круги на полях.

как ни уплотнялся общий хоровод

ты в него не попадал по его критериям

но не поддавался — а наоборот

заново отращивал

вырванные перья. 

петля пристрастия — будда

в первые дни казалось, что белое солнце охемы выжигает глаза. фаенон слепо оглядывался по сторонам, и чувствовал, что теряется — хотелось забиться в угол, спрятаться от этого ослепительного, хотелось больше никогда не произносить слов, потому что они — блеклые, чужеродные скреблись в глотке, отхаркиваясь невразумительными предложениями — он слишком долго молчал.  в молчании не было спасения, но освобождение — было. отринуть прошлое, стать своим неслучившимся будущим, помнить о дороге, но не знать, почему она началась, замолчать, потому что этого, не произнесенного вслух, не существует.  — я отправлюсь в каструм кремнос.  и дорожный плащ мой будет в пыли. лишь только от путешествия. — у тебя есть мечта, фаенон из элизии эйдес?  он с трудом улыбнулся — женщина стояла к нему спиной, но казалось, что смотрит между ключиц — туда, куда можно вонзить меч и провести кривую кровоточащую полосу прямо до сердца. когда-то он хотел научиться мастерски владеть мечом.  сбылось.  мама всегда говорила, что мечты — на то и мечты, чтобы обязательно сбыться, но мама не уточняла как именно. запястья, скованные золотыми нитями, ныли от тупой боли, но он продолжал улыбаться — боль давно ощущалась шуткой, на которую можно не обращать внимания. ночью в пути он останавливался передохнуть, и только тогда замечал как от усталости тянет мышцы. если бы он снял ботинки, он бы в этом убедился, рассматривая на ногах подсохшее кровавое золото, но он не разувался. если не видишь — этого нет; если не говоришь — тоже.  вернуться и защитить родной дом.  или хотя бы — память о нем. исполнить все желания, которые у них не получилось исполнить тогда. — отомстить.  — путь преследующих пламя движим надеждой не на месть, но на спасение.  золотые нити осыпались на пол.  но прошлое никогда нельзя было отринуть словами.  — я выделю комнату, тебя проводит трибби. ступай, отдохни.  он кивнул, разглядывая красные полосы на запястьях. полосы еще не сошли, когда с утра на пороге появился новый плащ синего цвета, обшитый золотыми нитями.  первое время с утра человек в зеркале казался фаенону совсем на него не похожим. иногда его пугало несоответствие тела и внутреннего ощущения, казалось — если закрыть глаза, то он снова не сможет дотянуться до верхней полки. ночью, пока еще не включилось бесцветное небо, он шел через бескрайнее поле, и теплый ветер задувал под лопатки, заставляя шагать быстрее. в зеркале был кто-то другой, кто-то выше и сильнее того, кем он себя ощущал — вода капала с его мокрых волос на присланную аглаей одежду.  кажется, в самом далеком детстве у него были темные волосы. наверное. пока ужас не застрял в горле, и небо не смешалось с землей — хотелось остервенело чесать лицо, чтобы соскрести пепел, хотелось снова окунуться в воду с причала, но волны тоже горели, и ноги стирались в кровь, и он шел, не разбирая дороги.  стать седым неизвестного числа неизвестного месяца.  так — рано. и бесполезно.  или это было всего лишь палящее солнце.  солнце, под которым еще не было криков боли и ужаса, солнце, еще не скрытое бесконечным кровавым затмением. страницы пергамента громко шуршали в аудитории — на экзамене всем хотелось дополнительный балл, а фаенону особенно, он перечитывал взятые в библиотеке свитки уже в десятый раз, он не мог запомнить ни строчки, он, кажется, разучился не только говорить, но и думать, когда шел сквозь пепел, снова и снова поднимая меч против… с числами было проще, их не надо было вспоминать. они складывались сами собой, выученные уравнения автоматически появлялись под рукой подобно взмаху меча, отточенному, правильному искусству, четкому удару, знаку после равно, но эти чертовы положения не получалось найти даже в конспекте, не то что в своей голове, да, да, два типа страдания физическое и моральное, и что-то там дальше… — это сказал эпикур, профессор.  