей скоростью. Джинсы были застегнуты на одну пуговицу. Он схватил свитер со стула, натянул его на голову одним движением. Куртку и шапку в охапку. Босиком, он метнулся к окну. Рывком откинул защелку, распахнул створку. За окном приличный сугроб, наметенный за день. Без раздумий, Руслан перекинул ногу и спрыгнул вниз, в снег. Плюх Он ушел в сугроб почти по пояс, куртка и шапка полетели в сторону. В этот момент дверь в комнату тихо скрипнула. – Даня? Ты не спишь? – голос мамы был сонным. Она щурилась, вглядываясь в полумрак, освещенный только мерцающим монитором и огромным букетом алых роз на столе. – Что это? Откуда цветы? И окно открыто? Ты простудишься! — Даня лежал неподвижно под одеялом, стараясь, чтобы голос звучал естественно, хотя сердце колотилось как бешеное. – Мам… да я просто музыку доделывал. Душно стало, проветривал. А цветы – он быстро соображал, глядя на розы, которые Руслан принес с таким риском. – Это я девушке. Завтра хотел подарить. Готовлю сюрприз. Понравились, вот и купил заранее. — Мама вздохнула, подошла, закрыла окно. – Их завтра подаришь, а сейчас – спать! Идея хорошая, но в такую рань – она потрогала его лоб. – Не горячий. Ладно, спи. И не сиди до утра! — – Спи, мам. Спокойной, – прошептал Даня, закрывая глаза с преувеличенной сонливостью. Мама ушла, закрыв за собой дверь. Даня лежал, прислушиваясь к ее отдаляющимся шагам, к скрипу ее кровати. Когда в квартире снова воцарилась тишина, он резко сел, сорвал одеяло. Подбежал к окну, прильнул к стеклу, затаив дыхание. На улице, в свете фонаря, валялся Руслан. Он наполовину сидел, наполовину лежал в сугробе, отплевываясь от снега, который попал ему в рот при приземлении. Его темный свитер был весь в снегу, волосы растрепаны. Он пытался встать, но сугроб был глубоким и рыхлым, ноги скользили. Он был весь красный от мороза, от усилий и, несомненно, от дикой злости и неловкости. Он поймал взгляд Дани в окне. Даня не сдержался. Он прижал кулак ко рту, но смех вырвался тихий, истерический, сотрясающий все тело. Он видел, как Руслан в сугробе показал ему кулак, его лицо исказила гримаса ярости, но потом уголки его губ тоже дрогнули. Он плюхнулся обратно в снег и закачался от беззвучного смеха. Он тоже смеялся! Сидя в сугробе, посреди ночи, в снегу по пояс, после того как едва не попался маме своего парня. Даня, все еще давясь смехом, помахал ему рукой. Руслан, отдуваясь, выбрался наконец из снежной ловушки, отряхнулся, собрал куртку и шапку. Он посмотрел на окно, на смеющееся лицо Дани, подсвеченное светом от монитора. Показал средний палец, но в его глазах уже не было злости. Было облегчение, дикое веселье и обещание. Обещание, что он еще вернется. За этими розами. И за своим рыжим. Он развернулся и зашагал прочь по снегу, оставляя за собой глубокие следы и комично отряхивая штаны. Даня откинулся от окна, все еще улыбаясь. Его взгляд упал на алые розы на столе. Они казались еще ярче, еще нелепее. И еще прекраснее. Он подошел, тронул прохладный бархатистый лепесток. Потом посмотрел на смятую простыню, где еще хранилось тепло Тушенцова и на окно, за которым остался лишь след от падения в сугроб. Смех снова подкатил к горлу. — Идиот, – прошептал он в тишину комнаты, но в этом слове не было ни капли злости. Только облегчение, остатки адреналина и какая-то безумная нежность к этому замерзшему, дерзкому, прыгающему в сугробы идиоту с пятнадцатью алыми розами. Он лег обратно в кровать, натянул одеяло. Запах Руслана мороза, пота и чего-то неуловимо своего все еще витал на подушке. Даня закрыл глаза, улыбка не сходила с его губ. Мама не узнала. Розы были спасены. А Руслан лежал в сугробе. И это было чертовски смешно.