Исповедь
11 июля 2025 г., 07:11
Стрелка часов приближается к вечеру, а кофейня только начинает жить своей жизнью. Чашки ритмично постукивают, создавая монотонный шум, который давно перестал восприниматься чём-то необычным. В воздухе витают нотки свежесваренного кофе, бариста обмениваются короткими репликами, прячась за огромной кофемашиной. Куроо откровенно зевает, лениво облокачиваясь на спинку стула. Очередной день похожий на предыдущий, если не считать того, что Тетсуро влип в очередную авантюру. В окно нагло пробирается луч закатного солнца, оставляя на столе яркое пятно.
Куроо невольно проводит пальцами по остывшей поверхности чашки, глядя в окно. Мысли брюнета находятся совсем в другом месте. Чёрно-белые воспоминания прокручиваются в голове, будто во временной петле, показывая одно и тоже: Тетсуро снова проигрывает в подпольном казино ночного клуба крупную сумму денег. По итогу не имея возможности выплатить долг, соглашается на сделку с хозяином клуба. Парень хмурится и фокусирует взгляд перед собой в пустоту. А на что он надеялся? Задания были разные, что-то забрать, кого-то припугнуть, кое-что передать. Куроо никогда не вдавался в подробности, но знал точно, если его поймают - крайним и виноватым будет он, таковы правила. Знакомая мелодия заполняет пространство кофейни, бариста увлекаясь приготовление латте, включает звук колонки погромче. Куроо вздрагивает — не от звука, от воспоминаний. Где-то в глубинах памяти выплывает нечто похожее.
"В полумрачном помещении уже несколько раз подряд, лениво кружится пластинка с джазовая мелодией. В тусклом свете торшера лицо юноши бледнее обычного, но не от страха, а скорее от осознания: выхода нет. Сжимая в руках пачку сигарет, парень делает очередную ставку. Снова и снова. Не успев выдохнуть, фишки разлетаются прочь, как и его остатки надежды. Проигрыш, только теперь в два раза больше. Хищный взгляд хозяина, по ту сторону стола, прожигает юношу.
— Интересно, — мужчина ехидно улыбается, медленно выдыхая дым дорогой сигары, — А сколько стоит твоя преданность, если душа у тебя уже давно в минусе?"
С тех пор короткие сообщения с незнакомых номеров перестали быть чём-то необычным. Через пару секунд на экране мобильника мигает новое оповещение:
Неизвестный номер: Сегодня. 21:00.
Неизвестный номер: Заберёшь товар у «гостя» около церкви.
Неизвестный номер: Белая куртка. Не промахнись.
Тихое постукивание пальцев по столу помогает сосредоточиться на обрывочных мыслях. Под столом едва заметно покачивается нога, выдавая внутреннее напряжение. Юноша нарочно тянет время, не спеша покидать кофейню. Когда город погружается в сумрак, неоновые вывески вспыхивают ярким светом. Мерцают, переливаются, манят, словно маяки среди бетонных небоскрёбов, притягивая к себе ночных жителей: кого в поисках тепла, кого в погоне за мечтой, а кого-то за мимолётным наслаждением.
Дверь с тихим щелчком закрывается за спиной, рутинный шум остался позади. Тёмная улица утопает в мягком свете фонарей и витрин, тьма манит своей неизвестностью, вдыхая в город вечерний пульсирующий ритм. Кожаные ботинки бесшумно касаются асфальта, будто скользят по воздуху. Юноша засовывает руки в карманы, а тонкая линия губ натягивается в усмешке. Весенний ветер треплет волосы и проносит мимо обрывки чужих разговоров, запах бензина, уличного фаст фуда и дешёвых сигарет. Всё выглядит так же, как прежде, но при этом совсем чужим. В голове, смотря на городской лабиринт, по памяти выстраивается маршрут. Двадцать минут монотонной ходьбы и перед Куроо появляется незаметная вывеска. Клуб находится на одной из переулочных улиц, скрытый за фасадом классической постройки. Место будто намеренно скрыто от посторонних глаз. Уверенно переходя пешеходный переход, Тетсуро сжимает пальцы в кармане кожанки. Внешне — ни малейшего напряжения, но внутри всё вздрагивает, как натянутая струна. Дорога к церкви, проходит точно через знакомое ему место, с чего всё начиналось.
