держи мою руку (и на этих равнинах вырастет сад)

Влажная, прохладная ночь тяжелым одеялом опускается на двор, укрывая единственную фигуру в темноте. Еще с час назад здесь смеялись, отрабатывали шаги на парад, а юный принц играл с охотничьими борзыми, заливисто визжа, когда те валили его с ног. Теперь здесь – только густая тишина, лишь изредка нарушаемая собачьим лаем из псарен. Субон сидит под старым кленом, уложив подбородок на колени. Один. Ладони в крови, но, к сожалению, только в своей. Под ногтями грязь и частицы коры. Разбитым носом дышать тяжело, получается скорее какое-то хлюпанье, слышимое слишком отчетливо в этой тишине. Шершавая кора царапает спину даже через ткань, когда он пытается устроиться поудобнее. Ему бы встать, но ноги не слушаются. И когда он совсем близок к тому, чтобы задремать, почти осыпавшаяся крона дерева начинает шелестеть. Не от ветра. Над ветвями вспыхивают крохотные искры – еле заметные, лишь для тех, кто знает, куда смотреть. Небольшие мерцающие огоньки гудят на едва слышных частотах, переговариваясь, пульсируют, словно звезды. Субон не поднимает головы – он и так знает, кто это. – У меня нет молока, – говорит он глухо. И тогда один из них – совсем юный пикси с красивым, почти девичьим личиком и глазами глубокого старика, спрыгивает с ветки, приземляясь на его согнутую ногу. Очень легко. Так, что почти не чувствуется. От него пахнет липовым цветом и немного пылью. Молодняк пищит наверху, перелетая с ветки на ветку, дергает Субона за волосы, в попытке привлечь его внимание, и он наконец отрывает лицо от коленей, хмурится, когда один из малышей подлетает поближе, чтобы ткнуть его в наливающийся синевой фингал под глазом. Отлетает тут же радостный, когда Субон предупреждает, что научится отрывать им за такое их крохотные блестящие крылышки. Малыши заливаются хохотом, похожим на звон серебряных колокольчиков, потому что точно знают, что он так не поступит. Не может так сделать тот, кто каждую ночь оставляет блюдце с молоком на подоконнике. Тот, кто выпускает их из клеток на ярмарке, раз за разом оставаясь поколоченным. Взрослый пикси что-то бормочет, махая лапкой, но Субон не в настроении разбираться в их сложных наречиях, вместо этого он переводит взгляд на резвящихся вокруг малышей, все норовящих схватить друг друга за крыло побольнее. Он слегка качается, начинает клевать носом, когда крохи постарше начинают играть с его волосами, вплетать в них цветы – красивые, таких нигде больше не найти, полупрозрачные лепестки словно вырезаны из слюды – дергать его за смешные оттопыренные уши. Боли в избитом теле словно становится меньше, хотя Субон знает, что магия пикси не настолько сильна, чтобы избавить его от синяков и кровоподтеков по телу. Он засыпает под кленом, и крохи облепляют его, прячась в складках одежды, у ворота рубахи, не позволяя замерзнуть. *** Плечи немного ноют от тяжести доспеха и оттого, как строго он держит осанку, но Намгю не замечает этого, как и того, что с каждым шагом фамильный меч в ножнах слегка покачивается в такт его шагу. Парадный доспех сидит безупречно – его начищали целый час. Шлем он снял, зажав подмышкой и позволив непослушным волосам снова залезть в глаза. Тишину торжественного момента нарушает только шелест свисающих с карнизов темных штандартов, покачивающихся на ветру, и редкие перешептывания советников, выстроившихся в полукруг. Наследник с отцом стоят выше, на террасе, силуэты размыты утренним светом. Намгю останавливается точно там, где положено, замирает, не дыша. Громкий голос канцлера отражается от каменных стен, гулко звенит у каменных арок: – Рю Намгю, отныне – рыцарь личной охраны наследника. Ответственность – соответствующая. Вмешательство в дела Совета запрещено. Связи вне дворцового круга – ограничены. Ожидается соблюдение субординации. Он кивает. Молча. Как надо. Как того требуют