radiant, warmhearted

На миг — бесконечный и лишённый всякой опоры — весь мир сжимается до гула крови в черепе и учащённого сердцебиения, тошнотворной волной подползающего к горлу. Барахтаясь в этом мутном каскаде ощущений, Сиын постепенно осознаёт: он только что очнулся от очередного кошмара. Пытается убедить себя, что дрожащие от всплеска адреналина конечности — не гарантия того, что сцены, всё ещё выжженные на внутренней стороне век — реальны. Тело остаётся скованным до тех пор, пока пульс не успокаивается — и только тогда его с головой накрывает упоительной тишиной. Он позволяет себе расслабиться. Прислушивается, пытаясь вникнуть в реальность и вместе с тем убедиться, что всё в порядке. В квартире тишина — но не полная. За дверью спальни слышится тихий шорох. Сиын садится на кровати. Нет нужды шарить рукой по простыням и щуриться в поисках — он и так знает: Сухо рядом нет. Обычно тот даже во сне всегда тянется к нему и ищет его тепла, но сейчас — ни сплетённых ног, ни приятной тяжести чужой ладони на животе, ни дыхания, обжигающего лопатку. И тогда Сиын, как молитву, повторяет незыблемое: Сухо в безопасности. Он просто находится за дверью спальни, в другой комнате. Качает мышцы в гостиной, гнётся на полу в очередном упражнении на растяжку или готовит завтрак. Он цел и невредим. Однако сон не хочет его отпускать из своих кровожадных объятий. Впивается когтями в сознание, навязывая картину, которую выдумал его предательский разум — про Сухо… Сухо, который… Сиын бессильно сжимает кулаки: кровавые картинки продолжают мелькать перед глазами, и он никак не может от них скрыться. Ноги на мгновение путаются в одеяле — том самом, что вовсе не обнимало его прошлой ночью. Должно быть, Сухо укрыл его, когда сам проснулся. Сердце отчаянно рвётся за дверь спальни: Сиыну нужно увидеть Сухо. Убедиться, что всё в порядке. Что он невредим. Сиын больше не отказывает себе в этом тревожном, болезненном желании. Он приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы высунуть голову в небольшой проём, продолжая пальцами сжимать ручку, и в следующий миг вновь чувствует себя целым, тревога утихает: Сухо стоит к нему спиной и готовит что-то на плите. Его движения размеренны и неторопливы, он кажется полностью расслабленным. Сиын на секунду прислоняется виском к прохладному дереву дверного косяка, пытаясь с помощью этого образа Сухо — такого домашнего в этой кухонной обстановке, невредимого, беззаботного и спокойного, живого — вытеснить из памяти другой, где безвольное тело лежит на полу, лицо разбито в кровь, а грудь рассекает огромная зияющая рана, такая глубокая, что… Сиын заставляет себя вернуться в настоящее — в реальность, где всё хорошо и спокойно. Придя в себя, идёт в ванную: чистит зубы, принимает душ, переодевается. И лишь полностью собравшись, готовый к работе, выходит к Сухо. Сиын знает: он всё равно догадается, что случилось. И — как и всегда — сделает так, чтобы всё стало лучше. Однако сегодня они оба лишены роскоши лишнего свободного времени — только обычные сборы и дорога до работы. Привычный ритм дня не собирается ждать. Сухо оборачивается на звук шагов. Его губы приоткрываются в немом полувздохе — будто перед ним явилось само чудо, а не просто Сиын в своей обычной форме. Такой привычно нелепый. Но вот уже рот складывается в родную яркую улыбку — и где-то под рёбрами Сиына взрывается целый фейерверк. Сухо здесь, с ним. Его грудь вздымается в такт дыханию. Он в безопасности. Целый и невредимый. В их доме. Сиын всем телом льнёт к Сухо: лбом утыкается в тёплую ложбинку между шеей и плечом, руки обвиваются вокруг талии — так крепко, словно пытаются зашить себя в него. Сухо отвечает на объятия мгновенно: сначала он притягивает его к себе на уровне инстинктов, и лишь спустя несколько мгновений осознаёт происходящее — и тогда хватка становится сильнее. Одна рука крепко сжимает плечи, в то время как другая — медленно скользит вверх-вниз по предплечью, согревая прикосновениями каждый сантиметр тела Сиына. Сухо шумно вздыхает, и тёплый воздух запутывается в волосах Сиына. Затем — прикосновение губ к виску — нежное, почти невесомое. Сиын прикрывает глаза. Где-то там, за стенами их уютного гнёздышка, ждёт новый день, но ему хочется остановить время и остаться здесь, в этом пузыре тишины, где не существует ничего, кроме них двоих. — Я выключил твой будильник, — признаётся Сухо. — Из-за этого ты встал немного позже, да? Ты выспался? Ответом служит уклончивый кивок. Сиын проверял работы учеников до двух часов ночи при слабом освещении за кухонным столом, как и обычно. Сухо постоянно напоминал ему, что так он навредит своим глазам, но Сиын уже слишком привык к этой родной, устоявшейся рутине, чтобы что-то менять. Это почти превратилось в ритуал. На самом деле Сиын не терпел вольностей и каких-либо расхождений с привычным расписанием. Если бы в далёкие школьные времена кто-нибудь отключил его будильник, то он бы просто озверел, воспринимая это как попытку отобрать контроль. Сиын мог принять и простить многое, но не то, когда решают за него — он был зациклен на порядке и расписании. Но всё это было до Сухо. До него Сиын не знал, что можно так. И теперь его сердце оттаяло, наполнившись нежным, светлым теплом — благодаря Сухо. Когда они начали встречаться, Сиын учился не стыдиться этой нежности, учился быть уязвимым. Учился не бояться этой хрупкости, принимать её, как дар, как разрешение быть слабым, осознавать и понимать, что его не разобьют и не предадут. Доверить Сухо заботу о себе — одно из самых правильных решений и вместе с тем нежных утешений в его жизни. Сухо никогда