Под неоновой вывеской собралась небольшая толпа людей, а в воздухе царит лёгкая суета. Яркая вспышка от баннера бросает на асфальт синеватую тень, мерцая в такт разговорам. Остановишь неподалёку от входа Куроо проверяет телефон, не привлекая внимания. Еле заметно поморщившись, брови тут же сдвинулись, а губы сжались в тонкую полоску. Резкие басы слышатся даже через толстые стены клуба.
Рядом с входом парочка молодых парней вяло ведут беседу, выкуривая одну сигарету на двоих, не стесняясь выпускать дым прямо в сторону рядом стоящих людей. В пару метрах от них девушка, на вид чуть постарше, с раздражением говорит по телефону, жестикулируя свободной рукой, пытаясь убедить кого-то в собственной правоте. Машинально поправляя волосы, внутри медленно нарастает чувство раздражения. Не самое приятное место для размышлений, поэтому Куроо не оглядываясь, направляется на встречу.
***
Закатный луч, пробившись сквозь узоры расписных витражей, медленно проникает в обитель храма и скользит по мраморному полу. У алтаря тихо потрескивают фитили окутанные почти безмолвной тишиной. В таком покое каждый шорох отзывается в сердце глухим эхом. Своды поднимаются высоко вверх, а дымка ладана тонкой струйкой вьётся над потолочными фресками. В тишине храма каждый скрип, звучит как самая высокая нота, что разлетается эхом под сводами, звеня в воздухе. К концу недели, особенно по вечерам прихожане здесь не частые гости, поэтому даже шорох здесь не просто звук — он пульсирует в полумраке, становясь частью молитвы. Высокая фигура стоящая у алтаря обличенная в рясу, гармонично сливается с архитектурой храма. Длинные рукава мгновенно колышутся, стоит лишь поднять ладони в молитвенном жесте. Яркие свечи продолжают гореть, бросая свет на бледное лицо, отчего черты начинают казаться более мягкими. Молодого священника зовут Цукишима Кей. Ещё в юности он никогда не стремился быть в центре внимания, он больше слушал, чем говорил, больше наблюдал, чем действовал. Острая проницательность часто воспринималась как холод, а сдержанность, как высокомерие. Но за внешней отстранённостью скрывался лишь человек, слишком чувствительный к мирскому шуму. В здешнем храме он впервые почувствовал себя просто нужным. Сначала это была обычная помощь в наведении порядка, чистка подсвечников, чтение вечерних служб. Потом учёба, не потому что стремился стать священником, а потому что хотел понять, что такое настоящая тишина и как жить с ней, не теряя собственную натуру. С годами ирония никуда не исчезла, просто стала мягче. Но теперь Кей умел принимать слабость в людях ибо научился видеть её в себе. Как известно, в тишине рождается честность. — In nomine Patris, — парень шепчет у алтаря одними губами. Плотно закрытые глаза образуют небольшие морщинки, Кей переплетает пальцы рук в молитвенном жесте. Дверь медленно открывается с лёгким скрипом, впуская неизвестного гостя. Не успев начать вечернюю молитву, Кей резко открывает глаза, прислушиваясь к тишине. По спине неосознанно пробегают мурашки, подушечки пальцев сильнее прижимаются друг к другу, но не одна мышца на лице юноши не выдаёт мимолетную реакцию. Люди часто приходят в исповедальную кабину в гордом одиночестве, искупить свои грехи. Цукишима не разу не повернувшись, поднимает сосредоточенный взгляд над алтарём, прислушиваясь к шорохам. Лёгкой, небрежной походкой Куроо огибает ряды, медленно ведя пальцем по спинке скамьи. Растрёпанные волосы, чёрная кожаная куртка смотрятся слишком неуместно и живо для этого холодного места. Нахмурившись, парень кидает взор на