Герой всегда сильный.......

"Герой всегда сильный, герой всегда смелый и отважный, тот кто обязательно придёт на помощь и спасёт!" – звучали детские голоса где-то внутри, превращая три года упорной борьбы с преступностью в мессиво нескончаемых боёв. Кацуки заеб....... Выдохся. Насмотрелся того, чего в его юном геройском возрасте ещё рано смотреть, спотыкаясь о каждый задушенный крик боли – последствия битвы, выуживая из этого числа тех, кто шёл рядом с ним и Деку с первого года обучения в UA, и их раскуроченные/разорванные в клочья тела, ошмётками разбросанные в нескольких метрах друг от друга, так и остались в памяти, как заезженная пластинка, прокручивая эпизоды в замедленной съёмке, не позволяя разуму сконцентрироваться на чём-то ином, что не похоже на свернувшуюся сгустками кровь, орашавшую стоптанную траву под ногами, посыпанную частичками тел, да поседевшие/осевшие стены разрушенных зданий. Уставший, подавляя судорожное вздрагивание, Кацуки ввалился домой, в квартиру, которую они с Деку снимали на пару, ведь дежурства не так часто и совпадали, и они виделись гораздо реже, чем хотелось бы их дружескому началу, зато экономить удавалось вполне. Изуку только и успел зажать рот рукой, скрывая сдавленный вопль от ужаса всей кроваво-серой картины перед ним, и быстро подхватил Каччана на руки, унося сразу в ванную, опуская безвольное тело, в потоки тёплых объятий, что лишь на время облегчат всю скорбь, глубоко осевшую в сердце, опустошая, накрывая траурной лентой счастливые воспоминания. Свой выходной Изуку планировал провести иначе, не тратя время на уборку, но за последние две недели, съёмная квартира превратилась в залежи грязных вещей, немытой по несколько дней посуды, и соответственно пустым холодильником. Адские дежурства отнимали слишком много времени и сил, оставляя ничтожные часы на сон. Сегодня был первый полноценный выходной за месяц, и Изуку хотел весь день провести в кровати, но совесть не позволяла им воспользоваться, так как Каччан ещё рано утром убежал на дежурство, поспав перед этим всего три часа, и оставить их без продуктов на ближайшие дни он просто не мог. Изуку не было всего час и всю трансляцию он не видел, лишь итог сражения, прокрученный в новостной ленте, перед тем, как входная дверь осторожно открылась, впуская выматонного/сломанного героя, что нёсся с другого конца города и ... не успел ... Спасти тех, кто важен, кто нужен, кто всегда был рядом, был в смежных патрулях, был ..... "Злодей был мгновенно повержен про-героем Динамит" – так гласила новость дня, мелкой чёрной строкой пропечатав имена погибших.... Безмолвное оцепенение грузно навалилось на плечи Изуку, придавливая к земле. «» «» «» Намыв и уложив Бакуго в кровать, напичкав его перед этим достаточным количеством снотворного, Изуку отправился туда, где до сих пор пытались соскребсти и собрать останки его друзей. Увидеть собственными глазами, осознать произошедшее, прочувствовать то, что в Кацуки пронеслось смертельным ураганом, и, не сдерживаясь, позволить себе протянуть через сердце всю боль и тяжесть утраты, что отголосками звонкого смеха тонула в слезах, вычёркивая с общей фотографии выпускного сразу четверых. «» «» «» Почти неделю Кацуки и Изуку молчали, при встрече отводили взгляд в сторону, только бы не смотреть, не видеть в глазах напротив то потухшее, застывшее в своём страхе потерять вновь. Поверить было невозможно. Смириться с утратой было невозможно. Неконтролируемая дрожь сковывала движения, разум тонул в скорбных днях, отзываясь тоской, невольно возвращая к месту трагедии. Воспоминания навязчиво терзали замкнутое сердце, отсвечивая в заголовках газет, бессонница шептала о предверии кошмаров, тревожно сопровождая незнакомыми звуками, тригерными запахами, страхом одиночества. Изуку