взгляды. А затем – свист. Негромкий, ленивый, и очень явно нарушающий торжественность момента. – Виноват, Ваша Высоченность, не знал, что у вас тут свидание с Канцлером, – слышится вдруг насмешливый голос откуда-то сбоку, из-за колонн, – Ну же, не хмурьтесь, если вам так хочется поцеловаться, я отвернусь. По рядам проходит еле заметная рябь. Кто-то фыркает, кто-то хмыкает, кто-то резко опускает глаза. Намгю медленно поворачивает голову. Из тени выныривает шут. Высокий – выше Намгю на полголовы. Тощий, чуть сутулый. Это первое, что подмечает Намгю. Второе – что тот измазан кровью. Рубаха, некогда белая, пропитана ею до подола, та натекла из разбитого носа. Надорванный ворот перекошен. А в волосы вплетены цветы. Непонятно только, где нашел их в конце осени. Влажные лепестки блестят на солнце, словно они были сорваны только что. Намгю хмурится, пока шут сгинается в полупоклоне, перекатываясь с ноги на ногу. Он дотаскивает себя до ближайшего советника, и, не моргнув, вытирает лицо чужим светлым плащом, оставляя на дорогой ткани бурые разводы. – Исчезни, – шипит канцлер, не оборачиваясь, привыкший к чужим выходкам. Но шут только трясет своей фиолетовой головой, как мокрый пес. – Как я могу уйти, когда у вас тут свежая кровь?– играет он бровями, скаля зубы в сторону Намгю. – Молодчик с иголочки. Поди, еще с девицей не был? Губы Намгю сжимаются в тонкую, почти невидимую линию. Он не отвечает ему, даже не меняется в лице, но внутри зреет глухое, жгучее раздражение. – Красавчик, – мотает головой шут, – Еще чистенький. Ну ничего, все такими начинают. Пока не оказываются в спальне наследника, – подмигивает он, мерзко улыбаясь исподлобья. Один из стражей делает шаг вперед, не выдержав. Шут только ухмыляется – как будто этого и добивался. Рука в броне хватает его за шиворот, и поначалу он не сопротивляется, пока его не начинают волочить через весь двор. Он молотит по чужому, обитому железом предплечью, пока его грубо тащат, неудачно припадает на ногу. Спотыкается на каждом шагу. Намгю вдруг слишком четко подмечает чужую хромоту. И это – раздражает сильнее, чем издевки, чем хамство и неподобающий вид. И кому только потребовалось так исколотить этого кобольдова сына? Чужое левое колено не гнется до конца, а рука, которой он вцепился в чужие латы выглядит жалко. Кожа сбита на костяшках. Мизинца нет. Прежде чем исчезнуть за аркой, шут оборачивается и смотрит прямо на него. Пронзительно. Ухмыляется, перед тем как стражник затаскивает его за угол. И через минуту начинает кричать. Весь оставшийся день Намгю проводит с ощущением того, что это его чужая, липкая рука схватила за горло изнутри. *** К ночи город под стенами выдыхается. Костры стражи гаснут, псы притихают, торгаши закрывают свои лавки до утра. С балкона слышно, как по внутреннему двору еще бегают служки, выполняя последние поручения, как громко выпивают конюхи. В замке всегда кто-то бодрствует. Но сейчас он – в первый раз за день – один. И все бы ничего, но каждый раз, стоит ему прикрыть глаза, он вспоминает чужую хромоту. Он даже не знает, почему он обратил на это внимание – не первый избитый в замке. И уж точно не первый униженный. Намгю опускается на скамью. Упирается лбом в ладони. Трет виски так, словно возможно выкинуть из головы тот последний, перепуганный взгляд шута, перед тем как его затащили в казематы. Надо было вмешаться. Наконец, он поднимается. Начинает идти – в сторону каземат. Доказывает себе, что всего лишь хочет проверить охрану и удостовериться, что все спокойно. Он даже почти начинает верить себе. Но за поворотом он останавливается. Там, под гобеленами, сливаясь с тенями, притаилась фигура. Шут сидит прямо на полу, спина к стене, колени подтянуты к груди. Один ботинок снят, нога еле как замотана свежей тряпицей. Кровь на лице – ее, кажется, стало больше, по сравнению с прошлым разом – подсохла, а