Выбор

Разговоры о философии и птицах стихают на четвертый год. Увы, но надежда на будущее слишком призрачна, когда дикая птица заточена в клетке с закрытой дверцей. Ей некому петь песни, некого ласково бодать клювом, некого звать, когда одиночество давит на крылья; птица просто забывает, как это - летать, жить, парить вопреки дождю. Он устало усмехается этой мысли, ворочаясь на тюремной койке, уже не пытаясь бороться с бессонницей. В груди - пустота, и, наверно, это правильно. Наверно, он заслуживает лежать в камере и гнить от безвыходности, от бессмысленности настоящего, заслуживает нести на плечах и свои и чужие грехи, пока тело не вернется прахом в землю. Он всё еще играет с Кайзукой в шахматы, но отказывается беседовать с ним. Все темы для разговоров исчерпаны; он задыхается отвечать об одном и том же изо дня в день. Встречи больше не приносят ни легкости, ни удовлетворения - как и всё вокруг, они не имеют смысла. Он прячет глаза, когда Кайзука едва заметно хмурится и отчитывает его за глупое поведение. Конечно, он немного лукавит. Когда ждешь человека четвертый год подряд - единственного человека, готового принимать тебя таким, какой ты есть; единственного, кого волнует твоё существование - невозможно не привязаться к нему. Он до сих пор не понимает Кайзуку Инахо, но это не мешает ему признать, что Кайзука - достойный человек, которому ведомы и доброта, и верность, и великодушие. Он чувствует вину, наблюдая, как Кайзука мрачнеет с каждым визитом, но этой вины недостаточно, чтобы преодолеть довлеющую над ним апатию. Поэтому пока хватает сил - он переставляет шахматы, а потом… Может, судьба, наконец, смилостивится, и он заснет в своей камере и больше никогда не проснется? Тщетные мечты… Он пропускает мимо ушей вопросы Кайзуки, бумаги, которые тот зачем-то подвигает к нему через стол, пожимает невпопад плечами, чтобы быстрее закончить их встречи. Сколько раз повторяется эта сцена? В какой-то момент он теряет счет визитам, и желает лишь о дне, когда настырность Кайзуки иссякнет. Утопая в бесконечном однообразии будней, он не ожидает увидеть в зале для встреч незнакомого человека. Это настолько выбивает из колеи, что он послушно садится на стул и слушает гостя. После - ему хочется истерически рассмеяться, но он сдерживается. Почему этот человек не приходит раньше? Почему только сейчас, когда ему сложно даже дышать? А, к черту. Он сжимает пальцы вокруг подвинутой к нему ручки и ставит подпись на бумагах, рассеянно думая, что, наверно, документы, которые показывал ему Кайзука, тоже были об этом? Его забирают на следующий день, сопровождают под дулом пушек в закрытый фургон и долго везут в неизвестное место. Он лишь прислоняется затылком к стенке фургона и закрывает глаза, отдаваясь на волю судьбы. Ему плевать на то, как закончится этот долгий день. Сгорит ли он в жерле научных изысканий или выйдет сухим из смертельного омута - в груди полное безразличие. Он послушно следует за охранниками в огромный ангар, отрешенно наблюдает за тем, что происходит вокруг. Вереницы компьютеров, электронных блоков, мигающих панелей, скрученных кабелей, снующих людей - всё остается позади, когда они останавливаются посреди ангара, в центре которого возвышается металлическая арка, опутанная проводами, словно паутиной. Он заглядывается на пространство между ее стойками - оно будто вибрирует. Рои вспыхивающих и гаснущих серебряных искр пронзают воздух, закручиваясь в хаотичные, сталкивающиеся потоки. Пожалуй, он впервые видит энергию Альдноа в ее первозданном виде так близко. С его запястий снимают наручники, вместо них на правой руке застегивают два электронных браслета. Один из сотрудников поясняет, что первый браслет - геолокатор - на случай, если эксперимент пойдет не по плану, и Арка перенесет его не в предполагаемое место - чтобы можно было быстро установить его местоположение. А второй - специальный таймер-активатор, заведенный ровно на двадцать четыре часа. Если он окажется там, где геолокатор по какой-либо причине не будет работать, то браслет, будучи связанным с Аркой, после истечения срока активирует специальную программу и вернет его обратно. Он без особого интереса рассматривает браслеты, размышляя о том, как быстро движется наука, пока он терзается небытием в тюрьме. Наверно, стать первым испытуемым для технологии перемещений в пространстве - благородное дело, но он не ощущает гордости. Если будет от него польза сегодня - что ж, хорошо. А если его тело расщепит на миллиарды атомов, и он перестанет