сдерживался, как умел, стараясь слиться со стенкой каждый раз, когда кто-нибудь из их класса начинал вспоминать то, что сам он отвергал, не желая верить, что этого больше не будет, ни улыбки Очако и её бесконечной поддержки, ни шуток Денки с подглядыванием за девчонками, ни прекрасного голоса Джиро, ни всегда смелого Серо со своей липкой лентой, никто из них больше не придёт на помощь, не поддержит в трудную минуту, не заставит на мир посмотреть иначе, раскрашивая его своим позитивом. Изуку скорбил, весь их класс скорбил и каждый переживал эту утрату по-своему. Особенно Бакуго, выражая несвойственную последнее время эмоциональную холодность и отчуждённость, скрывая внутри чувство вины и отчаяние, что проявлялось лишь за закрытыми дверьми в ванную комнату под потоком воды. Изуку знает/слышал, проседая возле этой самой двери на полу, чтобы не переживать эту боль одному. «» «» «» Работа больше не несла какого-то удовлетворения, наглядно указав на жестокую правду. Не то чтобы Изуку этого не понимал, что потери будут, потери – часть их жизни, но когда сталкиваешься с этим в живую, с запахом смерти, что буквально дышит в спину каждому из них, то принять это очень сложно. За себя не страшно, за друзей – очень даже, за Кацуки ..... – Изуку такое не переживёт! Стремление к изоляции, к лишней задумчивости на патрулях, в правильности действий, вносило свои коррективы в его геройскую жизнь. Изуку лажал, на пустом месте, чем просто начал выбешивать Кацуки. — Что это за дерьмо, а, Деку? – возмущённо произнёс Кацуки, пытаясь стянуть с Изуку практически деревянный костюм, испачканный в цементной жиже. — Каччан, я ... – было стыдно. Изуку не мог ни одного слова сказать в своё оправдание. День у него с самого утра не задался, а под конец, вспомнив оптимизм своих потерянных в вечности друзей, он вообще потерял контроль, точнее свою связь с чёрными плетьми, и плюхнулся в только-что приготовленную бочку с цементом. Строители только молча проводили его взглядом, даже не пытаясь возмутиться. Всё и так было понятно – тяжёлые геройские будни! — Просто заткнись. Как можно было вот так вляпаться? – ругался Кацуки, утаскивая за собой в ванную это недоразумение, что покорно шёл за ним, позволяя помочь. Сам он точно вряд ли справится. Всю следующую неделю Кацуки злился. На Изуку. На каждую его царапину, на новый шрам, полученный в ходе жесточайшей битвы, на случайно порванный в лоскуты рукав, при спасении ребёнка из пожара, на недопитый кофе по утрам..... Дошло до того, что он начал проверять костюм Изуку перед уходом на патрулирование, сменил свой график на работе, подстраиваясь под его смены, и ругался, заставляя ложиться спать пораньше, заканчивать смену вовремя и вынуждал брать выходные, повторяя: "пошли все в задницу, герою тоже нужен отдых, чтобы не сдохнуть раньше, чем это крайне необходимо, спасая никчемные задницы". Эта новоявленная забота была в новинку, напрягала, заставляла нервно покусывать кончики пальцев, перенаправляя курс напряжения. Изуку сдерживал пульс, успокаивая себя тем, что Кацуки казался в норме, почти в норме, за исключением рвотных позывов, что беспокоили его в первые пару дней после случившегося, и порой разбитых в кровь костяшек на руках, тогда как самому собраться получалось с трудом, выуживая последние силы в каждой битве с преступниками. Тело отказывалось двигаться само, напоминая/испуганно вздрагивая, прежде чем продолжить делать свою работу. «» «» «» Очнуться в больнице стало последней каплей для них обоих. Изуку прекрасно помнит, как перед ним будто из воздуха и пыли вырос образ Очако, точнее кто-то похожий/косплеерский костюм, чистая пародия. Эта заминка чуть не стоила ему жизни, вонзаясь пулей в мягкие ткани левого предплечья, выворачивая здравые мысли и