фаенон обернулся — он скучающе сидел на последних рядах, даже не открыв свои записи.  — превосходно, мидеймос.  фаенон тяжело вздохнул и уронил голову на руки. теперь у него не было ни единого шанса сдать этот экзамен. как ты это делаешь? — когда они стояли перед аудиторией, и люди вокруг расходились, чтобы отдохнуть после занятий, и он скривил губы — может, тебе хоть иногда включать голову, а не только махать мечом? поверь мне, тоже полезное занятие. до тебя жило достаточно мудрых людей, чтобы ты запомнил хоть что-нибудь.  кажется, фаенон вызвал его на бой, чтобы он хоть на секунду заткнулся и показал что он может на самом деле.  — самовлюбленный кретин. — надсадно хрустнуло дерево, когда лопатки впечатались в него от удара.  — кто бы говорил. — он усмехнулся. — заметь, не я каждый раз иду драться, когда меня обходят хоть в чём-то.  но размяться было приятней душных аудиторий, потому что, уворачиваясь и делая отточенные временем выпады, фаенон чувствовал, что свободен, фаенон чувствовал, что забывает кто он такой, что нет больше несоответствия отражения в зеркале и в душе, что он — это он, и ему это нравится.  — но и не я соглашаюсь.  — туше, спаситель. — он рассмеялся, поднимая ладони. фаенон выдохнул, ослабив хватку, и — из легких вышел весь воздух, мышцы во взятой в захват руке ныли, а он смеялся над ухом. — не расслабляйся.  до этого в охеме они почти не встречались, так, пересекались взглядами, когда аглая звала их к себе, и ее пустые глаза скользили от одного златиуса к другому, почему-то всматриваясь всегда выше голов, и фаенон улыбался кастории — мы ведь все это знаем, правда? ну там, пророчество, прочие мелочи… я знаю, аглая считает меня спасителем, но какой из меня спаситель, если я уже не смог никого спасти? ночью хотелось расчесать клеймо до крови, чтобы вырвать из него судорожно бьющийся пульс.  — аглая у тебя тоже спрашивала о чем ты мечтаешь? — на балконе рядом с покоями златиусов было холодно — ветер, так не похожий на то, что являлось ему во снах, кажется, стремился затолкать его обратно в комнату, но фаенон только плотнее закутался в плащ, оглядывая слишком яркую для этой сплошной темноты фигуру рядом.  уходя из купален, он слышал, как мидей что-то кричал — яростно и надрывно, мидей хотел уйти, но, скорее всего, на его шее уже были искрящиеся золотом нити, да и идти ему было больше — некуда.  в конечном итоге им всем было некуда возвращаться.  оставалось только двигаться дальше — без определенного знания что им делать, по бессмысленному наитию.  — когда это касалось тебя, спаситель? когда я бежал по бесконечным желтоватым полям, теряясь среди стеблей, и мама кричала — куда ты? не затопчи урожай! не- зачем ты это делаешь? и я смеялся, вытаптывая среди пшеницы неровный круг — я мечтаю, чтобы кто-нибудь сверху это увидел! как думаешь, мам, небо тоже мечтает о нас? отстрие меча вычерчивало на пепелище круг.  мам, как думаешь  кто-нибудь на небе увидит то, что осталось от нас? мам, как думаешь заплачет ли по нам небо? фаенон все-таки долистал до эпикура и тяжело вздохнул — это было в самом конце, он даже не успел увидеть, а он, не открывая ни одной записи, уже знал ответ.  помощь людям в достижении счастья; атараксия и апония; пока мы живы — смерти нет он устало повернулся к окну — видит кефал, самым страшным в этом мире воистину было страдание души человеческой. физическое можно было преодолеть, он это знал, он это чувствовал, но не знал, что делать с той застрявшей в голове лентой, валявшейся на земле рядом с монстром. о человеке, которого кроме него уже никто и не помнил.  