глаз едва открывается, но губы при этом изогнуты в улыбке. На шее болтается тесемка – к ней привязана маленькая, грубая фляга с молоком. Он поднимает голову. – Как неловко, Ваше Вашество, – сипит он с игривым уклоном, – куда Вы бредете в такой час? Мне, наверное, стоить отдать честь? Он делает попытку встать, но, после неудачной попытки, возвращается в исходное положение, заливаясь диким гоготом. Намгю замирает в отвращении. Потом все же делает шаг ближе, словно нехотя. – Что ты здесь делаешь? – Гуляю, – хмыкает шут, отсмеявшись, потирает переносицу, – пока бедные прачки зашивают мой костюм. Похоже, им снова придется чинить воротник. Он фыркает. Замолкает. Потом снова прижимает подбородок к колену, уставившись на свои руки: – Меня вчера пикси пожалели. – Что? Шут дергается, как от пощечины, достает один из цветков, что еще остались вплетенными в волосы, рассматривает его. – Они живут в саду. Обычно вредные, как все, кто живет дольше ста лет. Но если тебя поколотили, могут пожалеть. Он протягивает цветок Намгю. – Смотри. Это не местные. Такие в оранжерее не растут. Намгю и вправду рассматривает цветок, и теперь понимает: действительно незнакомый. Странные лепестки – прозрачные, словно стекло, и ни одного увядшего края. Он берет его не сразу, но шут настойчиво протягивает его, так что Намгю понимает намек. Крутит цветок между пальцами. – Почему они пожалели тебя? – Потому что я красавчик, – пожимает плечами шут, – и потому что я кормлю их молоком и медом. Он замолкает. Наконец, впервые за этот день, он не скалится, не гогочет и не кривится, и Намгю наконец может его нормально рассмотреть, пусть даже и в дрожащем свете канделябров. Красивый – наверное, даже слишком для шута – его черты не портят ни заплывший от ударов глаз, ни разбитый нос. Волосы у него странные, правда, темно-пурпурные – то ли пикси, то ли алхимики постарались. На брови старый шрам. Он хочет вдруг спросить, почему тот все это терпит. Почему остается. Но не может заставить себя. Вместо этого – он протягивает цветок обратно. – Оставь себе. Он тебе нужнее. Шут моргает. Хочет улыбнуться, но шипит, схватившись за разбитое лицо и оставляет свои попытки. Он не берет цветок, только касается пальцев Намгю. – Я ведь тебе не нравлюсь? – спрашивает он, и Намгю хмурится. – Ничего страшного, никто не обязан любить шута. *** Совету приказано начать пир без короля – Его Величество вновь задерживается. Вечера у него, говорят, нынче длинные: то в уединении беседует с астрологами, то подолгу не выходит из покоев лекарей. Министры несмело разливают вино, рыцарство в полголоса начинает обсуждать свои подвиги – несмело, словно боятся потревожить кого-то. И лишь наследник позволяет себе хохотать в полный голос, не заботясь о приличиях. Он полулежит на троне рядом с королевским, одной рукой облокотившись на резной подлокотник. Вино переливается через край его кубка, стекая по костяшкам, капая на ковер. У его ног, прямо на мраморе, сидит Шут – скрестив ноги по-восточному, в заштопанном за ночь костюме. В его руках – грубая деревянная маска, которую он надевает и снимает в зависимости от того, чью роль сейчас исполняет, меняя интонации, ужимки. С каждым новым его жестом нервный пьяный смех становится все громче, после каждой унизительно шутки стук бокалов звучит все более одобрительно. – ..