не обманывал его ожиданий — он бережёт это доверие, как драгоценность. И Сиын любит его — не просто чувством или безликим словом, а всем своим существом, каждым вздохом, каждой мыслью. Сиын знает: он никогда не сможет отдать столько же, но будет стараться — каждый день, каждым ударом сердца. — Мой Сиын-а, — говорит Сухо. — Всегда такой трудолюбивый, такой ответственный. Сухо ещё не успел переодеться в ресторанную униформу, и Сиын пользуется возможностью прикоснуться губами к обнажённой ключице — домашняя рубашка расстёгнута и позволяет беспрепятственно трогать любимое тело. Сиын пальцами впивается в талию Сухо, разворачивая его к плите с настойчивостью человека, который знает: если не отвлечься сейчас, еда сгорит, а они так и останутся стоять здесь, в этом сладком, дурманящем промежутке между «чуть-чуть» и «слишком» — и везде опоздают. Они расставляют тарелки с завтраком на столе, и, прежде чем рассесться по своим привычным местам, Сухо нежно прижимается губами к задней стороне шеи Сиына. Сиын же, ни капли не смущаясь, придвигает свой стул к Сухо ближе, чем обычно. Тот отвечает тёплым взглядом, от которого в груди сладко щемит, и пододвигается сам, пока между ними не остаётся ни щели, ни намёка на дистанцию. Их плечи и бёдра оказываются прижаты друг к другу — и Сиын впитывает каждое касание, жадно насыщаясь теплом Сухо. Ведь Сухо — его солнце, его лето, его спасение от вечной зимы, в ловушке которой он был заперт, кажется, всю свою предыдущую жизнь. Они завтракают. Сухо доедает свою порцию, и его ладонь — теплая, живая, знакомая до каждой черточки на костяшках — ложится на внутреннюю часть бедра Сиына. Нежно сжимает. Без намёка на игривость или пошлость, не затем, чтобы вывести его из равновесия — хотя обычно Сиын только делает вид, что сопротивляется, когда Сухо начинает свои шалости. В этот раз всё по-другому — Сухо трогает его просто так. Просто чтобы касаться. А потом Сухо тянется за добавкой, и вдруг Сиын вспоминает: во сне эти пальцы были переломаны, раздавлены, искалечены; суставы вывернуты под неестественными углами, кожа в синяках и ссадинах — и он не мог смотреть, не мог дышать, не мог… Глоток воздуха застревает в горле — звук почти неслышный и незаметный, однако его палочки замирают на полпути к губам. Сухо замечает это и застывает тоже, будто почувствовав, что что-то не так. Между ними на секунду повисает тишина, густая, как невысказанная боль. — Сухо, — зовёт Сиын, хотя в этом нет надобности: всё внимание Сухо уже сосредоточено на нём. — Сиын, — отвечает он с той же интонацией. Его голос — как прилив, мягкий и неотвратимый, наполняющий каждый уголок сознания. Не просто звук, а сама теплота, просачивающаяся под кожу, в кровь, в кости — в самое нутро. Сухо всегда понимал Сиына без слов. Он словно знал его вдоль и поперёк и мог видеть насквозь — с тех самых пор, когда Сиын в день его рождения решил пойти на бой вместо него в попытке защитить. А потом и сам оказался под защитой, когда Сухо пришёл к его порогу после той ужасной драки. Когда их взгляды встретились — Сухо увидел. Увидел всё то, что Сиын так отчаянно пытался скрыть. Сиын отчаянно любит и лелеет эту часть Сухо — его безрассудную, солнечную щедрость души, способность всецело и всеобъемлюще любить и заботиться о тех, кто, по его мнению, заслуживает этого. Он хранит это сокровище у самого сердца, оберегает с трепетом, почти граничащим с одержимостью. Не только из страха, что кто-то посмеет воспользоваться такой беззащитной добротой, но и потому, что именно этот свет когда-то прожег дыру в его собственном ледяном мире — мире, где он, задыхаясь, гнался за пустыми достижениями, пытаясь заполнить бездонную пустоту в груди. — День будет не очень, — говорит ему Сиын. Он имеет в виду сегодняшний день. Сиын чувствует, как под кожей закипает знакомая тревога — тысячи невидимых нитей впиваются в его сознание, тянут, дергают, сплетаясь в одну тревожную, иступленную мольбу: не выпускать Сухо из виду. Ни на секунду, ни на шаг не отпускать его от себя — и с каждым мгновением туже затягивают узлы на его нервах. Скоро от него останется лишь остекленевшая скорлупа тревожности — сплошь острые углы и дрожь — и паранойя, жгучая и ненасытная, как голод. В те месяцы, когда Сухо был в коме, Сиын превратился в живой ураган — яростный, неукротимый, всепоглощающий и вместе с тем разрушающий сам себя. Баку, Готак, Джунтэ — все они, конечно, пытались смягчить эту ярость, остановить это безумие. Но его волновал только Сухо — мысли о нём заполнили всю его жизнь, вытеснив всё другое и не оставив места ни для чего и ни для кого, кроме него. Сиын не жил — существовал, разбиваясь об асфальт собственного отчаяния. Но теперь, когда Сухо снова дышит, говорит, смеётся, живёт — его решимость оберегать его только окрепла, превратившись в стальную броню уверенности: Сухо не может пострадать снова. Он — слишком яркий, слишком тёплый, и Сиын не может позволить, чтобы чужая злоба потушила этот свет, забрала это тело. Сухо был так молод и так много потерял. Он был таким же одиноким, как и сам Сиын. Он заслуживает всю ту жизнь, что у него украли — два долгих года, вырванных с корнем. И тогда гнев вплелся в каждое движение Сиына, в каждый вздох — стал его рутиной. Стал его топливом. Научил его всегда быть начеку. Заменил усталость, превратившись в лезвие, что точит само себя. Он стал его едой, сном, дыханием. С момента пробуждения и вплоть до выписки он буквально стал тенью Сухо — неотступной и неуклонной, как луна, следующая за путником сквозь ночь. Он прогуливал уроки, игнорировал звонки матери — пока та в конце концов не сдалась. Днями