экзамен он почти провалил, но все-таки пока он был жив — смерти не было.  воспоминания жили тоже.  это было единственное, что он запомнил из рощи муз, только поэтому он утром, увидев в зеркале незнакомого человека, смог ему улыбнуться — он давно не был фаеноном; он был какофонией криков и слез, неслучившихся воспоминаний, о которых ему нельзя было забывать.  метафорические они на весах таланта всегда были важнее, чем физический он.  — господин фаенон! — он оглянулся на дверь — в купальнях с самого утра было шумно и людно, это странно успокаивало — можно было не думать.  маленькая девочка бежала к нему по коридору, то и дело путаясь в ногах — он придержал дверь, пропуская ее в купальни вслед за ним.  — спасибо, что вчера научили нас плести венки! — она счастливо улыбнулась и тут же смущенно потупила взгляд, разглядывая узоры на плитке — фаенон присел рядом с ней, улыбаясь в ответ.  мама учила его этому, когда еще маленьким брала его с собой в поле, и знакомые женщины, убирая посевы, хором пели забывающуюся с годами мелодию, а он бродил вокруг, собирая цветы — наступил обед, мама посмотрела на его букет и улыбнулась — знаешь, что мы с тобой с ними сделаем? первый венок вышел кривым, так что он нацепил его на собственную голову и до вечера он собирал цветы и усердно сплетал их вместе, и женщины говорили — какой у тебя спокойный ребенок!, и потом он подбежал к маме — это тебе!, и ребенок в чужих глазах стал не только спокойным, но и любящим, и мама до конца дня не снимала венок — а он маленький сидел на краю поля и улыбался, когда среди женских голов мелькали сплетенные собственными руками цветы.  они сидели под палящим солнцем в самом центре охемы, и дети, еще не знающие, что такое — эта бесцельная жизнь, бежали к родителям с криками — мама! это тебе!, а фаенон смотрел на них — и чувствовал себя тем, кем был когда-то и становился только во снах — счастливым.  — это вам. — девочка опустила голову еще ниже, протягивая ему сложенный пополам листок. — мы все рисовали.  — спасибо. — фаенон улыбнулся. — когда я освобожусь, снова соберемся на площади и придумаем еще что-нибудь веселое, договорились? — я всем передам! фаенон тяжело выдохнул, смотря ей вслед — на неуклюжую походку, на горящую улыбку, на стремление рассказать, что один из златиусов обязательно к ним вернется, чтобы — хоть на секунду стать собой — научить их еще каким-нибудь играм.  — вижу, ты наконец-то нашел себе друзей с похожими интеллектуальными способностями. — усмехнулись где-то сзади, и фаенон покачал головой.  — именно поэтому ты мой лучший друг. — он улыбнулся, поднимаясь на ноги — мидей закатил глаза.  — аглая послала узнать где ты.  — не ври, ты сам только пришел. — фаенон толкнул его плечом, и мидей закатил глаза снова.  иногда дни все-таки были простыми и приятными, потому что в них не нужно было ничего решать — разве что, выбраться за город и уничтожить нескольких монстров, и фаенон всегда заранее знал чем закончится этот день.  они где-нибудь встретятся и сравнят количество, а потом вернутся в купальни златиусов — фаенону не будет ничего сниться, потому что весь день фаенона не будет. забыться в битве всегда было просто.  приятно и просто.  до бесконечности.  держа в руках меч, он становился не-человеком. круг его знаний о себе и об этом мире сужался до базовых понятий и отточенных привычек — он знал как увернуться, как взмахнуть мечом — большего было не нужно.  пока мы живы, смерти нет.  они, гулко стучащие в сердце, становились мечом — и мстили за себя как умели.  — вечером на крыше. — крикнул он, оставляя мидея один на один с аглаей.  он, как обычно, скривил губы в насмешке — но он всегда соглашался. ему не нужно было ничего говорить, фаенон и так знал, что он думает — готовься проиграть, спаситель.  но он не был спасителем.  и пока что — не проигравшим. 