чувства наизнанку. Странный туман застелился перед глазами, являя ещё четыре неизвестные фигуры. Сражаться было трудно. Двигаться было трудно, на душе – мерзко, от того, как подло использовали имя героя/имя Уравити, уродуя его до невозможного. Изуку выматывал себя, не понимая причин этой битвы. Неужели им нравится издеваться над героями, так подло ломать? Кацуки подоспел в последний момент, когда эта самая пуля гелем растеклась внутри, когда сознание с правдивой реальностью покидало его, достаточно пропитав часть костюма кровью. Резкий нашатырный запах заставил Изуку очнуться/распахнуть глаза и закашляться, выплевывая ту самую пыль, что каким-то образом проникла в носоглотку. — Идиот, бл.... Куда ты смотрел? – еле сдерживаясь от криков и гнева, Кацуки отвесил ему пару лёгких пощёчин, вынуждая кровь прильнуть к щекам, чтобы тот окончательно пришёл в себя и понял, чем это всё могло закончиться. Больничный запах раздражал своей стерильностью. В палате никого кроме него и стоящем возле кровати Кацуки не было, и говоря о последнем, то тот угрюмо смотрел на него, будто сканируя, задерживая взгляд на его ране и костюме, что снова придётся чистить, штопать и ремонтировать, не говоря уже про самого́ обладателя. — Очако, она ....... – поджав губы, Изуку стыдливо склонил голову. Он даже не подумал, каково будет Каччану видеть его таким, особенно после .... Кацуки тяжело вздохнул и нажал на кнопку "вызов врача". Он и так больше часа провёл в палате возле этого задрота, дергаясь на каждый прерывистый вздох/стон, замирал, как только ресницы переставали подрагивать, и даже стащил у медсестры нашатырь, не желая больше ждать, когда Деку соизволит проснуться. Ожидание убивало его, он должен был снова слышать его нелепые оправдания, видеть эти зелёные/живые глаза, чувствовать тепло его кожи под ладонями. Пусть врачи и заверили, что ничего страшного не произошло, что пуля – своего рода усиленное снотворное с дозой дезориентации, но интуицию было невозможно успокоить/переубедить. Синюшная бледность непримеримым взором смотрела на него, пугая своей холодностью. — С сегодняшнего дня ТЫ на больничном! – более сдержанно, хоть и строго ответил Кацуки, наблюдая долгожданное покраснение на веснусчатых щеках. — Но я могу ср....... – начал было Изуку протестовать, но быстро замолчал, увидев искрящююся ладонь перед своим лицом. Бакуго ясно давал понять, насколько стоит его ослушаться. — Неделю на больничном! – не убирая ладонь от лица парня, Кацуки настоятельно рекомендовал его послушать. Негодование отразилось на лице Изуку. Дышать всё ещё было тяжело, но отступать ещё сложнее. Взгляд скользнул по потрепанному, местами порванному/обгоревшему, невероятно грязному и пыльному костюму Динамита, задержался на его глазах, укоризненно сщюрившись в ответ. — Только если ТЫ возьмёшь отпуск! – выпуская чёрные плети с правой руки в сторону окна, намекая на побег, Изуку пристально посмотрел в глаза напротив, принимая вызов. Кацуки тоже нужен отдых, он и сам это прекрасно понимает. Иначе его не заставить. — Идёт, – выпалил он, даже не задумываясь, убирая ладонь от лица Деку. Если задрот хочет, чтобы Кацуки за ним поухаживал, то он ему устроит райский больничный. Внезапно появившиеся врач прервал их дружескую беседу. Результаты снимков и анализов были не столь утешительными, как Изуку казалось на первый взгляд, хоть он и без этого понимал, что что-то не так. Поражённая рука ныла, пальцы частично онемели, суставы выкручивало тягучей/медленной болью, резонирируя в шейный отдел позвоночника. Просто отлежаться пару часов не получится, видать работы для врачей с исцеляющей причудой прибавилось. Кацуки только закатил глаза на всё это, удобно устраиваясь на соседней кровати. Он подождёт. «» «» «» Пару дней заботливой/недружественной