Балкон

Балкон — странное место, особенно у молодежи, обычно тут происходят самые интересные разговоры, ведь музыка и бухло уходят на второй план. Кто-то признаётся в любви, кто-то блюёт с него в разгар вечеринки, а кто-то целуется, пытаясь устоять на ногах. А иногда балкон становится убежищем для таких, как Су Бон. Очередная скучная тусовка, на которую его загнали знакомые. Су Бон, который ещё пару лет назад опустошал бутылки быстрее всех, теперь даже не прикасается к алкоголю. Он выходит на балкон, надеясь остаться наедине с сигаретой и полностью погрузиться в раздумья о жизни тяжелой, но там уже кто-то есть. Су Бон глубоко вздыхает, думая, что отдохнуть в этот раз не получится, все равно проходит дальше. Длинноволосый парень, одетый во всё чёрное, облокотившийся на перила, почти согнулся пополам то ли от боли, то ли от скуки. В руках он медленно крутил сигарету, пока пепел, осыпаясь падал с балкона в темноту, растворяясь где-то внизу. – Ты обьëбанный, что ли? – Су Бону смешно ровно до того момента, когда парень медленно поворачивает голову и смотрит на него своими смольно-черными глазами. Несколько черных длинных выбивающихся прядей колышутся от лёгкого ночного ветра, взгляд — ленивый, но пронзающий. На губах мелькает лёгкая усмешка. — Был бы, цены бы мне не было… — отвечает он и делает затяжку, как будто только чтобы занять паузу. — Но не все люди толерантны к галлюцинациям и запаху мочи. По спине бежит холодный пот, в горле образовывается вязкий ком, тело начинает знобить. Он слишком ярко помнит ту темную комнату с шумоизоляцией, без окон, с дверью, которую закрывали на ключ, в лечебнице, в которую его запихала мамашка. Пусть сейчас он даже благодарен ей, но он знает, что это был не приступ заботы, это был способ его добить. Он все еще помнит, как казалось, что тело сейчас вывернет наизнанку, как он корчился на полу, думая, что его ребра взрываются, как вырывал себе волосы и раздирал кожу, пытаясь хоть за что-то ухватиться. Каждый день превращался в новый круг ада. Он кричал, шептал, молился, потом снова кричал. Ебучая кислота. Медсестры появлялись, как призраки, ставили капельницы, приговаривая: «Будет легче». Он не верил. Вырывал иглы, одну всадил себе в бедро, вторую пытался воткнуть в шею, но его вовремя заломал один из охранников, втыкая в подушку. Он снова захлебывался в рыданиях, пока кто-то снова пытался ввести в вену очередную дозу капель. Су Бон больше всего боялся двух вещей: умереть… и не умереть. Но больше всего, наверное, умереть здесь, в этой ебаной комнате. Когда судороги прошли, началась апатия. Все это время его отпаивали водкой. Крепкой и мерзкой. Так проще было пережить остаточные боли. Врачи закрывали глаза, лишь бы он не начал снова орать. Он уже не метался — просто лежал, еле моргая, как пустая оболочка, уставшая от самой себя. После ломки его перевели в реабилитацию. Семь месяцев. Семь долгих, вязких, тошнотворных месяцев. Таблетки — от тревоги, от боли, от бессонницы, от побочек других таблеток. Бесконечные разговоры с психологами, групповые занятия, белые стены, белые простыни. И только редкие дни, когда он выходил на балкон той клиники, в лицо дул ветер, и он вспоминал, какого это. Дышать. – Дашь прикурить? – отгоняя воспоминания, он делает вид, что забыл зажигалку, хотя знает точно: она лежит у него в правом кармане. Просто ему хочется, нет, он нуждается постоять с притягательным незнакомцем еще хотя бы секунду. Парень медленно выпрямляется, корча лицо, наконец встав в полный рост. Его движения плавные, ленивые. Он подходит ближе, запах табака становится резче, смешиваясь с еще каким-то чуть сладким ароматом, очень приятным. Он подносит свою, почти докуренную, с пепельным концом к сигарете Бона. Мгновение, и кончик сигареты вспыхивает, запах табака перекрывает сладость. – Спасибо, – выдыхает Бон, но тот уже не слушает. Парень отходит на шаг, смотрит на докуренную сигарету, будто проверяет, осталась ли хоть капля вкуса, и с равнодушием бросает её с балкона. Даже не глядит, куда