***

— ты знаешь, что у меня на родине запрещены азартные игры? — никакая это не азартная игра. — фаенон сел напротив и перекинул кости из одной руки в другую. — просто маленький спор.  — на что? — мидей насмешливо фыркнул, опустив подбородок на притянутое к груди колено.  — кидаем пять раз. у кого будет меньше очков, тот покупает вино.  фаенон забросил в кубок кости и, встряхнув пару раз, перевернул. единица и тройка сиротливо жались друг к другу, и мидей усмехнулся — что, удача отвернулась от тебя, спаситель? фаенон молча протянул ему кубок.  отец любил рассказывать истории — от придуманных им же, до вспомненных из времен, когда фаенона еще не существовало. это было одним из самых приятных воспоминаний — сидеть при свете одной свечи, слушать чуть охрипший голос отца, пока не возвращалась мама и прикрикивала, улыбаясь — мальчики, быстро спать! иначе завтра никто не проснется! фаенон знал, что он проснется, потому что завтра он снова пойдет с мамой в поле, а вечером сядет рядом с отцом, будет внимательно слушать, чтобы потом пересказать это другим детям — ради этого стоило просыпаться.  — отец в детстве рассказывал легенду, что титаны поделили сферы влияния игрой в кости. — рука мидея с кубком застыла, так и не перевернувшись, а фаенон все смотрел на возвышающуюся над охемой громадину кефала — что он мог выбросить, чтобы стать титаном, подпирающим мир? вряд ли это был дубль.  дубль — это что-то удачное; что-то, что не несет в себе смысла держать на своих плечах мир, когда не смог удержать всего лишь деревню.  — ты был так мал. — говорила аглая, стоя за левым плечом в тени купален. — не вини себя в том, чему не мог помешать. теперь у тебя есть шанс все исправить.  он прикрыл глаза, но так было еще хуже — венок полевых цветов снова и снова сгорал, и голоса снова и снова умоляли спасти, но он не знал иного спасения, кроме меча.  у него не было ничего, кроме разрушений и боли.  — звучит как богохульство или идея загрея. — мидей усмехнулся и снова встряхнул кубок — кости зазвенели о стенки.  фаенон пожал плечами и вопросительно глянул — кидай? мы ведь соревнуемся, а я почему-то все еще думаю. я больше не могу — но ты, наверное, знаешь.  в конце концов, мы оба убили своими руками отца.  хотя тебе, конечно же, везло больше — ты ведь его ненавидел. мне пришлось учиться ненавидеть то, что от него оставалось, чтобы смочь поднять меч.  мидей небрежно перевернул кубок — две шестерки выкатились на кровлю, ядовито поблескивая боками, и фаенон на секунду — всего на секунду — прикрыл глаза. про это отец рассказывал — тоже.  — я принесу вино. — фаенон поднялся на ноги. — будь ты в элизии эйдес, ты бы мог выиграть что-нибудь большее, но раз уж мы спорили… — и что это значит? — мидей заинтересованно толкнул пальцем кости, но ни одна не перекатилась на другой бок.  фаенон пожал плечами: — благословение одного из титанов.  одного из титанов, который придумал эту игру, — и никогда это не был загрей. самое большое число из возможных нельзя было перевести в шутку.  хорошо, что можно было в вино. 

***

— это страшно — умирать? — фаенону всегда хотелось это знать. ему давно казалось, что умирать — это совсем просто, совсем незначительно, кастория бы сказала — как заснуть, но засыпать как раз было страшно. скорее — как держать меч.  страшнее смерти была ее невозможность.  невозможность закрыть глаза, потому что все видят в тебе судьбу целого мира. — в кремносском языке… — нет слова страх, ты уже говорил. но если есть что-то схожее — можно ли отнести к этому смерть? фаенон погрузился под воду до самого носа, глядя куда-то сквозь. мидей сидел на краю купальни, опустив ноги в воду, и иногда шевелил ступнями, наблюдая, как круги от движений расходятся по застывшей глади воды.  среди прочего фаенон хотел бы запомнить эту выпирающую косточку на лодыжке, вокруг которой кожа изгибалась при каждом движении — однажды на этом месте его ноги были стерты в кровь, и он бы отдал что-то больше, чем жизнь, чтобы мидей никогда не почувствовал чего-то похожего, но в реке душ и так негде было бесцельно бежать от памяти — только захлебываться горькой водой и снова всплывать на поверхность.  если бы элизия эйдес существовала, они бы сейчас сидели на причале, глядя за горизонт. ночью их бы ждал последний ужин перед началом конца, и фаенон опустился бы в воду, чтобы омыть его ноги.  он бы преклонил колено, не обращая внимая на намокающую одежду, зачерпнул в ладони воды и пролил ее на ступни наследного принца каструма кремнос, смотря на него. и он бы спросил — зачем, он бы сказал — это не подобает спасителю, я все-таки не твой будущий царь, но фаенон бы сказал, что это — мое преклонение на службу всех страждущих.  если в конце ты предашь меня, я буду счастлив, что когда-то, стоя по колено — в любви и тоске — в воде, смог коснуться тебя именно так, как этого требует само слово спасение.  фаенон подплыл ближе и все-таки — не сдержался. пальцы коснулись натягивающей кожу кости — и дернули ниже.  — ты… — мидей вынырнул из воды, и золотые глаза яростно блеснули в полутьме купален, подсвеченных слабо горящими масляными лампами.  — дай мне в последний раз развлечься перед испытанием раздора. — фаенон рассмеялся, отплывая от него на безопасное расстояние. мидей разозлено взмахнул рукой — на волосах осело несколько капель, и выбрался из купальни, пытаясь отжать воду с потяжелевшего на плечах плаща.  фаенон снова оглядел выпирающую косточку на лодыжке.  ты бы отказался, не зная, что это — благословение титана, знак признательности людям, знак, что спаситель должен отдать себя этому миру ради любви.  кажется, когда-то давно я уже об этом рассказывал. просто забыть, если это не твое детство. 