быть - ведь это тоже хорошо, верно? Он прекратит отравлять землю своим бренным существованием, а ученые получат достаточно данных, чтобы исправить новую технологию. Когда ему отдают приказ зайти в Арку, он идет вперед без сомнений. Шаг, второй, третий. Где-то позади раздается шум; до ушей долетает неясная ругань. В последний момент он оборачивается - Кайзука Инахо, расталкивая людей, пробивается к нему навстречу, и в его взгляде, в вытянутой навстречу ему руке - будто он жаждет вцепиться в его одежду и остановить - отчаянье. Его имя требовательно гремит под сводами ангара, но он лишь - впервые за много лет - улыбается Кайзуке невысказанным «прости» и ступает в Арку, оставляя его за спиной. На секунду дыхание перехватывает так, что вдохнуть невозможно. Ощущение такое, будто тело резко сжимается в крошечную спираль, прежде чем столь же внезапно эта спираль разжимается, и его выбрасывает на траву и мох. Он кашляет, вдыхая позабытый с детства сочный запах земли и растений, барахтаясь на четвереньках и пытаясь заново понять, как пользоваться руками и ногами. Когда странная дезориентация отступает, он переворачивается на спину; взгляд упирается в сомкнутые кроны деревьев, закрывающих небо. Вокруг него - лес, утопающий в закатном полумраке. Засыпающее солнце пробивается алыми лучами сквозь редкие просветы в кронах сосен и почти не касается земли. Везде, куда ни падает взгляд, земля усеяна мхом, папоротником и кустами ягод. Он садится, неторопливо проверяет браслеты, хмурится, когда обнаруживает, что индикатор геолокатора мертв - лампочка не горит ни зеленым, ни красным. Однако таймер второго браслета уже отсчитывает время, поэтому он с некоторой досадой встряхивает рукой. Нет, он не думает ни о побеге, ни о новой жизни, лишь о том, когда же, наконец, оборвется его бесполезное существование. Кажется, не сегодня, и это его раздражает. Он поднимается с земли, пережидает легкое головокружение, осматривается. С трудом удается разглядеть притоптанную тропинку, и он бредет к ней. В голове всплывает наказ сотрудника никуда не перемещаться после прохождения Арки, но он ясно понимает, что эксперимент идет не «по плану», ведь он должен сейчас быть снаружи рядом с ангаром, уж точно не в неведомом лесу. А сидеть в лесу двадцать четыре часа, да еще ночью, не кажется ему разумной идеей, поэтому он решает осмотреться. Тропинка упрямо вьется между соснами и елями; он часто припадает к стволам передохнуть, насмехаясь над тем, насколько он теперь слаб. Его тело едва способно выдерживать нагрузки; наверно, если придется бежать от хищного зверя, проще будет просто лечь и ждать смерти. На чистом упрямстве он продирается сквозь заросли папоротников и кустов, когда тропинка обрывается. Нога тут же цепляется за выглядывающую из-под земли корягу, и он падает по склону вниз, обдирая колени и руки. Из одежды на нем - все та же тюремная синяя футболка, да штаны, поэтому падать - достаточно болезненно. Он чертыхается, елозя в пыли, пробует подняться на локтях. Не сразу он осознает, что под пальцами проскальзывает асфальт. А когда понимает - уже поздно. В лоб упирается дуло пистолета. Он замирает, наученный горьким опытом; тот, у кого оружие - диктует правила. В сумраке лицо возвышающего над ним человека видно плохо, но силуэт мучительно знаком. Ему кажется, что когда-то давно эта сцена уже разыгрывалась, и он был в ней непосредственным участником. Похоже, история действительно циклична, но всё же ощущение неправильности тревогой бьется в груди. - Кайзука? - шепчут губы на автомате. Логика подсказывает, что Кайзуки не может быть здесь. Ведь еще полчаса назад он пытался остановить его от эксперимента; вряд ли бы его пустили столь беспечно нырнуть в Арку следом. Кайзука не столь безрассуден; он бы затребовал данные с браслетов и только потом решал, как действовать дальше. Рука, удерживающая пистолет, заметно вздрагивает, но Кайзука не убирает ее прочь, наоборот - вжимает дуло в его лоб сильнее - так, что ему приходится напрячь шею, чтобы остаться на месте, а не позорно пятиться ползком на локтях. - Слейн? Нет… ты не можешь быть им. Технология Верса?.. Живо снимай медальон, - на последних словах в голосе Кайзуки звенит сталь. Этот Кайзука какой-то… странный. Иной. Фальшивый. Слишком широкий у него разворот плеч, слишком прямая осанка, слишком чудная одежда - явно гражданского кроя. Черные джинсы, ботинки, кожаная куртка и серая майка под ней. Ворох темных волос и - неожиданно - на его лице нет привычной повязки. А ведь он знает - помнит - Кайзука отказался от использования аналитического механизма, но сам механизм ему так и не заменили на искусственный глаз, потому что риск задеть нервы и вызвать необратимое поражение мозга слишком высок. Он никогда не снимает повязку. Он решает не спорить. Осторожно, без резких движений, снимает отцовский медальон - Кайзука отводит дуло на мгновение - и отбрасывает его прочь. Они оба замирают на долгие минуты; он растерянно слушает шелест листвы, теряясь в происходящем. Где-то в глубине леса льется пронзительная птичья трель. Кайзука медленно опускает пистолет, оставляя руку расслабленно висеть вдоль тела. - Браслеты? - снова властно спрашивает Кайзука. - Что отсчитывает таймер? Он поднимает запястье так, чтобы ему было видно лучше. - Нужен электронный ключ; я не могу их снять. Геолокатор, кажется, сдох, но таймер обратной активации работает, - поясняет он почти что шепотом. Алое небо над головой потихоньку догорает, погружая дорогу в ночной мрак. - Обратной активации? Он пожимает плечами, смотрит на пыльный асфальт. Выносить пристальный взгляд Кайзуки отчего-то тяжко. Кайзука никогда не смотрит на него так: удушающе-тяжело, требовательно-жестко, словно у него нет права на ошибку, да и просто на то, чтобы дышать. Обычно Кайзука мягок, терпелив, надоедливо-заботлив, и столь разительная перемена выбивает его из колеи. - Меня вернет к Арке, когда таймер истечет. Видимо, эксперимент пошел не по плану, и меня закинуло сюда. Зачем только я всё это объясняю, ведь ты же был там, хоть и под конец появился? - он дерзает огрызнуться, обнимает себя за плечи. Адреналин после перемещения и прогулки по лесу сходит на нет, и ночная прохлада забирается под тонкую ткань, жаля кожу. Боль в ободранных руках и коленях дает о себе знать. - Эксперимент... Арка... Я? - повторяет Кайзука, как будто в первый раз слышит о сегодняшнем дне. Это бесит, и он сминает пальцами футболку на плечах, вскидывает голову. - Ну, а что еще прикажешь мне делать? Дальше гнить в тюрьме и бесконечно жрать твои, опостылевшие мне, гостинцы? - рычит он, на секунду позабыв об иррациональности происходящего. - Ты хотел, чтобы я жил дальше, но разве это жизнь? В тесной каморке, под надзором ОВСЗ, два часа в день во дворе, да твои гребаные визиты раз в неделю? Я сыт по горло этой сраной философией жизни, которую мы обсуждаем каждый твой визит! Кажется, его немного заносит, ведь он уже давно мечтает высказать Кайзуке всё, что кипит внутри. Странно, но Кайзука вдруг делает шаг назад и тянется свободной рукой поправить ворот футболки, словно он сдавливает ему горло. - В тюрьме? - шепчет он; в его голосе проскальзывает удивление, смешанное с непонятной ему обеспокоенностью. - Почему ты в тюрьме, Слейн? - В смысле? - злится он; усталость мгновенно трансформируется в ярость. - Я хотел, чтобы ты убил меня, но ты решил иначе! Ты сам засадил меня за решетку, Кайзука! Перестань разыгрывать невинность! Это мерзко! Что вообще происходит; как ты попал сюда следом за мной? Когда успел переодеться? Мир тонет в тишине, когда эхо его разъяренной тирады стихает. Лес скалится в преддверии ночи. Лицо Кайзуки окончательно скрывает темнота; он может видеть только его напряженные плечи. В спину бьет порыв холодного ветра. Как будто сейчас не июль, и они не на островах, а встречают начало осени где-то в северных широтах большого материка. - Мне бы тоже очень хотелось знать, что здесь происходит. Включи свет, Кайзука. Голос врывается в реальность чересчур резко - так, что он вздрагивает, сидя на коленях и обнимая плечи. Воздух застревает где-то в легких и отказывается бежать по телу; он приоткрывает губы, не в силах осознать действительность. Шаги раздаются за спиной - неспешные, размеренные, будто у их обладателя полно времени и сил разобраться с любой проблемой на свете. Кайзука Инахо шевелится - судя по движениям силуэта, убирает пистолет в кобуру на поясе, шуршит чем-то в кармане, после чего раздается тихий писк. По краям дороги, повинуясь пульту в руках Кайзуки, зажигаются оранжевые фонари, выхватывая кусок реальности из владений мрака. Дорожка из фонарей ведет вперед, к таящемуся за деревьями двухэтажному дому. Теперь он может видеть и дом, и освещенный участок, на котором стоит дом, но он отмечает это лишь вскользь, скорее благодаря въевшейся потребности знать, что происходит вокруг. Потому что обладатель голоса проходит рядом, останавливается прямо перед ним и приседает. На нем - синие джинсы, кроссовки, черный бадлон и расстегнутая черная ветровка