и, представьте милорды, ноги у меня кривые не с самого нежного возраста! Все дело в том, что в свое время я выпал из седла на глазах у всей роты, – гремит он, подмигивая жирной туше военачальника, – Зато голос у меня – ах, прелесть, – басит он, и тут же пытается взять несколько фальшивых нот. – Столько медведей я распугал им на охоте, что получил орден за защиту государственных земель! Смеются все. Даже военачальник, на чьем лице застыло жестокое выражение, подливает себе вина и, улыбаясь, пьет “за шута”. Вино льется. Бокалы звонко сталкиваются. Кто-то воет от смеха, кто-то хлопает по плечу соседа. Шут широко, зубасто улыбается, маску крутит в пальцах. – А каков я в постели – об этом еще будут петь саги! Моя законная супруга может подтвердить: я лучше всех, с кем ей случалось делить ложе.. почти дотягиваю до королевского коня! – шут изображает хриплый фальцет, ахая заместо чужой жены. Зал взрывается пьяным хохотом. Даже побагровевший военачальник улыбается, щуря свои мелкие глазки. Потому что так надо. Потому что если не смеешься, значит боишься шута, а бояться таких, как он – отродье, чурающееся с волшебным народцем – стыдно. Наследник смеется до слез. Его кубок валяется на полу, слуга осторожно ползет подобрать его, словно боится оказаться замеченным. А Намгю не смеется. Он сидит чуть в стороне от всех, лишь изредка потягивая вино и улыбаясь из вежливости. Ровно настолько, чтобы не выделяться. Он наблюдает за шутом, как за диковинным зверем. Именно в этот момент двери в зал распахиваются. Слуги замирают, музыка обрывается – входит король. Он идет медленным, грузным шагом, не глядя ни на кого. Слуги склоняют головы. Рыцари почтительно встают. Не шевелится лишь шут. Король останавливается у трона, но не садится. Наклоняется и, не говоря ни слова, опускает руку на макушку шута. Легко. Треплет волосы почти по-отечески. Тот не шевелится. Лишь на мгновение опускает глаза, все еще сжимая маску в руках. Это все, на что он может рассчитывать. *** Поздний вечер теряется в дыму заморских благовоний и винных парах. Пир заканчивается, гости разбредаются по покоям. Кое-где в коридорах еще слышится пьяный смех, но в галереях уже наступает тишина. Намгю бредет вдоль окон, где лунный свет тонкими лезвиями ложится на каменный пол. Мрамор гулко отзывается под ногами. Он не торопится возвращаться в свои покои. Там – пусто, здесь же еще можно подышать. Он почти что минует одну из арок, когда слышит чужой голос. Жесткий. Низкий. Знакомый. – Ты смеешься, когда я шучу, потому что ты слишком туп, чтобы понять, что происходит. – бросает шут, – Но твоя жена все быстро поняла. Она не смеялась. Намгю замирает. Ладонь ложится на холодный камень арки. Он не прячется, нет, просто не идет дальше. Слушает, что произойдет. В нише напротив окна – там, куда луна не достает – полутень. Два силуэта. Министр – широкоплечий боров в распахнутом камзоле – тяжело дышит, прижимая шута к стене. Его кольцо больно врезается в чужую ключицу, и тот шипит. Чужая рубашка снова перекошена, пуговица сорвана, шея втянута в плечи, что выглядит смешно, с его-то ростом. – Хочешь пошутить? – шипит министр, выдыхая перегар в чужое лицо, – Пошути еще, урод. Посмей. Шут улыбается. – А я уже, – хрипит он, – И ты хрюкал так громко, что у наследника дрожала корона. А теперь трясешься передо мной, потому что я все обо всех знаю. Удар – короткий, под дых. Точный, как у мясника на бойне. Шут сгибается, выдыхает сквозь зубы, оседает на пол, цепляясь за шершавую кладку. Молча кривится в презрении, перед тем как харкнуть на чужие начищенные сапоги. Министр поднимает руку еще раз, уже вслепую, но не успевает. Намгю не двигается, но министр, кажется, подмечает сам факт чужого присутствия. Он резко отступает, отбрасывая руку, будто его застали за чем-то преступным. Приводит в порядок камзол, оглядывается и уходит прочь, не сказав ни слова. Только шаги. Быстрые. Гулкие. Почти бегство. В нише снова тишина. Шут остается сидеть. Его ладонь лежит на ребрах, дыхание прерывистое, хриплое. Кровь с губы тонкой нитью скатывается к подбородку. Он вытирает ее тыльной стороной ладони. Поднимается медленно, словно ничего не произошло. Проходит мимо Намгю не глядя. Он знает, что тот все видел. И впервые в жизни Намгю чувствует не вину и не гнев, а что-то другое. Плотное. Липкое. Грязное. Он не вмешался. Не потому что испугался, а.. потому что часть его согласилась. Согласилась