сидел рядом с постелью Сухо, впившись пальцами в больничную простыню и наблюдая за тем, как тот спит и дышит — каждый подъём грудной клетки был волной, прибивающей его к берегу хрупкого спокойствия. Он катал коляску Сухо в ванную, по коридорам, во двор — на улицу, и каждый скрип двери заставлял его беспокойно оборачиваться. Карманы толстовок и брюк оттягивали ручки — бесконечный запас предполагаемого оружия. Сонджэ был всё ещё на свободе, и Сиын не находил себе места от волнения. Он чувствовал себя оголенным проводом, искрящимся под напряжением. Ловил каждый взгляд, задержавшийся на Сухо хоть на секунду дольше положенного. Сухо, наверное, замечал всё это. Но тогда между ними всё ещё висели невысказанные слова — они говорили на языке взглядов и мимолетных касаний. И тогда, в те дни, этого хватало. После выписки начался первый этап восстановления Сухо — и это был сущий кошмар. Он не понимал, как справиться с костылями; его руки постоянно дрожали, а ноги то и дело подкашивались — и он злился на всё это. Однако старался не показывать ни злости, ни растерянности — ради бабушки. Ради Сиына. Мигрени разрывали сознание почти каждый день, мысли путались, а привычные, простейшие действия — речь, разговоры, движения по знакомой до боли квартире, которую он делил с бабушкой вот уже много лет, даже душ — превращались в непосильные испытания. Он был измотан и напуган. Цеплялся за крупицы надежды — хрупкие и призрачные. Сиын не мог оставить его одного. Сиын не мог вынести разлуки с ним едва ли не на физическом уровне. Не тогда, когда каждый шаг давался Сухо с таким трудом, когда ему требовалась поддержка. Сиын стал его тенью, его опорой, его тихим «я рядом», когда мир казался слишком огромным, а собственное тело — чужим и непослушным. Это привело к тому, что он ночевал на диване в гостиной квартиры Сухо и его бабушки — по крайней мере в первые две недели по возвращении Сухо из больницы домой — жёстком, как его собственное упрямство. Сухо пытался уговорить его перебраться к нему в комнату, ночевать вместе, спать рядом, но первый же такой намёк заставил кровь прилить к щекам Сиына так стремительно, что он едва не задохнулся от стыда. Лежать рядом. В одной постели. Он хотел этого слишком сильно — до дрожи в пальцах, до боли в груди, до спирающего дыхания. И потому — отказывался. Уворачивался от предложений, пока к шестой ночи Сухо не сдался. Сиыну было достаточно просто быть близко, находиться рядом. Все эти две недели он проводил ночи, уставившись во входную дверь, как страж, замерший на посту. Но со временем это чувство — будто за каждым углом таится угроза, готовая снова забрать Сухо, — не исчезло. Оно лишь преобразилось. В бессонные ночи теперь — когда Сиын лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху за стеной. В то, как он не спускал глаз с Сухо — будь то оживлённая улица или уют квартиры, где каждая тень казалась ему подозрительной. В его ненасытность к каждому мгновению, проведённому вместе — он ловил их, жаждал их, нуждался в них и не упускал ни одной секунды с Сухо. Конечно же, в конце концов Сухо припёр его к стенке со словами: — Ты что, блядь, возомнил себя гибридом зомби и сторожевого пса? Что вообще происходит? И потому что Сухо, когда захочет, может быть кошмар каким настырным, пока не докопается до сути, он пытал Сиына вопросами. До тех пор, пока по реакциям Сиына не прочитал, что сон для него — давно забытая роскошь, а тревога за Сухо кислотой разъедает его изнутри. Первая ночь в одной постели (когда Сухо обвил рукой его талию, и Сиын понял, что никакой стыд — ни от пылающих щёк, ни от дрожащих рук — не сравнится с этим ощущением; понял, что готов сгореть от этих чувств, если это значит, что он будет ощущать ладони Сухо на своём теле) стала переломной. Впервые за долгое время он смог спокойно закрыть глаза и по-настоящему отдохнуть. Месяцы засыпания бок о бок и пробуждения в переплетении рук друг друга стёрли последние границы. Они устали притворяться, будто между ними ничего нет — будто это что-то не жило в них с самого начала. Сухо вытянул это наружу словами — медленно и слегка напыщенно, но вместе с тем уверенно. А Сиын… Сиын просто подался вперёд и прижался к его губам своими. Этот новый уровень отношений раскрыл для них новые возможности: разговоры о сокровенном, уютное молчание — одно на двоих. Прошлое, которое они раньше боялись даже упоминать. Сожаления, тяжёлые, как свинец. Прощение — за то, в чём ни один из них и не винил другого. Признания — сладкие и трепетные, и такие долгожданные. Взгляд Сухо, прожигающий насквозь — то благоговейный, то голодный — до мурашек по коже. Его прикосновения — то нежные, как первые лучи ласкового солнца, то жаркие и горячие, как пламя. Мир Сиына — все его устои, все его взгляды на жизнь — снова пошатнулся. Стало легче. Намного. Стало терпимо и даже возможно жить. Теперь дни, когда что-то, казалось бы, незначительное полностью выбивает Сиына из колеи, редки — но разрушительны, как внезапный шторм. Эта их новая, спокойная, тихая, драгоценная жизнь избаловала его. Но когда тьма всё же прокрадывается внутрь, она целится в самое сердце — наверняка и с убийственной точностью — и тогда проникает в самое его нутро, потрясая до глубины души. Сухо реагирует на это спокойно. Отодвигает тарелку, и его ладонь — та, что не лежит на бедре Сиына, — поднимается к его щеке, мягко направляя его к поцелую. Нежному и вместе с тем обжигающему, словно клеймо — печать из расплавленного сахара. Поцелуй ощущается как безмолвное обещание: всё хорошо, я здесь, я рядом. — Ничего страшного, — отвечает Сухо. Что на самом деле