исповедальню, которая стоит немного сбоку, совершенно неприметная, но при этом через чур манящая. Куроо замер у занавесок, словно прислушиваясь и резко вошёл, устроившись на скамейке. Интимная обстановка и тишина, будто сама вынуждает рассказать всё самое сокровенное, хотя Тетсуро понятия не имеет есть там кто-то или нет. — Благослови, отец, ибо я согрешил, — уверенный голос с насмешкой раздаётся из полумрака исповедальни. — Так ведь говорят, да? — взгляд Куроо падает на решётку, некое движение удалось разглядеть по ту сторону кабинки. Ехидно улыбнувшись, парень теперь говорит не в пустоту. — Я всё думаю, где был Бог, когда от безысходности я проиграл последние деньги? — парень продолжает собственный монолог. — Где он был, когда я подписал договор, не имея выбора? — голос становится тише, но интонацией Тетсуро цепляется за каждое слово. — Интересно, если по вашему говорить с Богом через решётку, это диалог или театр абсурда? Непоколебимое молчание застревает комом в горле. Подушечки правой руки, едва заметно сжимают коленку, но не от злости, скорее от напряжения. Цукишима знает, что не имеет права разбрасываться словами, как этот незнакомец напротив. Не в этой обстановке, не в этой роли. Тонкие брови хмурятся, образовывая морщинку, каждое слово имеет последствие. — Ты каишься и признаешь свои грехи? — дежурный вопрос повис в воздухе, нагнетая обстановку. Тетсуро громко хмыкнул, облокачиваясь спиной о деревянную перегородку. — Святой отец.., отнюдь. Грешные мысли посещают меня даже сейчас. Цукишима поворачивается, пытаясь разглядеть через деревянную преграду лицо наглеца, внимательно всматриваясь. Куроо чувствует этот взгляд кожей. Мурашки, словно искры разбегаются по телу, стекая вниз вдоль позвоночника. Тетсуро облизывает пересохшие губы, не понимая природы этого чувства. — Твоя вера, как и душа умерли уже давным давно, — холодный тон пробирает до самых костей. — Я пришёл сюда не за прощением. Я пришёл, чтобы кто-то наконец посмотрел на меня не как на падшего, — почти лаского произносит Тетсуро. — Скажи, отец… если твоя вера такая крепкая, как ты держишь себя в руках, когда перед тобой грешник, который даже не просит искупления? Атмосфера неуловимо меняется, воздух становится гуще, осязаемым. Грудная клетка сжимается от тесного пространства. Занавеска исповедальни резко колыхнулась, пропуская Цукишиму вперёд. Стремительным уверенным шагом блондин направляется к алтарю. Груз чужих грехов невидимо давит на плечи юноши. Кей не обернулся. Ни разу. Шёл вперёд, даже не бросив взгляда через плечо. Чёрная ряса беззвучно скользит по каменному полу. Слышно только отдалённое эхо шагов, от чего Тетсуро наконец-то понимает, что произошло и выходит следом. — Ты хочешь, чтобы я поверил, будто тебя можно спасти? — за пределами тесной кабинки голос священника звучит более уверено отточенным. — Или тебе нужен свидетель? Куроо неторопливо делает ещё пару шагов, поднимая голову перед собой. Только сейчас он может внимательно рассмотреть священника. Тёмная ряса мягко очерчивает мышцы спины и плеч. Неприлично высокий рост, создаёт впечатление античной статуи. Парень чувствует, как сердцебиение от увиденного учащается с каждой секундой, а в животе закручивается узел предвкушения. Взгляд распахнутых глаз по-прежнему прикован к священнику. Свет от витражей падает на изящную, тонкую шею, пожалуй единственную оголённую часть тела. Тетсуро никогда не стремился прятать эмоции и даже сейчас, по смятению на его лице легко можно было угадать мечущиеся мысли. Брюнет совершенно забыл о