Шрамы

Комната пахла лекарствами, горячей водой и чем-то терпким — как дым. Му Цин терпеть не мог этот запах. Он напоминал ему войну. Не ту, где умирали, а ту, где он проигрывал. Фэн Синь сидел на краю циновки, спиной к нему, с полуобнажённым торсом, склонив голову. Волосы свисали влажными прядями, на плечах — следы недавнего боя: ссадины, засохшая кровь, полупрозрачные полосы от ожогов. Некоторые ещё не затянулись. Другие — старые, ставшие частью него, как рельеф местности. — Я не просил, — сказал он не оборачиваясь. — Но и не отказался, — ответил Му Цин, ставя на столик керамическую миску с подогретым целебным маслом. Он взял ткань, аккуратно смочил её, выжал, намотал на пальцы. Подошёл. Сел рядом. Движения были выверенными, холодными. Профессиональными. Он будто выучил их, как заклинание: не думай, не чувствуй, не помни. — Будет жечь, — предупредил он. — Лучше боль, чем зуд, — усмехнулся Фэн Синь, всё так же не глядя, — Иначе я сам себе кожу сдеру. Му Цин молча прижал ткань к его плечу. Кожа дрогнула. Фэн Синь вздохнул сквозь зубы, но не пошевелился. Влажный, горячий отпечаток остался на спине, как клеймо. Му Цин смотрел, как краснеет след. Как капля масла медленно скатывается по лопатке, оставляя блестящий след на загорелой коже. Он вспомнил, как давно не видел его так близко. — Ты снова сунулся вперёд, — тихо сказал он, — Один. — Там был мальчик. Его бы затоптали. Я не успел подумать. — Ты всегда «не успеваешь». Фэн Синь усмехнулся, криво и уставше. Он знал, что Му Цин не злился. Он волновался. Но его ртом что угодно могло звучать как упрек (в лучшем случае). — Всё могло быть хуже, — предупредил он, — Меня могли и расплавить. А я вот, живой. — Живой, — пробурчал Му Цин. — Но весь в шрамах. Он провёл пальцами по ребру старого ожога. Сначала медленно, как бы изучая рельеф, потом быстрее, втирая масло, разгоняя кровь. Фэн Синь не двигался, только дыхание его стало глубже и чаще. Но не от боли. — Иногда, — сказал он, — Мне кажется, ты помнишь мои шрамы лучше, чем я сам. Му Цин не ответил. Слова Наньяна заставили его ненадолго замереть. Потом рука его легла чуть ниже — к пояснице, туда, где ткань одежды сдвинулась, открывая полоску кожи. Пальцы дрогнули, но остались. — Я всё помню, придурок — произнёс он наконец, — Где ты получил. Когда. Кто был рядом, а кто — нет. Тишина затопила комнату. Вода в миске остывала. Свет лампы дрожал на стенах, как дыхание перед поцелуем. — Тогда ты должен помнить и то, — хрипло сказал Фэн Синь, — Что я никогда не просил жалости. Му Цин откинулся чуть назад, только затем, чтобы взять другую тряпицу. — Это не жалость, — сказал он. — Это то, что я не сделал тогда. И делаю сейчас. Он склонился ближе. Прижался лбом к ложбинке между лопатками, не касаясь губами, только дыханием. Пальцы его гладили, втирали, исследовали. Он знал каждый изгиб тела, каждую трещину. — Слишком поздно, — прошептал Фэн Синь. — Возможно. Но я всё ещё здесь. Он коснулся свежей ссадины — и задержался. Фэн Синь сжал кулаки и резко втянул