с капюшоном. Капюшон откинут, не прячет лица, поэтому он с ужасом понимает, что смотрит на свое собственное лицо - на такие же светлые волосы, бирюзовые глаза, на знакомую ему линию губ и нос. Разве что лицо это, в отличие от его собственного, выглядит здоровым. Мысли разлетаются в никуда; он просто не в силах поверить, что смотрит на себя самого. - Охренеть. Это я? - говорит Слейн Троярд, подставляя локоть под подбородок и рассматривая его с необычной смесью задора и интереса. - Это не ты, - заверяет его Кайзука, все еще стоя на расстоянии, как будто боится лишний раз шевелиться, словно каждое неверное движение может ухудшить ситуацию. - Но я уверен, что это я, - возражает Слейн Троярд, оглядываясь через плечо. - Никто бы так не смог сыграть мою мимику. - Это не ты, но, да, ты, - Кайзука вдруг трет лицо, морщится, прикладывая руку к виску рядом с левым глазом. - Предлагаю пройти в дом. Я немного успел поговорить с тобой… с Троярдом. И у меня есть теория. Не думаю, что ты… что Троярд опасен. Он смотрит на разыгрывающуюся сцену как сквозь туман. Хочется то ли смеяться, то ли удариться головой об асфальт, чтобы выдернуть себя из этого кошмарного сна, в котором он встречает самого себя посреди диковинного леса. Но усталость давит на плечи, а боль в руках и коленях лишь усиливается, поэтому когда Троярд подхватывает его под руку и тянет вверх, он поддается. - Вставай, - усмехается Троярд, помогая ему идти. - Ну, Кайзука обычно не ошибается в своих теориях, поэтому вряд ли ты для нас - угроза. Как только они начинают идти навстречу дому, он вдруг осознает - они оба, пожалуй - явную разницу. Троярд - не его копия; очевидно, что он старше. Лет на пять или, может быть, десять. У него широкие плечи, и в его руках - незнакомая ему сила; он неуловимо, но абсолютно… другой. Уверенный в себе, невозмутимый, но при этом великодушно доброжелательный, и как будто бесконечно… свободный. От вины, от страха, от сомнений, от пустоты безликих дней. Он пытается контролировать дыхание, отвлекает себя мыслью о том, что, возможно, попал в будущее. Альдноа - едва ли изведанная технология, поэтому в работе с ней, теоретически, может произойти, что угодно. Он цепляется за эту мысль, лихорадочно пережевывает ее, пока они молча идут к дому вслед за Кайзукой. Но вскоре понимает, что теория полна дыр. Ведь если это будущее, тогда бы Кайзука не выглядел таким растерянным, когда он упомянул тюрьму; тогда бы Троярд помнил бы об этой встрече и не был так удивлен. Странное разочарование комом встает в горле. Будто он завидует этому Троярду, кажется, живущему вместе с Кайзукой? Во всяком случае, стоит им зайти в дом, как он осознает, что - да, Троярд и Кайзука живут тут вместе. Они усаживают его на диван в гостиной и приносят ему вещи - чтобы он умылся, обработал ссадины, сменил одежду; и они оба четко знают, где и что лежит. Но разве есть тут чему завидовать? Смешок рвется с губ. Он уверен, что если бы ему выпал шанс жить с Кайзукой, они бы удушили друг друга. И, тем не менее, что-то жалит и задевает внутри. Он неторопливо рассматривает просторную гостиную, раздумывая, что делать дальше. Безусловно, не сбегать обратно в лес. До возвращения еще двадцать три часа, и провести их снаружи на ночном холоде - безумная идея. Не то чтобы у него есть возможность сбежать - как только в камине разгорается огонь, Троярд и Кайзука садятся в кресла напротив него. О, они довольно учтивы - Кайзука заваривает чай в чайнике, подвигает к нему чашку через кофейный столик, а потом и тарелочку с печеньем - но он видит, как Троярд украдкой посматривает на дверь, ведущую назад в прихожую. На мгновение они даже встречают взгляды друг друга - видимо, мыслят одинаково - и Троярд виновато улыбается краешком губ. Он наливает себе чай и давится им, скрывая досаду. Воистину, «от себя не убежишь», или как там говорится в какой-то книге? В любом случае, он не против пообщаться. Ему и самому любопытно. Он привык попадать в передряги, привык, что жизнь выписывает кульбиты, но не до такой же степени? Может, он все-таки спит? Он греет заклеенные пластырем ладони о чашку и молчит, позволяя собеседникам начать разговор первыми. Забавно, что Троярд тоже не торопится начать беседу. Вместо этого он откровенно рассматривает его. Напряжение невольно сковывает плечи. Вряд ли сейчас, под светом комнатных ламп, даже переодевшись, он выглядит презентабельно. И дело, конечно, не в ссадинах. Довольно пугающе - выставлять себя на суд себе самому. Своему... явно более