она упадёт. Просто разворачивается и уходит, растворяясь в темноте за стеклянной дверью, не бросив ни слова. Бон остаётся один. *** Следующая тусовка была в разы комфортнее, ведь он пришел со своей привычной компанией, а не со знакомыми знакомых. И пусть алкоголь снова идёт мимо — ему не скучно. Он шутит, обсуждает музыку, кидает взгляды в сторону симпатичных лиц. И тут замечает силуэт — мимолётный, скользящий, как тень. Кто-то выходит на балкон. Кто-то, кто слишком часто мельком появляется в его мыслях. Парень с прошлой вечеринки, имя которого он даже не знает. Он тогда сразу исчез, оставив у Су Бона странное ощущение незавершённости. Он слишком часто вспоминал его, особенно учитывая, как мало они пообщались. Не извиняясь перед друзьями, которые заняты чем-то у соседнего стола, выкидывает куда-то свои сигареты с зажигалкой и направляется на балкон. Парень стоит точно так же, как в тот вечер. Только сигарета новая, тонкая, наверное ментоловая, чуть подрагивает между пальцами. Ни одной затяжки ещё не сделано. Всё как тогда. — Снова ты, — произносит Бон с лёгкой усмешкой, — пора, наверное, уже познакомиться, – и делает шаг ближе, — Может, дашь одну? Парень поворачивается. В этот раз его лицо чуть удивлённое, будто он и правда не ожидал увидеть здесь Су Бона. Не отвечает сразу, изучая его. Маникюр, цепочку на шее, кольца. Образ "Таноса", как его дразнили друзья. Но в этом взгляде нет насмешки. Только тихий интерес. — Ну так что... — Целоваться хочешь? — вкидывает он своим хриплым, притягательным голосом и подходит почти вплотную. Снова этот сладкий запах. Его голос спокоен, но во взгляде вызов, что-то почти опасное. Сердце Су Бона подскакивает. — Я не планировал, но ты убедительный, – собственный голос предаёт, звучит тонко, почти жалко. Но этому парню, похоже, плевать. В нем что-то пугающе привлекательное. Он подносит сигарету к губам, делает первую глубокую затяжку и встает на носочки. Ровно настолько, чтобы Бону пришлось склониться навстречу, и их губы соприкасаются. Незнакомец приоткрывает рот, заставляя Су Бона повторить за ним. Горький запах табака окутывает, оседает дымкой. Сухие, потрескавшиеся губы вжимаются в его, делая поцелуй таким же сладким, как и его запах. Су Бон чувствует, как дыхание парня становится всё горячее, всё более рваным. Теплые, чуть подрагивающие пальцы ложатся сначала на его грудь, а потом двигаются сначала ниже, в ворот футболки, а потом по шее, на скулы. Касания лёгкие, но уверенные. Бону не хватает воздуха, а в груди скапливается жар. Пока внутри всё кричит: «ещё». Он почти захлёбывается в этом поцелуе, но отстраняется первым, шумно вдохнув. На губах привкус дыма и металла. На чужих губах выступает капелька крови. Он не заметил, как сильно сжал его. Незнакомец с абсолютно невозмутимым видом слизывает ее и вкладывает в пальцы Су Бона почти дотлевшую до середины сигарету. Он снова отходит на несколько шагов, снова собираясь убежать, как в прошлый раз, но в этот раз оборачивается, весь раскрасневшийся и довольный. — Меня зовут Нам Гю. Надеюсь, ещё встретимся, Су Бон. И исчезает в шуме вечеринки. *** Су Бон продолжает ходить по тусовкам, расспрашивает про Нам Гю, но тот будто сквозь землю провалился, никто такого не знает. Но продолжает, снова и снова возвращаясь домой в легком разочаровании, этот парень действительно умеет прятаться или, может, это просто его больное воображение снова с ним играется? И все же поиски продолжаются. Одновременно с тем Су Бон снова начинает писать музыку, ведь когда-то у него было куча фанатов, хорошее время. Студия, в которой он раньше писался, давно закрылась, пришлось искать новую. Самой подходящей оказалась на другом конце города. Ему там нравилось, теплая атмосфера и крутой звуковик, точнее, крутая. Се Ми, владелица студии, которая подшучивала над его музыкой, но никогда не отзывалась о ней плохо. Один раз она даже принесла ему кофе из кофейни, которая, оказывается, была на первом этаже, он раньше ее никогда не видел или просто не обращал