означает: мы справимся с этим. Сухо слегка отстраняется, чтобы посмотреть на Сиына. Действительно посмотреть — изучить черты родного, милого лица в поисках невысказанного, считать каждую эмоцию. Большой палец нежно скользит по коже под его глазом. — Воспоминание или ночной кошмар? Сухо всегда знает, когда ему снится кошмар. Оправдывает это тем, что видит тяжесть мрака во взгляде Сиына, в напряжении плеч — будто в самой его душе зияет бездонная пропасть, которую выгрызли монстры из сна. И теперь, от прикосновения, от присутствия Сухо так близко, в сознании Сиына всплывают образы. Такие… до леденящих мурашек по коже реальные — и вместе с тем полные ужаса. — Снова кошмар. Мне снился какой-то склад… Было слишком темно, но я мог разглядеть твоё лицо, и… — Сиын не может выговорить эту часть. Это слишком похоже на их реальность, на то, что Сухо уже пережил. — Твои руки, они были попросту раздроблены. Кости в суставах — словно перемолоты. А на груди… глубокая рана. И кровь повсюду. Ты был весь в крови, и я… — голос срывается. Его душит давно знакомое горе — то, что он уже проходил, но которое возвращается снова и снова. — Я не смог нащупать у тебя пульс. Сухо ведёт его к дивану, сам ложится на спину и тянет Сиына на себя, укрываясь его телом, словно живым одеялом. Голова Сиына оказывается прямо на его груди, ухо прижато к тому месту, где под кожей и рёбрами бьётся сердце. Становится лучше. Спокойнее. Это именно то, что так нужно Сиыну — услышать, почувствовать, убедиться. Сердце Сухо стучит уверенно и размеренно. Сиын вслушивается, впитывает этот ритм, убеждая себя: всё в порядке. Он справится с этим. Они справятся с этим. — Что правда? — спрашивает Сухо. Наверное, прошло всего несколько минут, но время поджимает — им уже пора собираться на работу. Сиыну нужно ещё успеть добраться до школы. Первая консультация начинается в восемь, а если он попадёт в утренние пробки, то наверняка опоздает. Сухо же нужно в ресторан. Битна — хозяйка заведения — управляет кухней с таким рвением, словно от этого зависит чья-то жизнь. И пусть Сухо сумел растопить её сердце, завоевав место среди плит и ножей, но опоздания она не прощает — даже ему. Сиын чувствует себя выжатой тряпкой, но… он сможет взять себя в руки. Он должен. Сухо приподнимается, принимая сидячее положение, и Сиын инстинктивно раздвигает бедра, чтобы уместить его между ног, коленями упираясь по бокам от его тела. Руки ложатся на плечи Сухо, пальцы вплетаются в волосы на затылке — они уже достаточно отросли, чтобы можно было запустить в них ладонь и сжать пряди в кулаке. Сиыну это нравится. Очень. Пару дней назад он сказал об этом Сухо — а потом и показал ему, насколько сильно ему нравится. Из-за этого Сиын попал в пробку, а Сухо прибежал в ресторан в 8:36 вместо 8:30. Битна орала на него добрых пять минут. Они не могут позволить этому повториться. Сухо прижимается своим лбом к его. Губы обжигает шёпот: — Золотце, — Сиын вздрагивает. Сухо напоминает ему про не отвеченный вопрос: — Скажи мне, что правда. Сиын взвешивает факты против эмоций. — Ты в безопасности, — выдавливает он. Неоспоримый факт, к которому они возвращаются снова и снова — их якорь. Напоминание. Мантра, удерживающая Сиына на плаву, не позволяя потонуть в болоте беспокойства и тревожности. — Правильно. И ты тоже в безопасности. Никто нас не преследует, никто не пытается сделать нам больно. Все они в десятках километров от нас — остались в прошлом. Слышишь? Живут своей жизнью где-нибудь за границей или гниют в тюрьме. Сиын шумно сглатывает, всё ещё не в силах пошевелиться. — Эй, — лёгкий тычок под рёбра — отчего Сиыну хочется нахмуриться, но он лишь поднимает взгляд, встречаясь глазами с Сухо. Секундная тишина. И затем — губы Сухо расплываются в той самой ухмылке, что сводит Сиына с ума. — Что ещё правда? Теперь Сиын фыркает, прекрасно понимая, к чему он клонит. Глаза уже готовы закатиться сами собой, но он сдерживается — Сухо получил бы слишком много удовольствия от этого. — Мне уже пора выходить. Он собирается встать, но Сухо опережает его: спускает ноги с дивана на пол и поднимается вместе с ним, не выпуская Сиына из объятий. — Сухо, — Сиын старается говорить ровным тоном, даже когда его ноги сами собой смыкаются вокруг талии Сухо. — Да, золотце? — Поставь меня на пол. — Ах, нет, спасибо. Я предпочитаю донести тебя до двери. Он успевает сделать всего один шаг, прежде чем Сиын, не разжимая пальцев в волосах, резко тянет его голову назад. Сухо замирает. Веки дрожат, прикрывая глаза наполовину, губы слегка приоткрываются — и Сиын, опираясь ладонью о его грудь, притягивает себя к нему, чтобы соединить их губы в поцелуе. Он уверен: Сухо не уронит его. — Эй, — предупреждает Сухо. Голос звучит низко и хрипло — на грани. Сухо — чёрт бы его побрал — быстро приходит в себя. Он целует в ответ: раскрывает губы, скользит языком в рот Сиына — так, что у того перехватывает дыхание. Пальцы Сиына разжимаются, смягчаются — теперь они лишь вскользь касаются его шеи, мягко поглаживая. Он вздыхает прямо в губы Сухо. Сиын справится. Он обязательно справится. — Что ещё правда? — повторяет вопрос Сухо. Его голос звучит сбивчиво от напряжения, но также в нём — упрямство пса, вцепившегося в кость. Сухо попросту не умеет отступать. А Сиын не любит ему отказывать — ни в чём на самом деле. И особенно не тогда, когда вопрос касается чего-то столь важного и трепетного. Поэтому он отвечает: — Ты любишь меня. Сухо бережно опускает его на пол, а затем легонько похлопывает по попе. — И снова правильно, — его голос тёплый и сладкий, словно мёд, стекающий с ложки, но с игривыми нотками: — Умница. — Какой же ты засранец, — ворчит Сиын, уже поворачиваясь к двери. Сухо тут же тенью пристраивается за ним, излучая радость и довольство. — Мне казалось, ты сказал, что у нас нет времени? Сиын-а, я же знаю, как тебе нравится, когда я тебя так держу. Ты просто обожаешь это, — они уже в прихожей, датчик движения зажигает над ними свет. — Это заставляет тебя… Сиын, не удостоив его взглядом, отбрасывает ногу назад, слепо целясь в Сухо. Довольный вскрик того ставит точку в этом споре. Он наклоняется, чтобы обуться, но успевает надеть и зашнуровать только один ботинок — Сухо уже опускается перед ним на колени, убирает его руки и помогает со вторым. Сиын выпрямляется и ждет, пока он закончит. А затем — опускается на колени сам, рядом с Сухо. Ладонями мягко обхватывает его лицо, притягивая к себе. Это лицо — когда-то такое безжизненное, так долго, так мучительно долго погруженное в беспамятство. Сердце всё ещё обливается кровью от этих воспоминаний — и, вероятно, не исцелится уже никогда. Они — словно незаживающая рана, призраки прошлого, которые обволакивают его мысли, цепляются за каждую возможность напомнить о себе, заставить пережить этот страх, эту боль, эту беспомощность — снова, и снова по кругу. Сиын никогда не сможет избавиться от них. Именно поэтому он так яростно старался уберечь Сухо от любой опасности — даже когда больничная дверь оставалась закрытой в те дни, когда бабушка не могла прийти, а аппарат искусственного дыхания мерно щёлкал без перерыва, работая исправно и поддерживая в Сухо искру жизни. Именно поэтому он чувствовал такую вину каждый раз, когда нарушал данное Сухо обещание. Именно поэтому сегодня — и в принципе в такие вот тяжёлые дни, наполненные кошмарными видениями — так важно напоминать себе: Сухо — в безопасности. С Сухо всё в порядке. — Я люблю тебя, — говорит он на грани шёпота. Прошли уже годы, а Сухо всё ещё смотрит на него широко раскрытыми глазами, когда Сиын вот так вот застаёт его врасплох. — Сиын-а, — голос Сухо звучит слабо, будто из него выбили весь воздух. Сиын прикусывает губу, чтобы скрыть улыбку. Сухо хрипло стонет и набрасывается на него с объятиями. В следующее мгновение Сиын уже приземляется на пол, а Сухо забирается на него сверху — словно огромный, неуклюжий, гиперактивный щенок. Наверное, со стороны эта сцена выглядит настолько до абсурдного глупо, что Сиын, не сдержавшись, смеётся — внезапно и недолго. Несмотря на это, Сухо всё равно не выпускает его из своей хватки. Приходится неохотно напомнить ему о времени. — Я буду держать телефон под рукой, — обещает Сухо, когда Сиын уже открывает дверь и собирается выходить. — Поставлю громкость на максимум. Если что случится, обязательно пиши мне в перерывах между консультациями. Или звони — я обязательно отвечу. — Я знаю, — Сиын цепляется за край рубашки Сухо, отчаянно комкая ткань в кулаке в нежелании отпускать — он не хочет уходить, не хочет разлучаться с Сухо даже на секунду. И если бы несколько лет назад он увидел бы себя таким, то на месте умер бы от стыда и смущения. Сиын же из настоящего времени подаётся вперёд, чтобы поцеловать Сухо в уголок губ. — До вечера. — У нас планируется сегодня большое мероприятие — будет много заказов, так что я вернусь поздно. Не жди меня и ложись спать, ладно? Сиын впивается в него взглядом. Сухо улыбается — нежно и чуть печально, словно извиняясь. Поднимает руку, оставляя поднятыми только три средних пальца. Вот же дурачьё — пусть и любимое. — Ладно-ладно, беру свои слова назад. До вечера. Сухо потрясающий. Восхитительный. Просто ослепительный — как первые лучи солнца, рассеивающие остатки ночи. Он заполняет дверной проем своими широкими плечами, своим присутствием, той самой силой, которую он так отчаянно возвращал — долго и упорно. Такой красивый, что дух захватывает, и глаза начинает щипать. Сиын моргает лишь наполовину, жадно впитывая каждый миг: он хочет смотреть на Сухо вечно. Или хотя бы настолько долго, насколько может в данный момент. Сиын хочет остаться. Сиын хочет быть рядом с ним, хочет… Грудь сжимается от боли, но он делает шаг за порог. Сухо в последний раз притягивает его назад — и целует так жадно, так страстно и властно, что голова Сиына со стуком ударяется о дверной косяк. — Люблю тебя, — шепчет Сухо свой самый громкий, самый беспечный секрет. Он провожает Сиына сияющей улыбкой. Придерживает дверь бедром и машет ему вслед, пока тот не скрывается за поворотом, ведущим в подземный гараж. Ан Сухо — сияющий. Буквально вся жизнь Сиына — его личная вселенная.

›

Утро повторяется с привычной жестокой точностью: Сиын окончательно просыпается, приходит в себя и медленно собирает реальность по кусочкам. Осознав наконец-то своё место во времени и пространстве, он узнаёт под скрещенными руками бумаги — те самые тетради, которые проверял перед тем, как уснуть. Обычно он не приносит столько работы домой, но конец учебного года на носу, и всем его ученикам предстоит решающий экзамен — шанс вырваться из круга дополнительных занятий. Большинство из них имеют трудности в обучении, а некоторые страдают от поведенческих проблем и с трудом адаптируются к классной среде, где их легко вывести из себя — зачастую у них есть проблемы с контролем гнева. Работа тяжёлая, но честная и нужная. Иной раз его ученики напоминают ему до боли знакомое отражение собственного «я» из прошлого. Сиын подаётся вперёд на стуле, вытягивая шею, вглядываясь в прихожую — вещей Сухо по-прежнему не наблюдается. Проверяет телефон, чувствуя, как беспокойство комом застревает в горле. Новых сообщений нет. Его накрывает слепящая, тошнотворная волна паники — первая