успешному варианту. Кайзука вовремя разрывает довлеющую тишину, и он немного благодарен ему за это. - Из короткого разговора, что мы вели снаружи, я примерно представляю, что произошло. Ты участвовал в эксперименте с некой «Аркой». Вероятно, это технология перемещения. Войдя в арку, ты попал сюда, верно? - Так и есть, - он не видит смысла утаивать информацию, поэтому отвечает честно. Кайзука умен, и если в этой комнате и есть кто-то, кто способен догадаться, что происходит, то это, несомненно, он. - Что-то вроде гиперврат, которые были уничтожены на Луне, только рассчитаны они на малые расстояния. Когда я подписывал бумаги, представитель ОВСЗ не особо вдавался в подробности, поэтому я мало что знаю. - Подожди, - прерывает его Троярд, выпрямляет спину, наклоняется в кресле чуть вперед, хмурится. - Почему ты участвуешь в экспериментах ОВСЗ? - Это хороший вопрос, - кивает Кайзука. - Троярд, ты также сказал, что я отправил тебя в тюрьму. Скажи, что случилось в конце войны, после того, как мы приземлились на Землю? - Да очевидно же, что случилось. Ты приставил мне пушку ко лбу и не выстрелил. Мы дождались ОВСЗ, и меня отправили в тюрьму, где я с тех пор и… - он замолкает, видя, как ошеломление расцветает на лице Троярда - тот резко поворачивает голову вбок, впивается взглядом в Кайзуку, а Кайзука бледнеет и прячет лицо за ворохом растрепанных волос. Он переводит взгляд между обоими, не понимая столь эмоциональной реакции. - Что... не так? Вместо ответа Троярд поднимается на ноги, пересекает расстояние, разделяющее его и Кайзуку, без стеснения впивается пальцами в его плечо. Наклоняется к нему, прижимается лбом к его виску, шепчет, - Инахо, если все остальное в течение войны происходило также, то он точно… Он не может не думать как ты. Просто в тот момент он сделал другой выбор. - Я подвел тебя, - вдруг надтреснуто отзывается Кайзука, чуть меняет положение, позволяя Троярду присесть на подлокотник кресла - прильнуть неимоверно близко - закрывает глаза, подставляется под прикосновения его губ. Он отставляет чай, чувствуя как дыхание застревает где-то в груди. На секунду комната кружится перед глазами. Он ведь не ошибается? Это не мираж? Не бред его воспаленного сознания? Неужели Кайзука и Троярд не просто живут вместе, но... они вместе? Внезапно ворот свитера - бежевого, теплого свитера, который ему одолжил Троярд - давит. Ему хочется сбежать, не смотреть на то, чему он не должен быть свидетелем. В этой уютной гостиной, пропитанной жизнью, очевидно разделенной на двоих, он ощущает себя лишним. - Не говори глупостей. Он - не ты. - Я бы не хотел подводить тебя ни в одной из реальностей. - Глупый, - ласково фыркает Троярд, трется носом о висок Кайзуки, ставит точку в совершенно ненужном споре. Он не выдерживает, прочищает горло, сам не до конца понимая, что его так раздражает в этот момент. - Прости, мы отвлеклись, - шевелится Троярд, меняет положение в кресле, чтобы не сидеть так близко к Кайзуке. И, хотя он продолжает беседу, на его лице нет ни капли раскаяния за свое поведение. Видимо, близость с Кайзукой для него - в порядке вещей. - В нашем мире все произошло чуть иначе. В том месте, куда мы упали, не было связи; ОВСЗ долго не могли нас найти. Нам пришлось провести несколько дней вместе, и… Мы оставили все взаимные обиды, все ошибки, непонимание, всё прошлое - мы оставили там. - Я не понимаю? Троярд вымученно вздыхает, зарывается рукой в волосы Кайзуки и принимается наводить на его голове еще больший хаос. - Кайзука Инахо предложил сбежать вместе, и мы сбежали, начав жизнь с чистого листа. Он складывает губы в нервной улыбке, надеясь, что то, что он слышит, просто шутка. - Это… абсурд. - Затеряться было легко, - Троярд пожимает плечами. - Сражения на Земле были еще в разгаре; повсюду сновали толпы беженцев. Я покрасил волосы в темный цвет, Кайзука постригся коротко, надел очки. Мы разыграли потерю памяти и получили документы заново - в разных администрациях, конечно, а после рванули на континент. Мы сейчас в России, если тебе интересно. Небольшой дом на окраине деревни вполне устроил нас обоих; мы затаились здесь, с тех пор и живем. - Но как же… Императрица? И то, что я… Троярд качает головой, в его взгляде проскальзывает легкая грусть. - Думаю, как и ты, я больше ничего не мог для нее сделать. Сейчас она прекрасно справляется сама. Пожалуй, некоторое время я... испытывал вину, но… невозможно винить себя бесконечно, когда рядом есть человек, который в тебя верит. Я посмотрел трезвым взглядом на