внимания. На следующий день перед тем, как идти на студию, он забегает в эту самую кофейню, решив отблагодарить девушку. Воздух в помещении напоминал корицу, смешанную с чем-то сладким. Очень знакомый запах. Бариста стоял за стойкой спиной к залу. Он то ли протирал кофемашину, то ли готовил чей-то заказ. Свет скользил по тёмной ткани толстовки, которую в талии сжимал пояс. Чёрные волосы были собраны в небрежный пучок. На тонком запястье браслеты. Су Бон замер. Сердце в груди сделало трёхкратный кульбит. Заметив, что кто-то вошёл, парень обернулся, смотря на Су Бона своими чёрными, пронзительными глазами. – Привет, – голос у него был низкий, чуть хриплый. Такой же, как в тот вечер, – хочешь кофе? – спросил он вдруг. Так просто, будто не прошло ни дней, ни месяцев. Су Бон сглотнул. Всё в нём дрожало, но он кивнул. Потому что да. Конечно, да. *** Балкон и правда очень странное место. Особенно сейчас, в шесть утра, когда начинают чирикать птички, вдалеке слышны гудки машин и редкие шаги прохожих. Су Бон и Нам Гю уже давно притащили на балкон стулья, чтобы у Гю не болела спина, ведь та поза, полусогнувшись, это отголоски прошлого, когда тот себя не щадил. Сейчас он сидит прямо, хотя и ссутулившись. Футболка на нём тонкая, чужая. С утра не стал разбираться, куда что они вчера побросали. Достал из пачки последнюю сигарету, ещё раз глянув на смятую постель, что была позади, закурил. Память всё ещё цеплялась за недавние прикосновения, за дыхание, сбившееся в темноте. Казалось, воздух в комнате густел. Нам Гю боялся, в чём никогда бы не признался, но страх был липкий, почти животный. «Ты ведь только об этом и мечтал, да, шлюха?» С подросткового возраста секс был для него чем угодно, но только не той самой искренней любовью, о которой он тайком читал в романтических книжках. Плата. Наказание. Способ доказать, что он что-то чувствует. Почти никогда близостью или мягкостью. Он даже не помнил, в какой момент согласие стало автоматическим, а желание чем-то посторонним. Иногда он просто закрывал глаза и позволял. Не потому что хотел, а потому что так было проще. Именно тогда он впервые попробовал наркотики, пусть всё и начиналось с алкоголя, но ища способ заставить тело отключиться, хотя бы ненадолго, вещества стали частью быта, такой же обыденной частью, как зубная щётка или чашка чая по утрам. А потом стали пожирать, оставляя без остатка. На сгибах его рук остались фиолетовые шрамы от игл. А там, где когда-то он резал себя – шрамы. Это всё не ради внимания, не чтобы кто-то заметил, а чтобы самому убедиться, что ещё жив. Что если кровь идёт, значит, сердце всё ещё стучит. С Су Боном всё было иначе. Он не торопился. Не давил. Не обнажал, срывая одежду, наоборот, прикасался так, будто он фарфоровая кукла. Слушал Нам Гю, его дыхание, его напряжённые плечи. Говорил тихо, почти шёпотом, смотрел в глаза, пока целовал шею, пока водил ладонями по рёбрам, касался тех самых шрамов, не задерживаясь, но и не отворачиваясь от них. В какие-то моменты Нам Гю забывал дышать, а Су Бон лишь тихо напоминал. «Дыши». Он не брал, а оставался рядом, и именно это разбирало Нам Гю на части. Никто никогда не обращался с ним как с самой хрупкой вещью. Осторожно. Как будто он не просто тело, а что-то важное. Нам Гю не заметил, как провалился в воспоминания, пока перед ним на широкую перилу не поставили кружку с чаем. Нам Гю взял еë обеими руками, пряча в ней дрожащие пальцы. Тепло от чая приятно согревало ладони. Он сделал глоток и только после этого позволил себе облокотиться на плечо Бона, устало, как будто прожил не ночь, а неделю. Тот не сказал ни слова, просто обвёл его руку своей и начал медленно проводить пальцами по запястью. Кругами, лёгкими прикосновениями. Там, где под кожей прятались старые рубцовые шрамы. И новые, едва зажившие. Нам Гю вздрогнул от первого касания, но не отстранился. Он больше не отталкивал Бона. Даже если всё внутри по-прежнему кричало. — Больно? — негромко спросил Су Бон. — Нет, — так же тихо ответил Гю. — Уже нет.