воздух. — Му Цин… Имя прозвучало, как молитва. Или как предупреждение. Му Цин выпрямился. Он выглядел спокойным, почти равнодушным, скрывая за привычными толстыми слоями масок то, что терзало его на самом деле хрупкую душу. — Перевернись. Надо обработать грудь. Фэн Синь медленно обернулся. Глаза их встретились. В них было всё: ссоры, молчания, пропущенные годы. Всё, что сгорело между ними, и всё, что ещё не догорело и только начинало зарождаться. Он лёг. Медленно. Без слов. А Му Цин поднял флягу. Он смочил пальцы и прикоснулся к его груди — к шраму, тянущемуся от ключицы до рёбер. Тишина трещала: от напряжения, от того, что между ними было, есть и будет. — А вот это ты заслужил, — сказал Му Цин почти шепотом. Он говорил не сердито, не злорадно. Скорее с усталостью хирурга, вынимающего осколок из старой раны: аккуратно, привычно, с уверенностью, что боль будет — но всё равно нужно. Подушечка его пальца задержалась на тонкой, покрасневшей полосе, скрытой под ключицей. Шрам был почти свежий, кожа здесь всё ещё плотная, грубая. Вероятно, ожог. Вероятно, из последних сражений, о которых Фэн Синь ничего не рассказывал. Тот молчал, позволял. Он почти не шевелился, но в виске его бился пульс, как будто аккуратные движения старого соперника (или все же больше напарника?) вызывали тревогу. Он не отводил взгляда, но и не глядел прямо. Му Цин намочил новую ткань. Переместился уже на другую сторону. Волосы Фэн Синя рассыпались по плечам, ещё влажные. Линия позвоночника шла как горный хребет: суровый, прямой, немного упрямый. Как он сам. — Ты всегда лезешь туда, где жарче всего, — сказал Му Цин почти рассеянно, как если бы говорил с самим собой. — Словно хочешь, чтобы тебя отметили. Огонь, металл, меч — всё годится, лишь бы остался отпечаток. — Ты думаешь, я ради славы это делаю? — Я думаю, ты не умеешь жить без боли. Фэн Синь хмыкнул. Звук вышел невесёлым. — Ты бы знал. Ты же сам — ходячая рана. Му Цин замер. — Нет, — сказал он наконец, — Я — шрам. Много лет назад, когда они ещё были молодыми, глупыми и нерасторопными, Фэн Синь получил первое серьёзное ранение. Это было где-то в деревне, когда он пытался спасти старика из горящего дома. Там всё было по учебнику: герой, огонь, тяжесть тела на плечах. А потом — обрушившаяся балка. Его вытащили. Тогда ещё Хуа Чэн был живым. А Му Цин — без обиды в сердце. Он помнил, как корчилось лицо Фэн Синя от сожжённой кожи и лихорадки. Помнил, как мочил тряпицу в прохладной воде, как гнал прочь духов, круживших над телом. Помнил, как сердце билось — не от страха, что тот умрёт, а от ужаса, что он почти потерял его, не имея на это права. И от злости, что этот громадный ублюдок не научился пользоваться головой в стратегически важные моменты. С тех пор шрамы только прибавлялись. Один. Потом другой. Потом десятки. Фэн Синь никогда не жаловался. Никогда не позволял себе лежать слишком долго. Как будто тело — не храм, а крепость, которая должна стоять. А Му Цин не позволял себе слишком много об этом думать. Ему вообще все