Паноптикум

За мной идёт чувак в мешке,

Знать не хочу, что у него в башке.

Быть может, я — его король?

А может быть я — просто ноль?

Он забирал у каждого по одной вещи. По одной — и этого всегда было достаточно, чтобы покрывать долги, и слишком мало, чтобы тревожить совесть. Одно кольцо, одна серёжка, одна цепочка — люди, поглощённые горем потери близких, не особо заботились о вещах. Он убеждал себя, что им — уже не нужно, а ему — ещё пригодится. Он пытался думать, что там, за воротами, его ещё ждёт живая, настоящая жизнь, и жертвы, которые он приносит на её благо — это совсем крохи в сравнении с тем, чем ему пришлось бы жертвовать в случае чего. Одно кольцо, одна серёжка, одна цепочка.  С первого мальчика он снял серьгу. Со второго — кольцо. С их бабушки сорвал крестик и потом ругал себя самого, что поломал застёжку и растянул звенья — теперь её можно было только ломать и плавить, а то, что ломается и плавится, стоит меньше того, что продаётся целиком. С людьми точно так же. Это он понял не так быстро, как с украшениями, но тоже смог раскусить — попробуй не раскуси, когда тебе теперь с этим жить.  У него были поддельные документы, койка в сторожке, потрёпанная книжка в мягкой обложке и чужое имя. С этим тоже нужно было жить.  Мальчиков звали Макс и Рекс, и если сложить их имена, выбитые на фамильном склепе, получался «величайший король». С первого Ральф, никогда не звавшийся Ральфом, снял серёжку, со второго — кольцо, подёрнутое патиной. Их бабушку, к имени и году рождения которой добавили разве что год смерти, как делают со всеми, кто вступает в весьма почтенный и весьма статусный возраст, звали Клаудия, и её имя как-то неприятно горчило на языке, когда на него смотрели, поэтому останавливаться на нём взглядом не хотелось. Серёжку он продал, цепочку — сдал в переплавку. Кольцо он носил на средней фаланге указательного пальца, и когда снимал, затирал большим тёмный след патины, напоминавший начинающуюся гангрену.  Кольцо никак не хотело уходить.  В первый раз, когда он попытался его сдать, вышло совсем глупо — уже в ломбарде, в котором он появлялся два раза в месяц, в первую среду и в последнюю пятницу, вдруг понял, что кольца нет в кармане. Вернулся, перетряс все тайники и обнаружил его в подкладке куртки только на следующий четверг. Во второй раз оказалось, что у кольца уже износилась шинка, и что его нужно нести не на перепродажу, а в переплавку. В третий раз, как раз в последнюю пятницу марта, оценщик решил прикрыть лавочку и отправиться в традиционный недельный запой.  А в четвёртый раз, на сорок первый день, когда галки решили устроить на позеленевших временем оградках концерт, Ральф заметил, что дверь склепа приоткрыта. Ругнулся, разогнал птиц, запер дверь обратно, стряхнул пыль с эпитафии (что-то на латыни, что нельзя читать вслух, как и любой мёртвый язык) и кольцо — с пальца. Первое — преднамеренно. Второе — совершенно случайно.  Теперь уже, лёжа на застеленной колючим на сгибах хлопком койке и слушая, как по крыше барабанит ветками без недели отцветшая вишня, Ральф начинал думать, что все эти четыре раза — те, что с кольцом, — были частью какого-то большого и долгого плана. Или ритуала. Или любого другого действа, требующего сосредоточенной скрупулёзности, деликатно совмещённой с абсолютным непониманием того, что, для кого и для чего ты пытаешься сделать. Он ведь и в самом деле не понимал, к чему это приведёт, потому что серёжку он продал, а крестик — переплавил, и с ними не было никаких проблем. А кольцо сначала спряталось, потом побрыкалось и напоследок — сбежало, несмотря на то, что побег характерен исключительно для существ, одарённых страхом. Вещи не умеют бояться.  По крыше барабанила ветками без недели отцветшая вишня, которая, правда, и цвести начать не успела. За столом сидел Рекс и собирал с поверхности крошки сахара и зелёной лаковой краски, под которой пряталась красная, под которой скрывалась синяя. Кольцо, которое налезало Ральфу на среднюю фалангу указательного пальца, фривольно болталось на последней костяшке его безымянного. Он как-то раз объяснил, что это вдовье кольцо. Бабушкино. Может, поэтому и не сыграло — от каждого только по одной вещи. Взял бы другое кольцо — может, и было бы всё попроще.  Хотя грех жаловаться — с Рексом и так было просто. Он не заморачивался о поддельных документах, о настоящих и вымышленных именах, о долгах и о жизни — как в целом, так и той, что расстилалась за кладбищенскими воротами. Раз в месяц он приходил пить чай, легко принимал отказы, но не возвращался заново. Он не был призраком, потому как призраки не имеют возможности включать в розетку кипятильники, зажигать свет и открывать форточку, но и живым он тоже не был — и говорить об этом не особо любил.  — Ты такой один?  — Нет.  На бледную подушечку указательного липнет маленький лоскут краски.  — Нас, в сущности, много. Просто людей мы не очень любим.  Так Ральф узнал, что бродячие собаки, основавшиеся на севере кладбища, поросшем сухим бурьяном, когда-то были мальчиками с щенячьими глазами. Узнал, что птицы, не прекращающие петь по утрам ни осенью, ни зимой, когда-то были мальчиками, не перестававшими плакать. Узнал, что нельзя притаптывать крысиные норы, потому что в них прятались мальчики, ломающие сначала коренные зубы, а только после — молочные. Рекс не объяснял, но ставил перед фактом: здесь — правила, тут — законы, ни в одну, ни в другую сторону вам нельзя оттого, что вы слишком взрослый и слишком живой.  Облизывая пальцы от сахара, соли, чаинок и водки, Рекс говорил ра-но так, словно это было ответом на любой возникший вопрос.  Натягивая зябкое флисовое одеяло, скатывающееся по углам, до подбородка, Ральф думал, как бы ему так разбить на слоги слово поздно, чтобы не получить в итоге ни но, ни дно. У него не получалось, и поэтому пришлось принять — действительно рано, потому что это слово было в несколько раз проще и однозначнее. Понятнее. Ближе.  Рано — это когда нос не дорос. Рано — это когда не достаёшь подбородком до края стола. Рано — это когда уснул, ещё не проснувшись. Рано — это о том, что ещё когда-нибудь наступит.