инстинктивная реакция после тревожного утра, но Сиын отчаянно сопротивляется ей, пытаясь успокоиться. Напоминает себе, что Сухо, верный своему слову, мгновенно отвечал на все его сообщения в течение дня. На самом деле по приходе в школу Сиын обнаружил новые сообщения от Сухо — три его селфи, где тот всё ближе придвигал лицо к камере, и целую гирлянду рыдающих эмодзи с подписью «уже скучаю». Всё утро между занятиями Сиына они переписывались, а затем созвонились во время его обеденного перерыва и разговаривали до тех пор, пока Битна не рявкнула где-то на фоне, чтобы Сухо возвращался к работе. Хотя при этом не преминула сначала бросить короткое «привет» Сиыну, даже не уточнив у Сухо, с кем он разговаривает. После последнего занятия, закончившегося в пять, Сиын купил ужин и отнес его в ресторан Битны. У Сухо есть ужасная привычка: обычно он так увлекается подготовкой к крупным заказам, что забывает про еду. Судя по всему, Битна ругает его за это, напоминая, что у него буквально под рукой все возможности решить эту проблему — в конце концов он работает в ресторане. Но Сухо просто впадает в рабочий транс, с головой погружаясь в работу, и забывает о еде — что, признаться, Сиын и сам часто делает. Поэтому Сиын обычно привозит для него обед. Он даже не успел уточнить у внучки Битны, которая работает на кассе, сможет ли Сухо выйти хоть на минутку — девушка, едва завидев его, виновато поморщилась и рассказала, что к заказу на мероприятие в последний момент добавили еще дюжину порций, и теперь вся кухня в аврале. Сиын всё понимал. Действительно понимал, хотя комок в горле — от осознания, что Сухо находится в соседней комнате, но увидеть его он не сможет — мешал ему вымолвить что-то внятное в ответ. В конце концов он вернулся домой, кое-как перекусил и сел за проверку тетрадей. Примерно через час с небольшим ему позвонил Сухо — и Сиын набросился на телефон с неприличной поспешностью, забыв про всю свою обычную сдержанность. — Сухо-я, — выдохнул он в телефон. — Сиын-а! — Удалось ненадолго вырваться? — Ага. Ушёл на перекур. — Но ты же не куришь… — Да, но Битне об этом знать необязательно. — В конце концов она всё равно узнает и снова надаёт тебе по заднице, — коротко фыркнул Сиын. — Да ладно тебе! — по интонации Сухо было ясно, что он улыбается. — Под маской грубости на самом деле скрывается добрая, очаровательная старушка! К тому же, я ей слишком нравлюсь, чтобы она всерьёз на меня злилась. Недавний случай с опозданием и последующим выговором прекрасно доказывал обратное, но Сиын не стал об этом напоминать. — Кстати, она сегодня снова спрашивала о тебе! Уголки губ Сиына дрогнули в улыбке. — Ты только представь себе: режу я капусту, никого не трогаю, и вдруг она спрашивает: «Как там твой мальчик поживает?» Капец как мило! Я чуть нож из рук не выронил. — Испугался? — Да нет же — ни капли! Сиын-а, говорю тебе: она просто ангел во плоти, прямо как ты. Просто я так люблю поговорить о тебе, что радуюсь каждой возможности. Вот и в этот раз я так сильно обрадовался, что чуть нож не уронил. Чёрт… Какого вообще чёрта? — проносится в голове Сиына. — Какой же он… — Сухо. — Сиын, — раздаётся в ответ тем же тоном — явное поддразнивание. Господи, какой же Сухо дурацкий. Но такой родной — его любовь, всё его сердце. Его чудно́е чудо. — Я скучаю по тебе. На несколько секунд на линии воцарилось молчание. Когда Сухо заговорил снова, в его голосе не осталось ни следа игривости — только бескрайняя, душераздирающая нежность: — Я тоже скучаю по тебе. Потерпи ещё немного, ладно? Осталось совсем чуть-чуть — пару часов в худшем случае. Я уеду развозить доставку, а потом — я весь твой. — Хорошо. В трубке слышалось дыхание Сухо — ровное, размеренное. Это успокаивало. Сиын закрыл глаза, сосредотачиваясь на этом звуке и отрезая себя от всего остального. Так, чтобы в фокусе внимания был только Сухо, только этот момент. Казалось, мир вокруг тоже остановился, последовав его примеру. — Золотце? Сиын вопросительно промычал в ответ. По спине разливалось тёплое удовольствие от того, как внимательно, заботливо и вместе с тем мягко звучал голос Сухо. — Как ты себя чувствуешь? Он ответил не сразу — думал дольше, чем планировал. — Я в порядке. Он не врал. Да, такие дни, как этот, когда ему нужно было постоянно видеть Сухо перед глазами, ощущать его присутствие, были ужасны, но ничего страшного так и не произошло. Всё будет хорошо. В трубке на секунду повисла тишина, прерываемая лишь приглушённым шорохом — похоже, Сухо переминался на месте, лениво пиная камешки. Наверняка волновался, рвался домой, к Сиыну. Эта картина чётко складывалась в его сознании — безмолвное утешение на расстоянии. Господи, он любит Сухо больше жизни. — Понимаю, что ты в порядке, — наконец-то произнёс Сухо. — Я верю тебе, но утром ты был так встревожен. Наверное, сегодняшний день дался тебе нелегко… Дыхание Сиына сбилось — Сухо не мог не заметить этого. — Эй, — мягко позвал он. — Не молчи, поговори со мной. — Прости, — Сиын опустил голову на стол, не обращая внимания на неприятное напряжение в спине, и привалился на руку, прижимая телефон к уху другой. — Чёрт, как же сильно мне тебя не хватает. Сухо мученически застонал: — Ён Сиын, ты не можешь просто вот так вот брать и говорить такое, когда я на работе! Я же коплю на нашу будущую совместную жизнь. А если буду срываться к тебе каждый раз, когда буду скучать или когда захочу увидеть тебя, то тогда я ни дня не проработаю! Я ведь думаю о тебе каждую чёртову секунду. Тогда у нас будут проблемы: я ничего не смогу заработать для нас! Сиын шумно выдохнул — так сильно, что перед ним шевельнулись