равно. Это было не его заботой. Только иногда, во сне, он вспоминал его спину. Тёплую, покрытую бинтами. И запах сандала и крови. — Повернись, — сказал он теперь, — Я не закончил. Фэн Синь послушно приподнялся и лёг на спину. Свет от лампы лег на его грудь: сильную, рельефную, исчерченную белыми следами. Му Цин сел ближе. Его колено коснулось бедра. Он чувствовал жар, исходящий от тела. И что-то внутри него, знакомое и острое, отозвалось слишком живо. — Не думал, что ты решишься, — сказал Фэн Синь, глядя в потолок. — На что? — На это. Оставаться. Прикасаться. Помнить. Му Цин промолчал. Вместо ответа он провёл пальцами по длинной полосе, идущей от подмышки вниз, к рёбрам. Шрам был неровный, зазубренный. — Когда это случилось? — Пять лет назад. Демоническая тварь в горах на юге. Сломала меч, снесла половину деревни. Я остался на двое суток, пока не вывел всех. Одна бабка вцепилась в меня, как клещ. Говорила, что я её сына напоминаю. — Ты? — Ну да. — Он тоже безмозглый болван, видимо, — Му Цин отвёл взгляд, но угол его губ дрогнул, — Не верю, что ты согласился её тащить. — Не поверишь, не тащил. Она меня оттаскала. А потом в благодарность обвинила в порче. Сказала, что слишком красивый, значит, с нечистой силой связан. Му Цин едва заметно усмехнулся. — Только бабки тебе такое и говорят. — Че сказал? — Что слышал. Шучу. Он наклонился ближе, мазнул пальцами по ребру, задержался. Кожа там была тоньше, чувствительнее. Тепло тела било в руку. Фэн Синь задышал глубже. Му Цин отстранился. Быстро. Резко. Как будто в этом касании было что-то непозволительное. — Осталось немного, — сказал он. — Рука. Фэн Синь протянул левую. Ладонь с загрубевшей кожей, следы ожогов на тыльной стороне. Он сжал кулак — потом разжал, медленно. — Я не прошу прощения, — вдруг сказал он. — За что? — За всё. Му Цин замер. — Я не жду. И сам бы не извинился. — Вот именно. На несколько секунд задержалась ватная пауза. — Но если бы ты извинился, — продолжил Фэн Синь, — я бы сказал: «поздно». — А я бы сказал: «я не для тебя жил, чтобы вовремя приходить». Где-то далеко, за окнами, бил дождь. Загорались жёлтые старые фонари. Время неуклонно приближалось к ночи, кои в этих краях были душные даже в непогоду. Он закончил спустя минут десять. Все шрамы были покрыты тонким блеском масла, кожа в некоторых местах выровнялась. Комната стала теплее. Не от температуры, а от тишины между ними. Почти невыносимой. Му Цин поднялся и потянулся за кувшином с водой. Руки его дрожали, за что он только мысленно обругивал сам себя. — Останься, — вдруг сказал Фэн Синь. — Здесь. На ночь. Му Цин не сразу повернулся, а когда повернулся, очередной холодный лик прилип к его белым щекам. — Почему? — Потому что я не хочу, чтобы ты снова уходил, не сказав ничего. Му Цин не ответил. — Я не хочу, чтобы ты лечил меня и исчезал, будто я — просто пациент. Или долг. Или жалость. — Я никогда не жалел тебя. — Тем хуже. Значит, ты всё делал осознанно. Му Цин отвернулся. — Ты не знаешь, чего просишь. — Я знаю. Тебя.