своём поручении и скорее всего заказчик уже давным-давно пожаловался хозяину клуба. Но это последнее о чем он вспоминал. — Иногда, я думаю, — Тетсуро подкрадывается всё ближе, с довольной улыбкой, осматривая собеседника. — Вся мораль, все эти слова о добре и зле держатся на тонком лезвие, — парень нащупывает в кармане складной нож. Лёгкий щелчок и лезвие медленно выходит наружу, отражая тусклый свет догоравших свечей. Подушечкой пальца Куроо проводит по режущей кромке, проверяя остроту. Кей, не спеша, распахивает веки и выдыхает остатки воздуха, от чего свечи начинают танцевать своеобразный танец. Прихожанин за спиной ощущается шестым чувством, как присутствие зла, пробирающегося в храм. Он видел таких раньше, самоуверенных, наглых глупцов, считающих себя самыми умными. Расправив плечи, Цукишима медленно разворачивается, потому что роль безучастного уже изрядно надоедает. — Лезвие, — блондин откровенно усмехнулся, не скрывая насмешки. Спокойная манера вселяет ещё больше страха, чем повышенный тон. Кей опускает взгляд на остриё ножа, делая ещё один шаг навстречу. Вдумчиво, будто охотник, которого не пугает опасность. — Ты думаешь, что нож способен меня напугать? Что страх сорвёт с меня рясу быстрее, чем ты сам этого хочешь? — процедил юноша сквозь зубы, просверливая взглядом Куроо. Впервые Тетсуро замер по-настоящему, удушающий ком в горле сбивает дыхание. Кончики пальцев предательски покалывают от сложившейся ситуации. Что это? Страх? Нет, скорее предвкушение. Мужчина принимает вызов священника, не сводя с него глаз. Лезвие ножа сверкает в тени, а кончик почти касается нательного креста. — Я знаю, таких как ты, — Кей слегка склоняет голову, точно изучая его, как экспонат. — Приходите в храм в надежде разбудить демона. Попробуй, но..., — поправляя оправу очков, блондин невольно хмурится. — Но если дрогнешь, то молиться уже будешь ты, — Цукишима поднимает руку и собственноручно кладёт пальцы на запястье, направляя нож ещё ближе, будто предлагает, а на деле забирает контроль. Взор падает на пальцы священника, бедные, тонкие, точно мрамор. Они касаются запястья с пугающей мягкостью, и на фоне смуглой кожи этот контраст кажется почти неприличным. Мир сужается, стирается от шороха рясы, до тяжёлого дыхания, застревающего где-то между лёгкими и горлом. Пальцы рук судорожно дергаются, но не от касания — от внутреннего столкновения. Нож начинает тяжелеть, как будто металл впитывает не только напряжение витающее в воздухе, но и сомнения. Первоначально он держал его с вызовом, теперь с внутренним возбуждением. — Ты сделал выбор, — прошептав, блондин сжимает крест в руках, пропуская лезвие сквозь пальцы. Под ногами брюнета исчезает опора — не резко, но стремительно. Тяжесть мгновенно ложится на плечи, оседая где-то в животе и сдавливая горло. Остаётся лишь рваное дыхание. Тетсуро больше не смеет смотреть в глаза, взгляд скользит вниз по чёрной рясе, словно не по своей воле. Через несколько секунд под тихим шорохом ткани Куроо опускается на колени. — Научи, меня молиться, святой отец, ведь я даже не знаю с чего начать кроме, как, желания, — медленно произносит Куроо, его голос звучит низко и обволакивающе. Слова тут же разлетаются эхом по всему храму. Под сводами становится так тихо, что даже дыхание звучит, как предательство. Сосредоточив взгляд на собственных ладонях, парень только сейчас заметил отсутствие клинка. Осознание лишь усиливает чувства, в голову ударяет горячая волна. Тело покалывает от удовольствия, Куроо с трудом сдерживает ровное дыхание. — Тогда начни