тишины в общей съёмной квартире тяготили. Кацуки пытался занять себя хоть чем-нибудь, но постоянно отвлекался на Деку, что буквально выводил его из себя разными нелепостями. То он кастрюлю уронит, пока моет и Кацуки в страхе бежал на шум, выслушивая извинения за доставленные неудобства, то порежется, не сильно, не так чтобы тратить на это маток бинта, но Кацуки тратил, промывая дезинфицирующим раствором по несколько раз перед этим, то споткнётся, то локтем удариться, то уснёт средь бела дня, сидя на диване перед выключенным, бл...., телевизором, поджимая озябшие конечности под себя, то в ванной закроется на два с лишним часа, и на каждую такую нелепость паранойя накрывала Кацуки, вынуждая дергаться/укрывать/проверять. Успокоить себя было трудно. Даже ночью, когда Изуку просыпался от кошмаров и бродил по комнате, тихо всхлипывая. Кацуки знает/слышал, проседая возле двери его комнаты, чтобы не переживать эту боль одному. Воспоминания ранили. Жить с ними пока не получалось. «» «» «» Кацуки не мог найти себе места. Слепые мысли ходили следом за Изуку – пока тот был в магазине, прогуливался в парке, сваливал на пробежку, ... Молчать становилось нестерпимо, хотелось кричать, срывая голос, чтобы тот был осторожен, смотрел по сторонам/не нарывался. Сердце обливалось тревогой, каждый раз изнывая/ожидая этот самый объект тревоги, независимо, что Деку был достаточно силён, всё с тем же набором причуд, хоть и их обладатели давно покинули его безумную голову и обрели покой на райских облаках. Ухищрения преступников не знали границ, не знали пощады. Кацуки не справлялся с переживаниями, утопая в навязчивых/осязаемых чувствах. И стоило Деку вернуться с очередной пробежки с разодранными коленками — Кацуки накрыло. «» «» «» Изуку не знал, что конкретно сейчас двигало его другом детства и чем он основывался заваливая его на кровать и нависая сверху, но копившаяся недельная злость/отчаяние требовали хоть какого-то выхода. Каччан всегда был груб и требователен к нему, гонял на тренировках, не позволял расслабиться, вынуждая каждый раз выходить за пределы своих сил и возможностей, и он понимал почему – всё дело было в этом, в нежелании терять своих близких, тех, кто стал очень дорог! Кацуки ненавидел погребение. Не мог смотреть на бескровную бледность, закрытые глаза, потухшее сердце, что сгорало, отнимая жизнь, и в особенности на тех, кто лежал в закрытом гробу – собранные по останкам – совсем юные герои. Изуку тоже не мог на это смотреть, поэтому и позволил Каччану делать то, что и сам хотел, лишь бы отвлечься и не вспоминать скорбные лица в чёрном одеянии, не вспоминать тот страшный/непримеримый итог сражения. Кацуки практически срывал на нём одежду, касаясь горячего тела. Ему жизненно необходимо было почувствовать, как бьётся его сердце, как бурлит кровь по венам, разгоняя адреналин, как сбивается дыхание, опаляя жаром нетронутые губы, в нескольких сантиметрах застывшие над его собственными. Минутная слабость в живых глазах напротив пронеслась яркой вспышкой, сливаясь в несдержанном поцелуе... Под давлением стресса, страсть набирала обороты. Кацуки распалялся от каждого встречного стона/прикосновения, грубо оглаживал всё, до чего мог дотянуться, впиваясь пальцами в нежную кожу. Изуку был здесь, под ним, с ненавистными шрамами, которые он презирал/признавал, ведь Деку никогда себя не жалел, убеждая насколько он может быть уязвим. Кацуки нужны были доказательства/чувственное подтверждение, что тот в порядке, что не рассыплется в прах, напоминая ту пронзающую боль, что изрядно душила ночами, расправив прозрачные крылья над его надменным/обездвиженным телом. Дневной свет мягко стелился по комнате всё в той же блеклой цветовой температуре, оседал на стенах, играл лучами на их