***

наверное, это было, было так давно, что- — не думал, что ты умеешь читать. — прохрипел он, с трудом повернув голову. когда он вошел в вихрь сотворения, солнце еще ярко светило над охемой, но теперь и оно пропало, как пропадали лица всех, против кого фаенон поднимал свой меч, и крик в ушах становился все громче и громче.  звуки затихли, когда меч пронзил что-то слишком податливое для этого собранного из осколков воспоминаний мира, превратившись в веселое — наконец-то нашел, и глаза закатались, не в силах видеть ни весь пройденный путь, ни это золото, стекающее на рукоятку меча.  мидей покосился на него со странной смесью презрения и тревоги, и фаенон попытался улыбнуться ему в ответ.  — долго придумывал?  — думал об этом все время, пока проходил… — фаенон резко сел и тут же опустился обратно — голова кружилась. мидей оторвался от книги, дернулся к нему, но фаенон улыбнулся — я в порядке. не переживай. гиацина, наверное, и так обо всем позаботилась. — прости.  я попробовал.  у меня, как обычно, не получилось.  нет ничего хуже чертовой памяти — нет ничего хуже одновременно не быть собой, держа в руках меч, и видеть со стороны — все. снова. да пусть бы уже сгорел этот мир, только бы не знание, что ты, чувствуя вес прошлого на плечах, никого не можешь спасти.  он прикрыл глаза, вслушиваясь в дыхание по правое плечо. хотя бы сейчас он был жив — хотя бы сейчас можно было чувствовать что-то, кроме воспоминания, в котором пшеничные поля горели, а крики боли медленно превращались в нечеловеческий рев.  — когда я только попал в охему, я не мог смотреть в зеркало, потому что на моей шее было клеймо, и я не понимал откуда на мне взяться новому солнцу, если оно давно себя сожгло.  — слишком сентиментально даже для тебя, спаситель. — фыркнул мидей, откладывая недочитанный свиток. фаенон повернулся на бок, чтобы можно было смотреть — смотреть, как он развалился на подтащенном из угла комнаты к кровати кресле, лениво оглядывая его.  фаенон прикрыл глаза — если бы дом был, он бы ощущался так. хлопковыми рубашками, ночной тишиной и наблюдением за беспокойным сном.  дома не было.  с каждым днем он медленно исчезал, теряясь в ворохе памяти, и фаенон не знал, можно ли что-то сделать — только смотреть? он снова коснулся шеи, чувствуя, как горит кожа — это всегда был знак преступников и рабов. знак агнца, принявшего грехи мира. знак, что, как бы он ни старался, — ему не получить прощения от кефала или кого-то выше. раб божий был послан на страдания во имя бесконечной любви, и он должен был никогда этого не забыть.  даже если расчесать кожу до крови, это чертово солнце останется.  божественный взор.  божественное проклятье.  отец всего мира, позволь мне стойко пережить испытания и, если тебе угодно, отврати от меня эту неподъемную ношу.  фаенон скользнул взглядом по красным полосам на груди — это было наказание, оставленное тебе отцом? или ты, наследный царь кремноса, сам это сделал, ведь даже если это было предначертано тебе каким-то глупым пророчеством, это все равно было убийством? однажды я обязательно это спрошу или — почувствую, что уже знаю ответ.  если не станет слишком — слишком — поздно.  — посидишь со мной?  мидей тихо фыркнул, снова потянувшись за свитком. фаенон молчал — сегодня это твой выбор, потому что я свой сделал, чтобы проиграть. если хочешь — можем проиграть вместе. ты можешь сказать — я уже сижу, и я кивну, хотя мы оба знали, что имею в виду я другое.  кажется, раньше я тебе этого не предлагал.  не помню.  сегодня я — больше — не хочу ничего помнить. в конечном итоге это ведь бесполезно.  мидей молча сел рядом, тихо шуршал свиток, буквы мешались, доходя до места, на котором он остановился, и фаенон на секунду закрыл глаза, вслушиваясь в звуки за спиной на соседней половине кровати. слова всегда были лишними — невозможно было выразить словами как прекрасно звучит этот мир.  — завтра аглая ждет меня у вихря сотворения. — протянул мидей, не отрываясь от свитка. — если что-то пойдет не так — помни, что меня можно убить ударом в десятый позвонок. хочу, чтобы ты знал.  фаенон все-таки повернулся и уткнулся лбом ему в бедро, чтобы не видеть ни красных полос на теле, так похожих на кровь, ни горящей свечи в его руках, подсвечивающей подстершиеся чернила на свитке. хотелось на него закричать. хотелось сказать — зачем?  зачем произносить то, что мне не хочется исполнять, но сказанное всегда становится правдой — и от нее не получится скрыться? фаенон, не открывая глаз, скользнул ладонью куда-то за-, туда, где на спине бугрились острые кости, и коснулся пальцами одной из. выпирающие, разрывающие грубую кожу, закаленную бескрайней рекой душ и палящим солнцем охемы, обагренные смесью красного и золотого, несущие в себе пророчество и проклятие. он не то что услышал, скорее почувствовал, как в груди мидея бьется глухой смех, и пальцы на позвонках от него начинали вибрировать — тоже.    — десятый позвонок выше.  — я знаю. — фаенон улыбнулся, так и не открывая глаз. — почитай — (пока на это есть время) — вслух.  мидей снова насмешливо фыркнул.  …тому, как я начал обращаться с сократом и каждый день ревностно замечать, что он говорит или делает, не прошло еще и трех лет. до этого же времени я бегал, куда случалось, и, думая, будто что-то делаю, был жалче всех, не менее, чем ты теперь с твоею мыслью, что лучше все делать, нежели философствовать… фаенон зажмурился, делая вид, что спит. и все-таки, когда слова произносились вслух, они были. 