все, что совершил, и в конце концов понял, что не все мои выборы были неверными. В любом случае, терзаться виной дальше было бессмысленно; я решил вносить лепту в восстановление этого мира и просто… жить. - Он работает на полях, в теплицах и с техникой, - поясняет Кайзука с едва заметной улыбкой. - Местные немного не в ладах с прогрессом из-за разницы в возрасте, но для нас освоить машины не было проблемой, поэтому в деревне мы теперь незаменимы. Я, правда, предпочитаю заниматься удаленной работой на ноутбуке; я инженер-проектировщик. Он трет лицо руками, желая провалиться под землю. Затылок сдавливает из-за обилия информации, от невозможности этой реальности, от непонимания того, как реагировать на то, что он видит и слышит. - Хорошо, ладно, стоп! - выдыхает он умоляюще. - Мы, кажется, сбились с первоначальной темы? Кайзука складывает руки в замок, расслабленно опирается локтем о бедро Троярда. - Думаю, все очевидно. Вместо того, чтобы переместиться на расстояние, ты переместился в параллельную реальность - к нам - где история идет немного по-другому, и, по-видимому, с некоторым сдвигом во времени, потому что мы старше. - Это… - Жутко, думает он. - Удивительно, - комментирует Кайзука. - Возможности Альднои в технологиях бесконечны. - Это страшно! - Троярд неожиданно-яростно огрызается на Кайзуку, указывает на него ладонью. - Посмотри на него! Он же измучен. Ты засадил его за решетку и еще как-то живешь с этой виной! И это только одна параллельная реальность. Может, в третьей ты вообще меня убил? Или, погоди, может, я тебя убил и выиграл войну? Черт. Это безумие. Он смотрит на Троярда и Кайзуку - то спорящих, то пытающихся успокоить друг друга - и чувствует, как его неумолимо затягивает в странную трясину оцепенения. Будто его и их разделяет невидимая стена, сплетенная из времени, событий, тяжелых выборов и решений. И там, за этой стеной, там - тепло и безопасно, там есть место принятию и пониманию, и даже, наверно, любви. Кажется, что можно протянуть руку и ухватить, наконец, сокровенную мечту, но он знает, что это - иллюзия. Ведь это место уже занято. Но, впрочем, решает он, это неважно… неважно, что и как произошло. Наверно, главное, что этот Слейн счастлив? Пусть этот мир и выглядит подобием сказки, но хоть в нем он, кажется, находит покой. Они заканчивают беседу, сходятся на том, что существование параллельных миров - полное безумие. Троярд провожает его обратно, под свет уличных фонарей, чтобы найти выброшенный отцовский медальон, а потом - в дом и в отдельную спальню. Ворочаясь на незнакомой постели, слушая давно позабытые звуки ветра за стеной, он долго не может заснуть, но, в конце концов, усталость берет свое. А утром они все вместе завтракают. Троярд расспрашивает его о мире, с активным интересом пытается сопоставить ход истории, делится своими воспоминаниями. И, если сперва разговор идет неуклюже - отчасти потому что, несмотря на отдых, он до сих пор не может поверить, что находится в параллельной реальности - то полчаса спустя он вдруг осознает, что обретает в лице Троярда идеального собеседника. Троярд понимает его с полуслова, все его страхи, терзания, прошлое, чувства, поступки - каждый его выбор. И сейчас ему не нужно прятаться под маской, можно просто говорить-говорить-говорить и не ждать насмешки или осуждения в ответ. Кайзука слушает их в пол уха, разместив перед собой ноутбук, иногда вставляет собственные замечания, но больше просто улыбается краешком губ, как будто возможность наблюдать за ними приносит ему счастье. И это его поведение - как будто он дает ему шанс выговориться и найти поддержку - заставляет его украдкой сжимать пальцы. Такая тактичность Кайзуки ему в новинку… Или же нет? Тяжело вспоминать, учитывая, что в последнее время он был так погружен в апатию, что напрочь отказывался беседовать с ним. День потихоньку прогорает, приближается к середине. Троярд выводит его на долгую прогулку в поле, и он с замиранием сердца бредет среди высокой пожелтевшей травы, запрокидывает голову, чтобы навсегда запечатлеть вид гордого солнца в обрамлении пышных облаков. Поле кажется бесконечным, и он хочет идти по нему вперед, пока не свалится от усталости. Это ли не настоящая свобода? Оказывается, он совсем не ведает ее вкуса. - Почему я не ты? - шепчет он стыдливо. Слова вырываются против воли, когда горечь опаляет грудь. Он завидует, конечно, но не той злой завистью, которая бывает в людях. Он просто искренне рад за другого себя, за то, что Троярд рискнул сделать другой