раскрасневшихся лицах, являя неуёмное/постыдное желание, отделявшее их между собой только нижним бельём. Изуку позволял касаться, позволял творить безрассудство, крепко прижимая к себе, ответно ломая их дружеские стереотипы, разрушая ту въедливую/несмиримую тоску по ушедшим, что свербила глубоко внутри. Губы горели, лаская, не прекращая этот страстный/нежный поцелуй, всё больше углубляя его, требуя продолжать, требуя не останавливаться. Сердце томилось в каком-то непонятном ожидании, выжимало 120 в биении, воспламеняя искры внутри. И Изуку тоже чувствовал это, его волнение подогревало собственное эго, подстегивая начать неизбежное, начать .... — Останови меня, если не хочешь! – Кацуки отстранился, давая Деку последний шанс на побег. — Сам я не смогу! — Я хочу..... – загнанно дыша, произнёс Изуку, встречаясь с настойчивым взглядом напротив, провёл рукой вдоль поясницы парня, плотнее прижимая его к себе, откровенно/бессовестно потираясь своим возбуждением об его. — Сделай это, Каччан! Лубрикант, шутливо подаренный однажды его друзьями–идиотами вместе с пачкой презервативов и порно–журналом, мгновенно оказался в руке. Знания однополого секса не придавали особой уверенности, но Кацуки жаждал обладать, жаждал почувствовать себя внутри этого задрота, чтобы убедиться в том, что он цел и невредим. Последний элемент одежды полетел вслед за остальными вещами. Кацуки не надо смотреть, чтобы видеть всю решимость Изуку, не нужно беречь их неопределённые/необъяснимые чувства, когда согласие витает в воздухе, когда губы вновь сливаются в поцелуе, сталкиваясь на полпути, изменяя эту странную реальность. Контроль летел к чертям, как и неумелая/торопливая подготовка, ведь этот задрот не хотел ждать, уверяя, что он готов. И Кацуки вёлся на это, вгоняя свой орган без лишних церемоний. Сдавленный крик/стон заглушил его собственный, вынуждая замереть, наблюдая за выступившими капельками слёз из малахитовых глаз, попутно вытирая их. Этот задрот явно преувеличивал свои способности к терпению, в принципе, как и его, учитывая сжатый до невозможного член, что пульсировал внутри, готовый взорваться от перенапряжения. — Расслабься, – выдыхая, пытаясь утихомирить своё взбесившиеся возбуждение, прошептал Кацуки, поджимая колени под ягодицы Изуку, ещё больше раскрывая его для себя, чтобы дальше действовать аккуратнее, более спокойно, в надежде не закончить так быстро начавшееся. Молчание затягивалось. Изуку тяжело дышал, впиваясь ногтями в его спину, принимал его внутри, постепенно расслабляя плотные стенки. Самообладание подводило. Кацуки ласково оглаживал податливое тело, нежно касался губами в области шеи, чувствуя насколько сердце довольно трепещет от прикосновений к этому несносному задроту, что вечно лезет вперёд всех, в каждой, мать его, битве, и прижимал его к кровати, доминируя/подчиняя, взбудоражив сознание настолько, что мгновенно захотелось выбить из этого задрота как можно больше стонов удовольствия. Кацуки еле сдерживался, чтобы не начать вколачиваться уже сейчас. — Я готов, двигайся....... Двигайся, Каччан, – прошептал Изуку прямо над ухом блондина, ощутив в ответ довольный оскал в изгибе шеи и крепко сжатые/горячие ладони на своих ягодицах. Медленно, неторопливо, с каждым движением Кацуки проникал всё глубже, интенсивно набирая обороты. Желание усиливалось, заглушало тьму, что съедала изнутри, вынуждала себя ненавидеть, в которую больше не хотелось падать/проваливаться от своей надуманной беспомощности/геройской бесполезности. Изуку по-началу терялся в ощущениях, подставляясь/выгибаясь навстречу, пока один толчок не выбил у него весь воздух из лёгких. Улыбка сама нарисовалась на лице Кацуки, впиваясь жадным поцелуем в манящие губы, проникая теперь под определённым углом, чтобы слышать протяжные