с тем, что Шута можно бить в коридорах, где нет короля. Где нет покровителей, фамильных гербов и этикета. И хуже этого осознания – лишь взгляд, которым наградил его Шут, хромая мимо. *** Намгю плохо спит ночами. Возможно, все дело в новом месте. Возможно, в окружении, что больше напоминает аспидов, чем людей. Неважно. Важно лишь то, что очередной бессонной ночью, когда весь замок давно погружен в сон, Намгю, из своей спальни замечает окно, которое не должно в этот час светиться. В башне для прислуги все давно должны спать – псы давно укрыты в псарнях, повара разбежались, пьяные конюхи свалились прямо у стоел, а огонь в печах потушен до утра. Но все же там – свет. Мягкий, чуть колышущийся, словно дрожащий от чужого дыхания. Намгю сам не знает, зачем он туда идет. Просто.. идет. Поднимается по скрипучей лестнице, издавая минимум звуков, и чувствует себя нарушителем чужого спокойствия, когда еле слышно открывает тяжелую деревянную дверь. И замирает. Шут сидит на полу, босой, в тонкой льняной рубашке. Бедные прачки постарались ее отстирать и заштопать, но темные пятна под подбородком никуда не исчезли. Он смеется – негромко, едва ли слышно – а вокруг него устроился волшебный народец. Пикси ласково треплют его за уши и дергают пряди цветных волос, парочка кобольдов с собачьими мордочками свернулась у него в ногах. Рядом недовольно сопит стеклянный человечек, затачивая гусиные перья для писцов в библиотеке. Кто-то малышей притащил полевые ромашки, и теперь они вьют из них венок для Шута. А один из пикси уселся на его плече и, кажется, гладит его по щеке. – И соловей запел так дивно, что у императора выступили на глазах слезы и покатились по щекам. Тогда соловей залился еще громче, ещё слаще; пение его так и хватало за сердце. Император был очень доволен.. – тихо рассказывает Шут, поглаживая свернувшегося рядом кобольда по темной шерстке. Пикси щелкают крылышками, в ожидании продолжения, а стеклянный человечек отвлекается от своих дел, когда они замечают застывшего в дверях Намгю. Шут, кажется, и не услышал, как тот вошел. Он резко, почти виновато оборачивается, откидывается назад, поджимая губы. Пикси, удобно устроившийся на его плече, недовольно пищит, пытаясь удержаться. Намгю ничего не говорит. Просто стоит в дверном проеме, освещенный тусклым светом свечи. Смотрит. Кажется, в первый раз Шут не вызывает у него даже отголоска раздражения. – Их не должно здесь быть, – выдыхает он. Не упрек – удивление. Шут пожимает плечами. Он не улыбается с тех пор, как увидел его. Смотрит в миску с молоком, из которой медленно пьет самый маленький из кобольдов, придерживая ее обеими лапками. – Нет, – шепчет он наконец, – Не должно. Намгю делает шаг внутрь. Медленно. Окно позади него хлопает от ветра, и один из пикси вздрагивает. Кобольд бросает на него долгий, почти осуждающий взгляд, но остается у ног Шута. – Почему они приходят к тебе? – Потому что я не издеваюсь над ними, – поднимает он глаза, – В отличие от остальных. Молчание. Свеча еле слышно потрескивает. Намгю не отводит взгляда. Шут шевелит пальцами, и кобольд тут же прижимается к нему, обвивает лапами его бедро. Он говорит – тихо, на грани с выдохом. – Можешь остаться.. если хочешь. Только не зови меня шутом. Пауза. – Мое имя – Субон. Намгю медлит, прежде чем произнести: – Субон. Он говорит это осторожно. Как будто пробует на вкус. В этом имени – все, что есть в этой ночи: теплый, дрожащий свет, предрассветный холод, крошечный, почти невесомый мир, который боится быть разрушенным. Шут.. Субон улыбается. Почти незаметно. Не так, как на приемах, когда он скалит зубы, готовый укусить любого. – Это странно. Из чужих уст звучит.. необычно. – Как? – Не плохо. Просто непривычно. Один из пикси перебирается на плечо Намгю. Щекочет крылышками шею. Намгю даже не вздрагивает. Он остается. Садится рядом. Субон убирает