выбор, за то, что нашел в Кайзуке понимание и смысл жить дальше. И пусть он не до конца понимает этот выбор, но он его признает. Троярд ловит его шепот, долго молчит, сложив руки за спиной, пока они бредут по полю, и только потом откликается. Его голос тих, и в нем впервые, пожалуй, проскальзывают нотки сожаления. - Я бы не сказал, что наша жизнь идеальна. В конце концов, мы просто сбежали, бросив других людей решать ворох проблем. Никто не знает, что мы живы; даже сестра Кайзуки, наверняка, думает, что он погиб. Мы живем на пороховой бочке, в вечной тревоге, что нас обнаружат. У нас в гараже стоит машина с полным баком, в багаже которой лежат вещи в дорогу; мы носим оружие на случай если придется выручать друг друга. Но… да, это груз, который мы оба согласились нести. Это был наш выбор, и я не жалею о нем. Он сбивается с шага, когда Троярд неожиданно останавливается, делает паузу, дожидаясь момента, когда их взгляды встретятся. В его глазах - понимание и тепло и, наверно, толика легкой зависти. И чувствовать эту зависть невольно потрясает. - Однако, Слейн, вы - другие. Если верить твоему рассказу, то Инахо не бросал семью и друзей, а ты… достойно несешь тот крест вины, от которого я отказался. И у тебя, и у него есть все шансы оставить прошлое позади и действительно начать с чистого листа, каким бы он ни был. Наверно, Троярд прав, хотя он сомневается, что сможет когда-нибудь выбраться из тюрьмы. Но сейчас он не хочет думать об этом. День слишком короток, и неожиданный глоток свободы ему по душе. Он наслаждается природой, прохладой подступающей осени, подставляет лицо под солнце и ветер. Троярд лишь понимающе улыбается за его спиной, когда они продолжают путь. Кайзука ждет их дома с обедом, а позже и с ужином, и он, опустошая тарелку, вдруг вспоминает, что Кайзука в его мире ведь тоже приносит ему еду, и еда эта ничуть не хуже той, что он ест сейчас. Не… обесценивает ли он чужую заботу в своей погоне достичь финала? После войны ведь он уже проходил этот урок, так почему снова вязнет в том же болоте? Почему думает лишь о себе? Голубое небо понемногу тускнеет, обещая скорый закат. Троярд возвращает ему выстиранные вещи, и он нехотя переодевается, поглядывая на браслет. Час до возвращения. Втроем они решают вернуться на всякий случай в лес - на ту точку, куда его вышвырнула Арка. Перед выходом Троярд отдает ему свою ветровку, чтобы не замерз. И Кайзука и Троярд неплохо ориентируются в лесу, и вскоре они без проблем находят нужное место. Он узнает его по примятому мху. Когда остается лишь несколько минут, он возвращает ветровку Троярду, но Троярд не спешит отойти прочь. Вместо этого он вдруг обнимает его за плечи, притягивает в объятия, от которых он деревенеет. Для него объятия - слишком редкий, слишком ценный и абсолютно незаслуженный подарок. - Иди сюда, - твердым голосом говорит Троярд, обрамляет ладонями его лицо, заставляя смотреть ему в глаза. - Никогда не думал, что буду говорить это самому себе, но… Слейн, прошу тебя, пожалуйста, не ставь на себе крест. Борись за себя, как бы сложно это ни было. И, если вдруг Кайзука Инахо захочет тебе помочь - не упрямься, дай ему шанс. Я не знаю до конца, насколько различаются наши миры, но… мне хочется верить, что в любом из них для меня - для тебя - есть место для счастья. Хорошо? Закат разливается по лесу ало-золотым маревом, когда Троярд целует его в лоб. Момент выжигает клеймо на его сердце, но он сам еще не понимает, что это за клеймо. Но в эту невозможную секунду реальности, которая может быть только сказкой, ему очень хочется когда-нибудь, в будущем, вырасти над собой настолько, чтобы уметь так же щедро дарить кому-то свое тепло. - Хорошо, - обещает он в ответ, сдерживая слезы. Пока истекают последние минуты на таймере, он смотрит на Троярда и Кайзуку. Они отходят на расстояние - на случай если его перемещение может задеть их - и стоят плечом к плечу, держась за руки. И он вдруг понимает, что в этой простой позе - вся мудрость жизни и все чудеса света. Та самая кажущаяся недостижимой вечность. То, что на самом деле нужно любому человеку - не деньги и не слава - лишь тот, кто всегда тебя поймет. Реальность сжимается, скручивая тело, забирая дыхание. Его выбрасывает на пол знакомого ангара, и он крючится там же от боли - почему-то она гораздо сильнее в этот раз - хрипя, кашляя и разбрызгивая слюну. Кто-то помогает ему перевернуться на колени, гладит по спине, пока он не вспоминает как дышать. Когда боль отступает, а взгляд проясняется, он