***

Ночь в Южных Небесных чертогах всегда была тише, чем хотелось. В этой тишине исчезали разговоры, забывались крики, замедлялось сердце. И оставались только дыхание, тепло и память. Му Цин сидел у низкого стола. Фляга с остатками масла всё ещё стояла рядом. Вода остыла, ткань в его руках была почти сухая, но он продолжал тереть её между пальцами, почти автоматически, не замечая, как будто это удерживало его в настоящем. Позади была циновка. На ней Фэн Синь. Лежал, не спал, смотрел в потолок. — Думаешь, я пригласил тебя остаться только чтобы спать в одной комнате? — спросил он после долгого молчания.Голос был глухим, не вызывающим. Почти мирным. — Я думаю, ты не умеешь просто попросить, — ответил Му Цин, не оборачиваясь. Фэн Синь не ответил. Но Му Цин знал: он усмехнулся. Эта его упрямая, мягкая усмешка, которая всегда возникала в самых неподходящих моментах, как провокационный вызов. Или как прощение, которого никто не просил. — Если хочешь, можешь лечь. Я не укушу, — сказал Фэн Синь через минут, — Только если сам не попросишь. Му Цин фыркнул. — Вот уж чего не дождёшься. — Да ну. Я умею ждать. — Именно поэтому ты всё ещё здесь, — резко бросил Му Цин, — Потому что умеешь. — А ты всё ещё со мной. Хотя, вроде, меня ненавидишь. Му Цин встал, прошёл через комнату. Он сбросил верхний слой одежды, оставаясь в тонком халате цвета спелой сливы. Он подошёл к узкой для двоих циновке и без спроса взобрался на нее, ненароком касаясь рукавами одежд чужого тела. Он не смотрел на Фэн Синя, но чувствовал его каждой клеткой: температуру тела, силуэт, дыхание, запах кожи. Видел слабый отблеск света на волосах. — Если бы я ушёл тогда, — сказал Фэн Синь неожиданно тихо, — Ты бы заметил? — Когда? — Му Цин знал ответ, но хотел услышать. — Когда ты вернулся из Чистилища. На третий день. Ты шёл мимо и не посмотрел. Даже не поздоровался. Му Цин сжал зубы. Пальцы его вжались в ткань подушки. — Я не мог. — Почему? — Потому что ты стоял там — живой, красивый, сильный, — и я знал, что не имею права даже посмотреть. — Брехня. — Может. Но в тот момент это было правдой. Фэн Синь не двигался. Только медленно выдохнул. Горячо. Почти в ухо. — Я бы подошёл к тебе, — сказал он, — Но ты всегда делаешь шаг назад, как только кто-то приближается. — Потому что я знаю, чем это кончается. — И чем же? — Тем, что меня оставляют. Или просто вовсе не выбирают изначально. Фэн Синь повернулся. Медленно. И лёг лицом к нему. — Я выбираю, Му Цин. И он сказал это не с жалостью, не с одолжением. Просто — как факт. Как обещание. Как удар в грудную клетку. Му Цин открыл глаза. Их взгляды встретились. — Не будь добр ко мне, — прошептал он, — Я этого не заслуживаю. — А ты меня спросил? Тишина. Он не знал, что ответить. — Ты боишься чувствовать, — сказал Фэн Синь, — Потому что, когда чувствуешь, всё становится хрупким. Му Цин не ответил. Фэн Синь протянул руку и коснулся его скулы. Прикосновение было тёплым, как ласки ветра. Тепло от пальцев проникло под кожу, туда, где давно было холодно. — Я не заставлю тебя выбирать, — тихо произнёс он. — Но, если хочешь, можешь просто остаться. Сейчас. Здесь. Со мной. Он не предложил поцелуя. Не потребовал ничего. Просто оставил руку на его лице. И этого было достаточно.

***

Ночь распалась на звуки: шорох ткани; дыхание, сбившееся на вздох; глухой звук биения сердца — чьего, неясно; и слова, не сказанное вслух. Му Цин поднял руку. Коснулся плеча Фэн Синя. Затем пальцами скользнул по предплечью, по следу старого пореза. — У тебя температура, — сказал он шепотом. — А ты дохрена гордый. Они снова молчали. Лежали близко. Слишком близко. — Я не привык быть таким, — выдохнул Му Цин. — Каким? — Мягким. Уязвимым перед кем-то. Тем более перед тем, кто так сильно меня бесит. — Я тоже не привык. Но, знаешь, мне это даже нравится.

***

Он не помнил, кто первым протянул руку. Возможно, он. Возможно, Фэн Синь. Возможно, это была сама ночь, сводящая их линии в одну точку. Но вдруг ладони встретились. Пальцы переплелись. Медленно, как если бы они пытались вспомнить, как это — прикасаться; как если бы кожа отзывалась эхом. — Я бы мог тебя поцеловать, — сказал Фэн Синь, — Но ты бы дал мне по лицу, а потом бы ушел. — По лицу бы дал. Но я бы не ушел, — прошептал Му Цин, а потом добавил, и голос его дрожал от количества откровений за сегодняшний вечер, рушащих его образ независимого эгоиста: — Я бы сломался. — А если я тебя соберу? — Ты не обязан. — Я не делаю это по обязанности. Му Цин закрыл глаза. — Тогда сделай. Но не сегодня. Фэн Синь твердо сжал его руку. — Когда ты будешь готов, ты сам скажешь. А пока… просто лежи. Просто будь здесь, со мной. Он остался. Остался — в этом тепле, в этой близости, в этой хрупкой точке, где ещё ничего не произошло, но уже всё изменилось.