руку, позволяя ему погладить кобольда. Темная шерстка оказывается неожиданно нежной. Слушает, как стеклянный человечек рассказывает истории на своем звенящем языке, а Субон ему переводит, смеясь в локоть. *** Следующей ночью Субон встречает Намгю у его покоев, прислонившись спиной к стене и делая вид, что уже успел заскучать. На его плече сидит пикси – забавная, немного растрепанная со сна – и он шепчет ей что-то нежное, успокаивающее, что заставляет ее крылышки светиться ярче, позволяя дойти до сада, не врезавшись ни во что. – Идешь? – спрашивает он, протягивая ладонь. И Намгю молча хватается за нее. *** Пикси улетает, как только они выходят во двор, но ее помощь больше и не нужна, луна достаточно освещает им дорогу. Субон тянет Намгю за руку, петляя по тропинке, которую знают, кажется, только дети и звери: она петляет между яблонями, пересекает ручей, уводит в самую глубь сада, туда, куда люди не забредают. Намгю и не знал, что королевский сад такой огромный. – Сюда никто не ходит, – подтверждает Субон, прерывая тишину на краткое мгновение, и снова замолкает. Но руку не отпускает. Наконец, они выходят на маленькую поляну между склонов. Высокая, сухая трава лежит здесь, словно шерсть старого животного. Намгю замечает старое кострище, поросшее мхом. Рядом – узловатое дерево с обугленным стволом. Оно выглядит так, будто когда-то давным-давно пострадало от молнии. Субон подходит к нему, привстает на цыпочки, чтобы прошептать в надтреснутый ствол: – Пожалуйста. Я знаю, что вы не любите, когда его просят. Но я осторожно. Очень. Только немного. Это для него. Намгю не уверен, дождался Субон ответа или нет, но мгновение спустя он уже лезет рукой вглубь ствола, шипит, словно обжегшись, и доставая кусочек сот. Совсем маленький, величиной с ноготь мизинца. Он переливается янтарем, чуть поблескивая даже в темноте. – Это их мед, – шепчет он, не глядя на Намгю, – Огненных эльфов. Они не любят показываться незнакомцам, но, если уговорить, могут дать тебе каплю. Только одну. Он берет ее на палец и касается губ. Неторопливо, почти ритуально. Затем кивает Намгю, щелкая пальцами – и пламя вспыхивает. Не слишком ярко, скорее, как зверек, проснувшийся ото долгой спячки. Огонь чуть дергается, несмело тянется вверх, щелкает языками, словно разведывая обстановку. Субон смотрит в пламя. И начинает говорить. Намгю не может разобрать слов, скорее, это похоже на треск тлеющих полен, на тихий гул языков пламени, на мелодию без слов. Огонь отзывается. Послушно взмывает выше, изгибается спиралью, оборачивается вокруг. Намгю не дышит – лишь смотрит зачарованно, как пламя складывается, то в алый цветок, то в птицу с длинным хвостом, как с восточных гобеленов. Ее крылья плавятся на концах, оставляя снопы искр в воздухе. – Почему ты не показываешь такое во дворце? – тихо спрашивает он, несмело протягивая руку. На удивление, пламя не обжигает его, лишь слегка щекочет. – Они не заслуживают, – хмурится Субон, – Они променяли настоящую магию на алхимиков с их селитрой и порохом. – Это красиво, – шепчет Намгю, позволяя огню обвиться вокруг пальцев, зеркалом отразить его руку, повторяя движения. Он хихикает, невольно, словно ребенок. Субон молча следит за этим, опускаясь на землю, зарываясь в сухую траву. Задумчиво водит пальцами по камням на пепелище. Луна касается его волос, плеч, ресниц – и в этот момент Намгю отвлекается от огня, смотрит на него и понимает – это самый красивый человек на земле. Со своим вечно разбитым лицом, негнущейся ногой и четырехпалой ладонью – во всем мире не найти человека красивее, чем он. – Почему ты показал мне это? – спрашивает он, опускаясь рядом. – Потому что ты не похож на них, – бормочет Субон в ответ, несмело тянется к чужой ладони и позволяет Намгю обхватить свои вновь холодные пальцы. Пламя деликатно затухает, лишь поблескивая искрами в темноте, когда Намгю первым