***

— сбежать, не попрощавшись, слишком сентиментально даже для тебя, полубог раздора.  он остановился на выходе из охемы, и — фаенон видел, фаенон всегда это замечал — эту дрожь в плечах, эти непроизвольные сокращения мыщц, это слово, которому нет похожих в кремносском языке. пока слово не произносится, этого нет.  значит, и я тоже не- — я думал, ты все еще спишь.  фаенон улыбнулся — я не мог заснуть, потому что сон без сновидений не имел никакого смысла, потому что дороже прошлых воспоминаний мне было то, что в будущем станет тоже всего лишь воспоминанием, мне было дозволено совсем малое — и я брал его, не думая, что завтра опять обо всем пожалею.  я снова не запомню ни строчки из трактата платона, но запомню что-то важнее, чем это.  и пусть анакса потом хоть тысячу раз скажет, что я бездарный студент. я хочу, чтобы у меня осталось хоть что-то на пороге вечной потери — пока я еще могу это помнить.  — и все-таки. — он улыбнулся. — если бы слово было — оно бы было похоже на состояние смерти? знаешь ли о нем ты, человек, мучающийся от невозможности все это закончить? дозволено ли знать это человеку, у которого никогда не получалось начать все сначала? — зайди в библиотеку каструма кремнос. — мидей скривил губы в подобии еле заметной улыбки. — может, найдешь.  — обязательно.  я бы позвал тебя в библиотеку элизии эйдес, если бы от нее что-то осталось — если бы сохранились записи об игре в кости, если бы осталось воспоминание, что дубль шестерок — это бросок самой мнестии, если бы ты знал, что так иногда гадали — и этим броском тебе бы нагадали меня.  я не узнаю слово, которым в кремносском языке именовали страх смерти.  ты не узнаешь — меня.  и я нарисую тридцать три миллиона кругов на полях, чтобы, когда придет время, ты знал, где мы встретимся.  я давно знаю, куда нужно бить.  и мне бы хотелось хоть раз пройти это чертово испытание, но смотреть вперед и плыть по течению просто — только бы не оглядываться.  сын горго был коронован в красной крови, но умрет в золотой.  я думал — может быть, в следующей жизни? — давно не виделись, спаситель.  но у нас никогда не было времени.  ты всегда называл меня спасителем но имя мне — фаенону из элизии эйдес Легион.