***

Утро было серым. Сквозь бумажные перегородки просачивался холодный свет, едва ощутимый, будто день сам не решался начаться. Му Цин проснулся раньше. Он не знал, сколько спал, спал ли вообще. Сознание дрейфовало, как туман по горам: без точек опоры, но с глухим чувством того, что что-то случилось. Он лежал на боку, лицом к Фэн Синю. Тот тихо храпел. И спал, как всегда: раскинувшись, как солдат после боя, с приоткрытым ртом, с лёгкой складкой между бровей, будто даже во сне не мог полностью расслабиться. Му Цин не сразу понял, что делает, когда его ладони перекочевали на грудь Наньяна. Под ней было тепло. Он почувствовал это всей поверхностью кожи — не только пальцами, но и запястьем, и предплечьем, и сердцем. Он отдёрнул руку слишком резко. Фэн Синь зашевелился, но не проснулся. Только чуть изменил положение: сдвинулся ближе и медленно выдохнул. Му Цин остался лежать. Смотрел. Позволял себе смотреть. Спина Фэн Синя была широкой, мужественной, как бы сказали девицы. Линия шеи — напряжённая, сильная, как у истинного воина. Ключицы — под кожей, под дыханием. На нём не было одеяла, только простыня, и та сползла до бёдер от шевелений во сне. Му Цин почувствовал, как пересохло во рту. Как сжались пальцы. Он знал это тело: знал, каково оно в боях, в их драках, в редких, но запоминающихся страстных снах. Он знал, где слабое место, где болезненная точка под ребром шрам, спрятанный у основания шеи; где когда-то стекала кровь, а сейчас — только дыхание и покой. Ему захотелось снова коснуться. Не для того, чтобы пропальпиповать свежие раны, не по долгу, а просто так, как позволяют себе касаться обычные смертные и боги, не поддаваясь тараканам у себя в головах. Пальцы осторожно, чтобы не разбудить и не задеть раны, прошлись по плечу, съехали к грудной клетке, по резко очерченному рельефу пресса, и так оказались на бедре у линии, где простыня встречалась с кожей. Фэн Синь вздохнул и чуть приоткрыл глаза. — Му Цин? Голос его был хриплым и заспанным, как у беззащитного ребенка. Му Цин застыл. — Прости, — сказал он, уже собираясь отстраниться. Но Фэн Синь только прикрыл глаза снова. — Не извиняйся. Он даже не сместился, чтобы прервать внезапно возникший приступ нежности. Му Цин медленно, как будто сквозь воду, вернул ладонь на его грудь, на живот, вздымающийся и опускающийся. Гладил, от пупка к тазовым костям. Фэн Синь не остановил, но и не поторопил. Наблюдал, глаза его поблескивали. Как у наблюдателя за дикой лисицей, стянувшей угощение с протянутой ладони. Когда Му Цин стал бесцельно оглаживать крепкий пресс, Фэн Синь подтянул его бедра чуть ближе. — Ты уверен? — Да. Я уверен. Я не стеклянный. Му Цин опустил голову и прижался лбом к груди. Почувствовал, как кожа Фэн Синя согревает его лицо, как грудная клетка движется в такт дыханию. — Ты всё ещё весь в шрамах, — прошептал он. — На кой хрен ты их считаешь? — улыбнулся Фэн Синь. Му Цин натянуто усмехнулся в ответ. — Кто-то должен. Ты же сам себя не бережёшь. — Зато теперь бережёшь ты. — Не говори так. — Почему? — Потому что это звучит слишком сопливо. Они лежали в тишине. Слов больше не было. Только дыхание и тела — близко, в одном ритме. Му Цин чувствовал, как тает внутри что-то очень старое. Жёсткое. Прокисшее. Как впервые за много лет в груди стало мягко. Ему было спокойно. Губы Му Цина распахнулись, чтобы втянуть в рот кусочек загорелой блестящей кожи. Дорожка рваных покусывающих поцелуев вела ниже и ниже, кончик носа скользил по косым мышцам, как кисточка по пергаменту. Фэн Синь держал ладонь на его голове, не сжимал и не гладил. Капельки горячего пота текли у Му Цина по позвоночнику. Он рывком перебросил ногу через его бедра и аккуратно, чтобы не навредить, сполз на его колени, согнулся. Пальцы забрались под одежду, Фэн Синь обнял его за талию. — Если бы ты вчера ушел, — вдруг снова заговорил Наньян, задирая чужой халат, чтобы скрестить пальцы в замок на его пояснице, плотнее прижимая мягкие ягодицы к себе, — Я бы не остановил, хотя очень бы хотел. Му Цин не ответил. Только пальцами провёл по ребру. Тому самому, сломанному десять лет назад. — Но я бы знал, — продолжал Фэн, — Что ты не хочешь меня покидать. Просто думаешь, что по-другому не умеешь. Му Цин прижался лбом к его шее. Долго не поднимал головы. — Я не знаю, как быть рядом, — наконец выдавил он. — Я научу.