тянется к чужим губам. *** Долгий, скучный день подходит к концу. Намгю не может усидеть в душном зале, уже мечтая о том, как он сбежит к себе в покои, куда, по недавно устоявшийся традиции, ближе к ночи прокрадется Субон, чтобы рассказать про очередные шалости маленького народца. Возможно, он снова принесет с собой старую лютню и споет ему о грифонах, которые жили в его родных местах и точили свои могучие когти о скалы, пока пикси играли с их гривами. И, если повезет, позволит себя поцеловать. Но сейчас – сплошная скука. Запах вина пропитывает воздух, заставляя Намгю отвлечься от мечтаний. Субону, кажется, сегодня тоже невесело. Король, как единственный, кто покровительствует ему, не появился на Совете: снова болен, снова в покоях. Наследник то зевает, пиная сапогом ножку стула, то хихикает над очередными сальными слухами. Министры громко спорят о налогах на северной границе. Субон сидит на полу, у трона наследника, бездумно крутя деревянную маску в руках, изредка мотая головой и заставляя бубенцы на колпаке звенеть, когда военачальник, с красным, жирным лицом уже третий бокал кряду начинает повторять про свои боевые подвиги. Кто-то услужливо поддакивает, кто-то закашливается на углу стола. А Субон вдруг бормочет тихо, лениво, почти что ни к кому не обращаясь: – Правда ведь, что ваше единственное боевое ранение – от собственной шпоры? Зал понимает не сразу. Сначала – тишина. Потом – гулкий, отражающийся от стен, хохот, что с каждой секундой становится все сильнее. Один из пажей прыскает себе в рукав. Наследник хохочет в голос. Даже Намгю позволяет себе легкую улыбку. Но генерал уже поднимается с места. Его лицо багровеет еще пуще, хотя куда уж там. – Что ты там гавкнул, отребье? – хрипло цедит он, подходя ближе. Субон не шевелится, лишь поднимает на него скучающий, чуть прищуренный взгляд. – Сказал, что ранение было от собственной шпоры. Левая нога, чуть ниже колена. Легендарная битва с собственной лошадью. Деревянная маска падает из рук и глухо стучит по полу, когда Субона резко вздергивают за грудки и рывком поднимают в воздух, словно он ничего не весит. Народ поднимается с мест, чтобы разглядеть происходящее получше. – Ты, кобольдов сын, хочешь, чтобы я научил тебя вовремя закрывать свою чертову пасть? – брызжет слюной генерал. Субон пожимает плечами. – Попробуйте, – выдыхает он, и смиренно прикрывает глаза, в ожидании удара. Но его, на удивление, не следует. Вместо этого, в зале повисает тишина. Такая, что слышно как казначей у другого конца стола давится олениной. Субон открывает глаза, только чтобы увидеть, что Намгю перехватил чужую жирную ладонь с пальцами в перстнях собственной рукой. – Не смей, – говорит он негромко, – Или я отрежу тебе пальцы по очереди. Генерал нервно выдыхает, не ожидая такого. И все равно немного ослабляет хватку. Теперь Субон может хоть твердо устоять на земле. – Защищаешь его? Шута? – выдыхает он, – Этого подонка, которого кормят из жалости? Субон широко скалит зубы, услышав такую характеристику. Бешено вращает глазами, ища пути отступления, щерится, словно лисица в капкане. – Отпусти, – повторяет Намгю, слегка касаясь свободной рукой ножен с кинжалом, висящих на бедре. Генерал, к своей чести, намек понимает сразу, отпуская, наконец, шута. Рывком. Так, что Субон едва не падает. Он сразу же хромает Намгю за спину, тяжело дыша. – Пойдем, – бормочет Намгю, оборачиваясь к нему и не смотря на остальных, – Не хочу оставлять тебя здесь. Никто не смеет пошевелиться, когда они выходят из залы. *** Они молчат до самого конца коридора. Тяжелые стены словно душат, единственным огоньком впереди мелькает почти догоревший факел. Только когда до поворота остаётся один шаг, Субон осторожно дергает Намгю за рукав, заставляя притормозить. – Зря ты это, – говорит он тихо, почти беззвучно. Его глаза блестят в полумраке коридора, но не от слез. От