я воспою тебе и ты услышишь

Спросил я: Где ты? — И услышал: В твоей немоте

***

Погода радовала. Она ощущалась как тёплое объятие природы — прощальный жест уходящей весны. Воздух густой, обволакивал ароматом цветущей черёмухи. Утреннее солнце еле грело, но к обеду точно наберёт силу своего жара и будет шпарить. Оно не слепило, а мягко золотило окружающий мир, где переливалась листва и купола собора ловили блики. Храм, возвышался над Сатору, казался белоснежной горой снега, что не таит в окружении зеленеющего поля и не поддается времени. Его стены, сложенные из кирпича и облицованные белым мрамором, сияют в лучах, как и купола, похожие на зажжённые факелы. Каждый из них тянулся к небу крестами, обозначая, — они дневные путеводные звёзды, зовущие к себе блуждающих и потерянных. К храму — сквозь ворота, по кирпичной кладке, стуча небольшими каблуками, мимо рядом стоящих построений быстрым шагом. Перед мощными дверьми, которые каждого пускали — широкая паперть, куда ступить и плакать. Годжо застыл, запрокинув голову, и устремил взгляд куда-то поверх куполов, в небо. Он лучи солнца все в себя жадно вбирал. Стоит, в костюме чёрном, как кот с шёлковой шерстью, и греется — хотя бы так. Ему бы обжечься, чтобы в себя прийти. В голове — рой мыслей. Они одним большим потоком гудят, не давая возможности сосредоточиться хотя бы на одной конкретной. Они сковывали, как и чужеродный страх, что Сатору окольцовывал, сжимая легкие, вытесняя последние скопления кислорода. Из дверей храма вышла женщина, едва задевая Годжо и чуть не сбивая его с ног. Она следом тихо что-то буркнула себе под нос, без раздумий развернулась лицом к собору, перекрестилась три раза и улетучилась в сторону ворот. Ветер в этот момент поднялся, лёгким толчком ударяя мужскую спину, мягко подталкивая того войти. И Сатору поддался вперёд, проходя туда, куда давно не решался переступить порог. В этом месте его не было бесконечно долго. И, если откровенно, он не стремился сюда возвращаться. В этом, как ему думалось, не было необходимости. Но сегодня внутри чётко что-то рухнуло. Поэтому Сатору стоял по среди храма и впитывал в себя запах ладана, который резко пробрался в ноздри, дурманя. Как он дошёл до места пересечения сводов, где над ним взирал самый главный световой барабан, сам не понял. Точно по наитию. Без колебаний. Сатору Годжо добровольно запер себя от шумного внешнего мира. Прошёл в царство тишины и золотистого сумрака. Перед ним высокие своды, расписаны ликами святых, и лучи солнца, что пробивались через узкие окна, незамысловато рисовали таинственные узоры с сакральным смыслом. Парень ощущал себя здесь неспокойно, хотя всё дышало умиротворением. Он чувствовал себя слишком мелко — так, как и положено себя ощущать перед лицом святыни. Только это его пугало. Насколько он ничтожно выглядит? Насколько он нелеп в этих стенах? Имел ли он право здесь находиться? Без него? Повсюду людские лица. Перед глазами богатый иконостас, украшенный витиеватой резьбой, переливался тёплым блеском окладов. И в полумраке повсюду мерцали огоньки лампад, как раз наполняя пространство густым ароматом ладана. Сатору среди ночного неба. Он — самая яркая звезда, мечтавшая погаснуть. Годжо направился в сторону, где у подножия большого креста располагался канун. Его шаги тихие, почти неслышимые, как у старушки, которая параллельно ему дошла до нужной иконы. Он в этом пространстве казался болезненно худым. Плечи, скручены, явно от тяжести, что невидимо его давила к полу, и голова опущена, взглядом куда-то в ноги — только бы не смотреть в эти святые лица. Подойдя к подсвечнику, парень медленно поднял глаза, преодолевая незримое внутреннее сопротивление. Тихий треск свечей, десятки огоньков — одни ровные, неподвижные, будто только поставленные и застывшие, вне правил времени, другие — нервные, дрожащие от сквозняков и