***

В это утро они не ушли с постели. Не из-за лени и нежелания поднимать с пола сброшенные халаты. А потому, что здесь, в этой комнате, в этой тишине, в тесном контакте друг с другом, было впервые безопасно. Му Цин снова провёл ладонью по его груди, но теперь он на ней еще и лежал. — Ты ведь все равно рано или поздно это сделаешь, да? — голос прозвучал хрипло, будто из сна. Му Цин поднял глаза, — Уйдешь, как только отчего-то снова решишь, что ничего никогда не было и быть не может. Фэн Синь смотрел на него, полуопершись на локоть. Простыня сползла с плеча, обнажив след ожога, уже почти исчезнувшего. На лице не было упрёка — только знание. И ожидание. Му Цин медленно сел. Пальцы сжались в кулак. Кожа на запястьях была влажной. — Я… — начал он, но оборвался. Сколько раз он уже пытался сказать? Сколько раз проглатывал? Он встал, пошёл к столу, не заботясь о выставленных на всеобщее обозрение обнаженных формах. Налил воды в керамическую чашу, но не сделал ни глотка, как будто сам ее вид хранил в себе ответы на эти вопросы. Фэн Синь не шевелился. — Я не умею быть нужным, — выдохнул Му Цин, — Только полезным до поры до временич — Ты думаешь, что это не одно и то же? — Думаю. Иначе ты не остался бы с тем, кто тебе не нужен. — Я остался с тем, кого знаю. С тем, кто знает меня. С тем, кто несмотря на все наши перепалки отыскал меня и подлатал, а мог бы бросить там на произвол судьбы, без сознания и в луже крови. Му Цин не выдержал. Он поставил чашу и вернулся к циновке. Сел рядом, подтягивая к себе стройные ноги и прячась под простынями. — Я боюсь, — сказал он, и слова давались ему тяжело, — Что найдется кто-то терпеливее, лучше меня. Кто-то более подходящий под определение того, с кем хотелось бы проводить свободное время и кто мог бы считаться твоим близким. Меня ведь легко заменить, я не особенный. Фэн Синь мягко дотронулся до его плеча шершавыми подушечками пальцев. — Но ты нужен. Ты. — Ты не понимаешь… — Я понимаю. Понимаю больше, чем ты полагаешь. Му Цин резко втянул воздух, как будто перед прыжком (или как перед падением). — Если я останусь, — сказал он, — я не буду тем, кем ты меня знал. — Хорошо. — Я буду… другим. Наверное, слабым. Глупым. Ревнивым. — Значит, мне предстоит снова влюбиться. Он обернулся. Фэн Синь не улыбался и не смеялся над ним. Он говорил серьезно. И эта уверенность в его голосе и прищуренном взгляде почему-то заставила Му Цина впервые за долгое время довериться чужим словам.

***

Он и правда остался. Больше, чем думал. И спать они стали ближе, чем он рассчитывал. Му Цин еще несколько дней обрабатывал его раны. Они никогда об этом не говорили. Они вообще мало говорили. Му Цину не хотелось быть откровенным снова. — Ты ждешь подвох, да? — вдруг спросил Фэн Синь, когда Му Цин вновь выжимал уже чистую тряпку. — Ты тоже, — резонировал он. — Возможно. Потому что знаю, что ждешь ты. Тебе нужно время, я понимаю. Просто…предупреди меня перед тем, как что-нибудь выкинуть. Му Цин фыркнул. — И что же ты сделаешь в этом случае? — Перевоспитаю, да так, что наконец угомонишься. — Тогда я буду с нетерпением ждать.