чего-то глубже. От унижения. – Не делай так больше. – Что? – Не заступайся за меня. При всех. Это.. – он делает глоток воздуха, бегает глазами по сторонам, – Это все усложняет. Намгю хмурится. – Они бы ударили тебя. – Ну и пусть.. – Я люблю тебя. Я больше не позволю им.. – Я знаю, – выдыхает Субон, – Знаю. Вот поэтому, Намгю. Он касается чужой ладони собственной четырехпалой. Чувствует чужой пульс. – Только.. не надо героизма, ладно? Просто.. если сможешь.. просто возвращайся к себе и жди меня. Я приду. Намгю перехватывает взгляд чужих глаз. – Хорошо, – кивает он, – Я подожду. Субон улыбается впервые за вечер. Еле заметно, одними уголками губ. И мгновение спустя исчезает в сумраке коридоров, оставляя Намгю стоять в полутьме. И тогда Намгю вдруг понимает. Он действительно влюблен. *** Ночь темной вуалью опускается на дворец, заливая пустынные коридоры лунным светом. Где-то слышны тихие шаги стражи, где-то – сонный всхлип младшего слуги. Намгю в своих покоях. Ждет, не раздеваясь. Свеча уже догорела до середины, восковые слезы медленно стекают по бронзовому подсвечнику, тень пламени дрожит на стене. Он все еще ловит каждый шорох за дверьми, надеется услышать знакомые шаги. Когда замок, наконец, щелкает – почти бесшумно, на самом деле – а сердце в груди вздрагивает. Субон прокрадывается в покои, как обычно, без единого звука. Никакого привычного звяканья бубенцов на одежде, никакого смеха, слышного на другом конце дворца, и полухищных поклонов. Лишь в простой серой рубахе, слишком тонкой для ночной прохлады. Рукава закатаны небрежно, волосы растрепаны, босые ступни чуть дрожат от прикосновения к холодному камню. Он мнет подол рубахи пальцами, будто не знает, куда девать руки. Намгю поднимается. – Ты.. – начинает он, но слова так и не успевают родиться, потому что Субон уже делает шаг вперед и касается его руки. Осторожно, словно просит прощения. – Я уйду, Намгю, – говорит он, не поднимая глаз. – Король болен и не показывается из покоев. Его никто не видел уже несколько дней. Пока он жив, меня не тронут, но как только.. Без его присмотра меня на вилы вздернут при любом удобном случае.. Намгю не отвечает, лишь сжимает чужие пальцы покрепче. Спрашивает тихо: – Значит, ты пришел попрощаться? Субон не отвечает, вместо этого прижимается крепче, позволяет себе осесть в чужих руках. Уткнуться носом в чужой плащ, почувствовать тепло. Чужое. Настоящее. Мотает головой, как мокрый пес. – Я пришел сказать, чтобы ты не уходил со мной, – бормочет, – Не надо. Не губи себя. – Но я уйду, – отзывается Намгю ровно, словно уже все решил, – Потому что если ты уйдешь, а я останусь, я никогда себе этого не прощу. – Это глупо, – шепчет Субон отстраняясь, хватаясь за чужие предплечья, – Ты – рыцарь, ты нужен быть тут. Ты должен защищать королевство, а не шляться по болотам с каким-то.. – Я нужен тебе, – отвечает Намгю, не отводя взгляда, – И если ты уйдешь, мне нечего будет защищать. Субон жмурится, смеется хрипло. Что-то в этом смехе шипит, щелкает по-больному, но Намгю его не отпускает. Он отступает на шаг, оглядываясь на дверь, словно боясь, что кто-то их подслушает. Потом тянет Намгю ближе, ближе, пока тот не оказывается совсем рядом, почти дышит ему в губы. – Если ты и правда готов сбежать, – шепчет Субон горячечно, прижимаясь к нему лбом, – я покажу тебе.. я покажу места, где магия еще дышит. Там она дикая, настоящая, и алхимики не сумели посадить ее на цепь. Он на мгновение прикрывает глаза, словно видит перед собой то, о чем рассказывает: – Я покажу тебе луга, где по ночам танцуют феи. Озера, где живут келпи. Я познакомлю тебя с Белыми Женщинами, если ты их не испугаешься. И с грифонами. Я пел тебе о них, помнишь? Они точат свои когти прямо о скалы.. Намгю не отводит взгляда, прижимая его крепче, чувствуя как под тонкой рубахой быстро бьется чужое сердце. За двоих. – Покажи.