стоны, видеть, как закатываются глаза, наслаждаясь тем костром, что лишь сильнее разгорался внутри/возносился до небес. Останавливаться никто не планировал, выжигая скорбные остатки отвратного чувства, заменяя чем-то иным, что по-новому зарождалось между ними, совсем отличительное, притягательное, заманчивое.... Кацуки хотел бы вернуть всё назад, хотел бы успеть в тот день, от которого бежал после, затупляя мозги в баре алкоголем и сблёвывая его от одних только ужасающих воспоминаний, выворачивающих внутренности наизнанку. Срываясь после на Киришиму, которого избил на патруле, разбивая руки в кровь о каменелые конечности, ведь тот мало того, что посмел явиться в ненавистном красном, теперь ненавистном, так ещё и мелькал перед носом как кровавое бельмо на глазу, пробуждая нервный срыв. Кацуки знал, ссука, что будет больно/стыдно. Мысленно умолял накричать на него, остановить.... Красный, понимающе, только и делал, что оборонялся, но тогда это мало его волновало, лишь бы заглушить ту пустоту в груди, что ломала его привычный мир. Ещё и Деку знатно начал тревожить его сознание, ведь именно этого задрота Кацуки боялся потерять больше всех, он точно не переживёт, если с ним случится непоправимое! Деку всегда занимал определённое место в его сердце, хоть и бесил по-разному на каждом этапе взросления. И он не знал толком к чему приведёт их сегодняшняя "выходка", но отпускать его от себя точно не планировал, всё сильнее вдалбливая его в кровать, подгоняя к самому пику этого безумия обоих. Усталое тело рухнуло в крепкие объятия, окончательно придавливая Изуку к кровати, не позволяя отстраниться, заполняя его своим оргазмом и размазывая между ними последствия удовлетворённости Изуку. — Только попробуй сдохнуть, Деку, и я сделаю из тебя Франкенштейна! – прошептал Кацуки, отстранившись, и пристально глядя в затуманенные/довольные малахитовые глаза. — Аналогично, Каччан, – Изуку притянул его к себе, закрепляя своеобразный договор поцелуем. Он ни за что не сдастся и Кацуки не позволит этого сделать! Ведь герой всегда сильный, герой всегда смелый и отважный, готовый прийти на помощь и спасти.... Неконтролируемый порыв страсти вновь охватил обоих, проецируя воображение в несмелые мысли. Подобная разрядка была для них в новинку, соединяя два разных сопряжения в единую линию. Разум успешно поддавался на провокации этого друга детства. «» «» «» — И кто же это встал у нас на пути? Неужели сам герой Деку, тот беспричудный пацан, что выпросил причуду у Всемогущего и хвалится ею теперь повсюду? – мерзкий, грубый мужской голос прозвучал в нескольких метрах от Изуку, скрывая самого обладателя за искусственно выращенной стеной из металлического сплава. — А тебе, видимо, некуда пристроить своё охуенное мнение! – произнёс Кацуки, мгновенно нарисовавшись с обратной стороны стены, и выдернул чеку из своего наручня. Изуку соврёт, если скажет, что не ожидал подобного от Динамита, что не тащится от его мощных взрывов, его нахальной улыбки, убийственного взгляда, от того как он всегда рисуется перед преступниками, но он безумно рад, что теперь они патрулируют вместе, прикрывая друг друга. — Как и найти другое применение своей дебильной причуды? – выпуская черные плети, Изуку взмыл вверх, перепрыгивая преграду, и оттаскивая Кацуки от горячего разлома в земле, что вмиг образовался из ниоткуда, являя очередного преступника из плотного укрытия в стене. Кацуки соврёт, если скажет, что начал забывать те страшные/скорбные события, но благодаря Деку, этому неуёмному задроту, ему вполне удалось собраться, хоть отголоски того дня и шептали о страхах, но Деку был рядом, мило улыбался, вселял надежду на успех сражения, и Кацуки этого было достаточно, чтобы противостоять преступникам. Ведь герой всегда сильный.....