страницы в открытой тетради. — В таком случае я буду содержать нас обоих. В трубке раздался очередной страдальческий стон — по голосу казалось, что Сухо едва ли не физически больно, но Сиын знал, что тот придуривается. Это успокаивало и даже веселило. Ответить Сухо помешал крик Битны, раздавшийся где-то вдалеке — она явно была не в восторге от его затянувшегося «перекура». — Да, тётушка, я уже бегу!.. Ой, Вы что, только что кинули в меня туфлей? Я сейчас принесу Вам её обратно! Сиын-а, мне пора бежать! Малыш, вздремни немного, и тогда время пролетит совсем быстро — ты моргнуть не успеешь, как я уже дома буду, договорились? — раздался скрип двери: похоже, Сухо зашёл обратно в помещение, а затем послышались характерные для кухни звуки, которые с каждой секундой становились всё громче. — Ах, чёрт… Подожди, Сиын-а, спасибо тебе большое за еду! Прости, что я не смог выйти к тебе хотя бы на секундочку! — Всё в порядке. Не переживай из-за этого. Ты поел? — Да, любовь моя. — Полностью всё съел? — …Обещаю доесть всё прежде, чем уеду на доставку! Слышать Сухо в хорошем настроении было достаточно, чтобы успокоить нервы Сиына; вскоре после разговора он уснул прямо над бумагами. Теперь он жалел, что не заметил, как его клонит в сон, как закрываются глаза. Жалел, что не сопротивлялся сонному мареву. Во сне перед ним возникла пустынная классная комната, когда-то залитая тёплым оранжевым светом заката. Однако парты в глубине класса отнюдь не были сдвинуты вместе, чтобы образовать знакомое импровизированное ложе. Всё было не так. Сиын подошёл к раздвижной двери, сдвинул створку в сторону, чтобы открыть, но она не поддавалась. Его слабая от сна рука беспомощно дёргала её снова и снова, пока он наконец не сообразил: это не раздвижная дверь, а обычная, с ручкой. За поворотом коридора, перед его квартирой стоял Сухо, засунув руки в карманы красной ветровки. Его губы шевелились, но Сиын не мог разобрать слов, не мог ответить ему. Как и не мог последовать за ним, когда тот исчез в темноте — асфальт словно превратился в вязкую трясину, которая не давала ему сдвинуться с места. Когда ему наконец удалось вырваться из тягучего цемента, сковывавшего ноги, он провалился сквозь пол — и приземлился прямо посреди ринга. Сухо, разумеется, там не было. Его никогда не было в этом жутком месте, когда оно возникало в подсознании Сиына. В те дни, когда кошмар приходил чаще всего, Сухо всё ещё лежал неподвижный на больничной койке — бледный, как бумага, весь окутанный трубками-змеями, впивающимися в его тело. Сиын опирается локтями на стол и прячет лицо в ладонях. Всё это неправда. Этого не может быть в реальности. Теперь Сухо в порядке — он на работе, и с каждым тиканьем часов приближается момент, когда дверь откроется под его рукой. Скоро он придёт домой. Проходит двенадцать минут. Сиын разминает онемевшую от неудобной позы руку, чиркает что-то в тетрадях для вида, притворяясь, что проверяет работы. В конце концов не выдерживает и решается набрать Сухо. По словам того, от ресторана Битны до места проведения мероприятия — примерно полчаса. Доставка займёт максимум минут пятнадцать. С учётом того, что Сиын успел подремать, Сухо наверняка закончил с работой, а то и вовсе уже на пути домой. Гудков нет — только механический голос произносит «Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети». Слова тревожным набатом бьются в висках. Комната плывёт перед глазами. Когда мир снова обретает чёткость, Сиын обнаруживает, что телефон лежит на полу, а сам он съехал на стуле, согнувшись вдвое и припав к коленям. Он часто моргает, поднимаясь. Ноги дрожат. Тяжелая, непослушная рука случайно смахивает записную книжку со стола. С Сухо всё в порядке. Просто у него разрядился телефон. Ничего страшного не случилось — Сиын уверен в этом. Ему просто нужно проверить. Убедиться, что всё действительно в порядке. Найти его. На самом деле в этом нет необходимости — с Сухо ничего не случилось, он в порядке. Сиын просто хочет сам проверить это. И убедиться. Пространство его предаёт: пол уходит из-под ног, стены коридора плывут навстречу, входная дверь угрожающе надвигается прямо на него — всё как будто не на своих местах. Квартира словно пытается нарушить его личное пространство. Сиыну нужны только туфли и ключи от машины. В сущности, ничего больше. Ему нужно всего лишь увидеть Сухо. Но, чёрт, как же он найдёт его без геолокации? Начать поиски стоит с ресторана Битны. Господи, в груди творится что-то неладное — дыхание спирает, сердце сжимает стальной обруч. Сиын бьёт себя кулаком в солнечное сплетение, мир маятником раскачивается перед глазами. Ему просто нужно взять ключи и… И вдруг — серебряная трель пронзает тишину. Знакомый до боли перелив. Время для Сиына замирает — ровно на тот миг, что требуется Сухо, чтобы распахнуть дверь. Сухо. Его дыхание — рваное, прерывистое. Волосы — растрепанные, встревоженные ветром. Лицо — сияет под мерцающим светом коридора. Он здесь. В их квартире. Напротив Сиына. Их взгляды встречаются — и облегчение обрушивается на Сиына подобно приливной волне. Она почти сбивает его с ног. С губ срывается пронзительный, надрывный всхлип. Второй зарождается где-то в горле, но Сухо уже швыряет сумку на пол прихожей и бросается к нему, притягивает к себе, заключает в безопасную клетку своих объятий, вжимая его в себя — тело к телу, кожа к коже — живое доказательство реальности происходящего. Сиын не может перестать трогать его — руки обвивают плечи Сухо, сжимая, словно тиски, ладони скользят по спине, шее, голове, рукам, выискивая следы повреждений. Вроде бы нет ни крови, ни синяков — по крайней