от чужого дыхания. Сатору весь в этом мерцании. Залипает и пропадает где-то в мыслях. Воск стекает по свечам наплывами — слёзы, застывающие в миг отчаяния, чтобы снова растаять. Кроме ладана, в ноздри впивается запах жжёного хлопка — горящие фитили, и вековая пыль, что оседает на всём и на ликах святых. Он всем этим пропитывается. Сатору руками нервно дёрнул, для смелости, и поднял взор на киот с Распятием. Христос на дереве, с вытянутыми руками, что неестественно худые. И обтянутыми кожей рёбрами, что проявляются у человека, давно не евшего. Годжо в оцепенении замирает, забывая, зачем пришёл, и тенью становится среди этого бесконечного числа трепещущих огней. Глаза распятого смотрят на него и он смотрит в глаза распятого. Стоит на невидимой границе между двумя мирами. Между жизнью и тем, что после. И есть ли после хоть что-то? В голове отчетливо красной строкой бежит имя. А глаза цепляются за венец с шипами, что на Иисусе, из под него две струйки — точно застывшая кровь. И перед глазами лицо владельца имени под водой кровавой. Сатору тихо стонет. Его два лазурных озера — сушит. Глаза тускнеют. Слишком долго смотрит в ослепительное и теперь разглядеть не может собственных мыслей. Сознание уходит прочь и возвращается лишь с шелестом чьих-то ног. Рядом встала та самая старушка, что молилась у далекой иконы. Она была такая же сгорбленная, закутанная в платок, живший неприлично долгую жизнь, с руками измученными годами работы. В её пальцах по-особому располагались три свечи. — Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих: родителей моих… — хриплый шёпот не резанул тишину, а погладил мягко, точно материнской рукой. И Сатору дыхание задержал, чувствуя, как по щекам разливалась река. — Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде жизни вечной усопшую раба Твоего – Сына Моего, — тяжело вздыхая, женщина подожгла фитиль свечи о другой, устанавливая в канун, — Аминь. И накрыло. Сатору всего затрясло, как в горячке. Если так приходит осознание потери, то он не готов. Никогда не будет готов. Он не готов ни терять, ни отпускать, ни позволять мысли даже такой в голову закрадываться. Лучше в обмане и иллюзии, но не так. Не с такой всепожирающей болью, что всего — наизнанку. — О, сынок…! Женщина, чей возраст и уровень сложности жизни на лице был писан, подошла к Годжо вплотную, без позволения того, обнимая своими слабыми руками. Без позволения? Разве здесь нужно разрешение? Здесь, пожалуй, нужна больница и мозгоправ, а не его позволение на чужое касание. По щекам, что уже до боли растёрты ладонями, слёзы лились не намереваясь останавливаться. И хриплый стон предательски сорвался с бледных губ, искусанных до кровавых ран. Люди одиноки по своей натуре. Доверить своё сердце кому-то — тяжело. Раскрыть душу — непосильная ноша. Одиночество, как мокрая одежда, липнет к коже. Будучи в толпе, когда плечом к плечу, всё равно кошки на душе скребут и волки воют. Даже в компании друзей, единомышленников, товарищей по работе — это гадкое чувство впивается под рёбра. Сатору один был уже долгое время. Он был один с того самого момента, как потерял того, чьё имя кровавыми следами перед глазами на белом полотне писано. Это стало его рутиной. Его обычаем. Чувствовать себя так, равняется обычной привычке: заварить себе кофе, почистить зубы, пойти на работу, закинуть телефон на рабочий стол и выключить уведомления на время мозговой активности. Пустота уже норма. И потому сейчас, стоя среди ликов святых, чьи очи в душу глядят, он чувствовал себя дико. Всё это — дикость, нарушающая привычную рутину. Дикость — сюда прийти, спустя столько времени. Дикость — стоять у поминальных свечей и плакать. Дикость — принимать чужие объятия... и обнимать в ответ. Дикостью было признать себе, что ты потерял того, кого терять никогда не хотелось. Сугуру мёртв. Сколько раз он это