с молчания, — с неожиданной мягкостью и почти с издёвкой в голосе, говорит блондин. — Хотя бы раз сделай что-то осмысленное, — Цукишима подходит ещё ближе и слегка наклоняется. Серебряный крест, подвешенный на тонкой цепи, раскачивается, спускаясь ровно на уровень глаз Куроо. Брюнет хитро улыбается и не раздумывая, тянет руки вперёд в попытке ухватиться за крест. Вдруг тонкое лезвие легко касается кожи на подбородке, заставляя вскинуть голову вверх. Священник держит нож с невероятной уверенностью, словно защищая свою честь. Тетсуро покорно поднимает её без особого сопротивления. С лица сползает насмешка, как сорванная маска, теперь сквозь трещину наружу просачивается искры возбуждения. Холодное лезвие невесомо скользит по линии шеи, оставляя после себя невероятный контраст с разгоряченной кожи. Не отрывая взгляда от медовых глаз, Куроо судорожно выдыхает. Увидев реакцию, уголки губ блондина поднимаются вверх. Он предполагал, что эффект будет именно такой. Взгляд священника фиксируется на шее, на её изгибах, линиях, которые сейчас являются непосредственно символами уязвимости. Лезвие продолжает скользит ниже, упираясь в яремную впадину. Куроо замирает, его дыхание становится прерывистым, сердце бьется так сильно, что кажется, что оно вот-вот вырвется из груди. Кровь по венам бежит быстрее, кожа от каждого прикосновения к металлу пылает огнём. Кей хмурится, поправляя оправу очков свободной рукой. — Еще пару движений и я... — Молчание, — быстро произносит Кей. Куроо в силах лишь кивнуть. Сердце продолжает стучать, звеня в ушах, горячая кровь несёт возбуждение по телу. Кей, не торопясь, подносит нож к вороту футболки, лезвие касается ткани, Куроо прерывисто выдыхает. Клинок пронзает ткань, юноша ощущает, как элемент одежды поддаётся давлению. Священник делает это намеренно медленно, наслаждаясь каждым мгновением, чувствуя, как Куроо почти тает под его контролем. — Так и думал, — фраза с пренебрежением слетает с губ блондина. — Ни креста, ни татуировки. Пустота... — Поверьте, там есть на что посмотреть, — сдерживая хриплый стон, Тетсуро сглатывает слюну. Несмотря даже на попытку сдержать похоть, в глубине всё ещё пульсирует желанием. — Ты пришёл не за исповедью, — Кей берёт парня за подбородок. Прохладные пальцы обжигают кожу. Поднимая лицо вверх, Цукишима разглядывает глаза в надежде найти хоть что-то святое. — Ты даже грешишь напоказ. Это не страсть. Это тщеславие, — вдруг большой палец касается мокрого рта, ощущая его мягкость и жар дыхания. Осторожно, намеренно. Проведя по влажной коже, Кей слегка надавливает, оттягивая губу вниз. Поддавшись небольшому соблазну его лицо приближается ближе. Он поддался. Не полностью только лишь на один короткий, почти невинный жест. Замирая, пальцы скользят чуть ниже, к линии челюсти. Прерывая зрительный контакт, Кей отступает назад, на ощупь, сжимая нагрудный крест. — Я хотя бы признаю это, — поднимая брови брюнет ухмыляется. Он и не пытается защититься, словно обнажает не только тело, но и душу. Голос предательски срывается на последнем слове, но в глазах ни капли раскаяния. — Sancte Michael Archangele, defende nos in proelio..., — негромкая цитата наизусть, стремится вытеснить услышанные слова. Молитва звучит чётко нараспев, ни разу не запнувшись. Как только последнее слово скользит с обветренных губ, в тишине слышен треск свечей. Кей поднимает взгляд, он мало чем отличается от того, что был минуту назад, но теперь в нём нет сомнения, только холодное равнодушие. Лезвие из рук звонко падает на мрамор, отскакивая в сторону.