поворачивает голову и видит Кайзуку. Своего Кайзуку. И на нем лица нет. Он взъерошен и бледен, как будто не спал целые сутки; с его плеч свисает смятый форменный пиджак; в таком же мятом состоянии и его белая рубашка. Кайзука помогает ему сесть, приказывает кому-то принести воды. - Слейн, - произносит Кайзука натянутым голосом, пока он жадно пьет воду. - Зачем ты это сделал? Ты ведь мог не вернуться. - Потом, - отмахивается он, но мгновение спустя сам хмурится в ответ. - Постой, разве бумаги, которые ты мне приносил на подпись в последние пару месяцев, были не об эксперименте? Впервые, наверно, он видит, как Кайзука Инахо испытывает злость - сжимает кулаки, зубы, выплевывает быстро, без тени сомнения, - Конечно, нет! К сожалению, у него нет времени поговорить с Кайзукой. Как только он встает на ноги, его сопровождают на допрос. Кайзуке явно это не по душе, он пытается спорить с собравшимися учеными и военными, но все, чего в итоге добивается - это разрешения его сопровождать. На допросе он откровенно врет, умело соединяя правду и ложь. Описывает боль при перемещении и рассказывает про места, по которым бродил, про время суток, осень и природу вокруг, про дом, в котором его приютили на ночь деревенские незнакомцы где-то в России, и что он даже не пытался выведывать у них информацию из опасения быть узнанным. Он не собирается раскрывать правду, не хочет подвергать опасности жизнь Троярда и Кайзуки, скроет так много, как только сможет. Его отпускают лишь несколько часов спустя после проверки организма и нескольких тестов на вирусы. Кайзука подсаживается в фургон, в котором его везут обратно, сидит напротив, сложив руки на груди, молчит. - Скорее всего, эксперименты приостановят, - подает голос он уже на подъезде к тюрьме. - Слишком много неизвестных переменных. После того, как ты зашел в Арку, а геолокатор вышел из строя, нашелся доброволец отправиться вслед за тобой, но… Арка никуда его не переместила. Более того, если раньше Арка удачно перемещала предметы за пределы ангара, то после твоего исчезновения, она перестала реагировать и на предметы. Ее также проверяли, пока ты проходил врачей, но система по-прежнему не отзывается. Он коротко кивает Кайзуке, давая понять, что услышал. Выдыхает с облегчением. Ощущение правильности заполняет сознание, будто все идет так, как и должно идти. Будто сама Альдноа - эта невидимая, непознанная, неосмысленная до конца - сила сама решает преподнести дар - ему и только ему. Он возвращается в тюрьму, в скучные будни. Кайзука навещает его теперь чаще, чуть ли не каждый день. Они почти не говорят, но с каждым днем в его груди растет уверенность - он должен, нет, он хочет что-то изменить. Поэтому, переставляя шахматы, он наконец-то задает Кайзуке вопрос. - Те бумаги. О чем они были? Кайзука замирает, не успев дотронуться до ладьи. Тянется к своему портфелю, достает оттуда знакомую синюю папку и, отодвигая доску, кладет ее перед ним. На его лице - отголоски растерянности, как будто он совсем не верит, что он может сделать первый шаг. И что он сейчас делает его сам. Он подвигает папку к себе, читает неспешно, вдумчиво, чувствуя, как внезапно заполошно колотится сердце. Потому что, правда, того, что написано на бумаге - он не ждет. Кайзука кладет руки на стол, сцепляет пальцы - они дрожат. - Ты мне нравишься, Слейн. Если ты подпишешь эти бумаги, я буду считать, что у меня есть шанс, - признается он честно. - Так или иначе, это единственный способ вытащить тебя из тюрьмы сейчас. Конечно, если ты откажешься, это не значит, что я перестану пытаться. Я все равно этого добьюсь, но это займет куда больше времени. Он смотрит на Кайзуку, на бумаги с предложением вступить в брак, на ручку, лежащую меж листов, на собственные худые, расцарапанные руки. Но в голове, как проклятие - а, может, благословение - та сцена в лесу, где двое стоят плечом к плечу и держатся за руки. Он берет в ладонь ручку и, сделав глубокий вдох, ставит подпись. Может быть, пять или десять лет спустя он пожалеет об этом выборе. А, может быть, пять или десять лет спустя он будет гулять по полю и радоваться свободе, и он не будет один. Может быть, птице стоит ухватить шанс и вылететь из открытой дверцы клетки. Ведь иногда человек, залечив ее раны, сам выпускает ее в путь. Он смотрит на удивленное лицо Кайзуки, на то, как расслабляются его плечи, а пальцы завороженно скользят по его подписи, словно он не может поверить. - Начнем с чистого листа? - предлагает он. Он будет бороться за свое счастье, как и обещал.