слышал? Сколько раз он с этими словами засыпал и просыпался? Сколько голосов ему твердили об этом? Сугуру мёртв. Вшито в мозг. Выжжено на внутренних веках. Вязкостью ощущается на языке. Сугуру мёртв. Ножом вдоль позвоночника. Ножом под рёбра. Ножом в сердце — и ковырять, ковырять, ковырять. И кровью уже не только Иисус истекал, но и Годжо, что в руках незнакомой женщины трясётся. — Знаешь, парниша, я думаю им там легче, чем нам тут… — голос женский дрожал, как осенний лист в порыве ветра, вот-вот сорвётся, — Сына я потеряла два года назад. Пережить собственного ребёнка — хуже казни. Но всем нам там быть. Глаза Сатору слипаются от дыма и солёной воды. В горле — ком, который не сглотнуть, а только длинными пальцами вытащить. — Ты свечу поставь, — женщина, расцепив объятия, в потные мужские руки пихнула воск, — Успокой свою душу. Взгляд его зацепился за выражение чужого лица. Она — живая смерть. Настолько древняя, что кажется призраком. Реальна ли? Глаза её, точно уставшие, глянули на Сатору последний раз с глубоким сочувствием. И улыбка на её губах дрогнула, прощальная. — Постойте… — не своим голосом, мёртвым, — Как звали вашего сына? — Я не называю его имени. Они успели встать друг к другу спинами, будто смотреть в глаза стало запретом. — Почему? — Произнести его имя здесь – признать себе, что я его к Богу отпустила, — громкий шмыг носом эхом по стенам прокатился, — А мне признавать это страшно. Она ушла из храма быстро, не оставляя за собой и следов. Только свечку, что перед глазами Годжо дрожала. И по коже пронеслось ощущение другого чужого присутствия. Он точно один, но всеми фибрами ощущалось тепло, до боли в костях, знакомое. Он здесь был. Был здесь с ним. Ещё тогда, совсем юнцами, Сугуру на все эти иконы с восторгом смотрел, пока в голове Сатору смешки пролетали. Вера во что-то помимо себя — Годжо смущала. Как можно верить в то, что никогда не видел? На каком основании? Да и для чего? Он это у Сугуру никогда не спрашивал, казалось, слишком личное. Гето только всё время продолжал рассказывать: о сюжетах икон, о символах, о разных соборах, о том, как людям это всё – ценно и важно. Он говорил всегда тихо, но уловимо. Для Годжо это было с родни интимно. Они оба смотрели на всё это и впитывали в себя запах ладана. И чего-то ещё. Запах искренности. Запах доверия. Запах большой и тихой любви. Сугуру был умопомрачительно красив на фоне церковного золота. Он был самим искусством среди икон и белого мрамора. Сугуру для Сатору был Богом. И плевал он тогда, что это может равняться к богохульству. В те глаза, где мерцали огни, где отражались лика святых, где был восторг, Сатору влюбился. И понял, что вера нужна Сугуру, как и вере нужны такие, как он. Он с верой живой, а она жива благодаря ему. Жива благодаря верующим. Они не говорили почему, когда и как он к ней пришёл. Они просто всегда были рядом и поддерживали друг друга в любом направлении. Наука, литература, эзотерика, религия — неважно. Всегда шли вместе — рядом, пока... Сатору с дрожью в пальцах зажёг тонкую свечку. Медленно и с огромной неуверенностью поставил её рядом с той, что оставила женщина. Воск пахнет тающим временем. Ему казалось, что свеча сейчас погаснет, исчезнет, как и тот, за кого он её поставил. Но она горела. Все свечи — одинокие души в бескрайнем песочном море. И одна из них заплутавшая. Сатору очень хотелось, чтобы на одну свечу здесь всё-таки было меньше. Чтобы душа этой свечи жила. Слезы на щеках высохли и плечи дрожать перестали. Годжо голову к окну узкому повернул, где солнечный свет сочился, что никогда не достигнет самого Распятия. Одинокий силуэт, в потоке света от множество душ, лицом стоял к солнцу. И в силуэте этом — огромное скопление боли да отчаяния. Губы его дрогнули в разбитой полуулыбке и тут же произнесли шёпотом: «Я воспою за тебя Богу, но имени твоего не назову».