мере на первый взгляд. Сухо не вздрагивает от боли и не пытается отстраниться — кажется, с ним всё в порядке. Но страх всё ещё продолжает терзать Сиына, разрывая его сознание на части, такой живой, такой знакомый — точь-в-точь как в ту ночь, когда они с Ёнъи метались по городу в поисках Сухо — и не могли найти его. В ту ночь, когда самые худшие опасения стали реальностью. Сухо держит в своих объятиях крепко — так крепко, что, кажется, только это и не даёт Сиыну развалиться на части. Сиын съёживается в его руках, дыхание становится прерывистым и хриплым, сердце колотится так громко, что едва ли не заглушает все другие звуки. И вместе с тем он словно наблюдает за собой со стороны: неужели так будет всегда? Неужели каждый раз, когда Сухо не будет отвечать сразу, он будет вот так вот сходить с ума? Постоянно предполагать, что с ним случилось что-то ужасное? Постоянно думать, что кто-то добрался до него, сделал ему больно? Ноги окончательно подкашиваются — он оседает на пол. Сухо опускается вместе с ним и пытается опереться ладонями о пол — но пальцы Сиына впиваются в его запястья цепко, отчаянно. — …никуда не уйду. Я тут. Сиын. Ён Сиын. Эй, — в голосе Сухо нет раздражения, строгости или ярости. Бережный зов — маяк сквозь туман утихающей паники. Этот мягкий, встревоженный тон заставляет Сиына наконец-то откликнуться. Он поднимает взгляд на лицо Сухо, и тот приближается к нему так близко, насколько это возможно, не переставая кивать головой. Будто успокаивает не только Сиына, но и себя. — Да, малыш, вот так вот. Умница, ты здесь, со мной… Привет, родной мой. Я больше никуда не уйду, всегда буду рядом, обещаю. Сиын смотрит на него — долго, изучая и сканируя. Слёзы по-прежнему затуманивают зрение, превращая очертания родного, любимого лица в размытые пятна. Датчик движения отключает свет, и нимб за головой Сухо гаснет во тьме коридора. Как же сильно Сиын скучал по нему. Он буквально истосковался по Сухо. И как же безумно сильно он испугался за него — до оцепенения и нарастающей истерики. Теперь, когда комом подбирающиеся к горлу рыдания наконец-то его отпустили, на смену панике приходит измождение. Сиын не обращает внимания на влажные солёные дорожки на щеках — ему необходимо лишь одно: убедиться… — Ты в порядке? — голос, вырывающийся из его груди, звучит чужим, неузнаваемым. Сухо морщится, будто эта фраза, этот тон причиняют ему физическую боль — словно резкая пощёчина. — Ты… — Сиын судорожно глотает воздух. — Ты не ранен? Ничего не болит? Глаза Сухо становятся влажными и блестящими. Он с силой сглатывает — Сиын даже слышит, как смыкается его горло. Дрожащей ладонью Сухо обхватывает его голову, зарываясь в волосы. Его большой палец нежно очерчивает линию челюсти рядом с ухом — там, где кожа особенно чувствительная и уязвимая. — Я в порядке, — заверяет он. Его голос звучит уверенно, почти жёстко. — Я не ранен. Ничего не болит. Сиын верит ему — безоговорочно. Они давно зареклись врать друг другу о таких вот действительно важных вещах. С губ срывается сдавленный стон: он чувствует облегчение и не в силах сдержать его. Шторм в душе утих, и сердце стало легче пуха. Сухо отворачивается, и Сиын замечает, как он стискивает зубы, напрягая челюсть — под кожей проступают желваки. Он знает: чувство вины пускает свои ядовитые корни в сердце Сухо. Также он знает, что не имеет права отвлечь его от этого чувства, перебить чем-то другим — таким образом он всё равно не избавит Сухо от этих мыслей. Поэтому выбирает единственный правильный вариант: позволить Сухо высказаться. — Прости, Сиын-а, — голос Сухо сочится сожалением и мученической печалью. — Я совсем не заметил, как телефон разрядился. Только когда застрял в пробке обнаружил, что он вырубился. Прости, меня, пожалуйста. Мне так жаль. Тревога тает, подобно последним каплям грозового ливня, согретым лучами ослепительного солнца. Она оставляет после себя последствия, но в конце концов они пережили её — и теперь всё в порядке. Всё хорошо. Чёрные тучи утихающей грозы всё ещё угрожающие клубятся на горизонте, но в то же время почти растворяются вдали, теряя форму. Сиына затапливает желание развеять беспокойство Сухо, заглушить его вину — хотя он и ни в чём не виноват. И он льнёт к нему, обхватывает лицо, подушечкой большого пальца ведёт по нижней губе — ищет трещины и с облегчением не находит их. На нём нет ни крови, ни ран, ни расцветающих фиолетовых туч на коже — лишь отчаяние, затуманивающее взгляд — от которого у Сиына сжимается всё внутри. И он готов собрать весь свет в пригоршни, чтобы вымыть эту тень вины с его лица. — Я люблю тебя, — шёпот Сиына растворяется в пространстве между ними. Дыхание Сухо дробится о его ладонь, как волна о скалу. Расстояние между ними меньше, чем нужно для фокуса, поэтому взгляд Сухо метрономом мечется между глазами Сиына, — взвешивая, наблюдая, анализируя. Для него благополучие Сиына, состояние его души и тела — отнюдь не абстракция, а насущная необходимость, кислород, без которого он задыхается. Если Сиын хотя бы на миллиметр приближается к страданию — мир Сухо теряет гравитацию. Каждая его боль, каждая его рана — нож в рёбра Сухо. Несколько лет назад Сухо напрямую доказал это — прекрасное признание Сухо было искалечено чужими руками и вместе с тем открыло Сиыну эту истину во всей её болезненной полноте. Их чувства, их отношение друг к другу, их верность — аксиома. Не подлежащий обсуждению закон мироздания. Если один из них радуется — они разделяют это счастье на двоих. Боль друг друга они тоже переживают как свою собственную. И поэтому Сиын безмолвно разрешает Сухо вычитывать в глазах необходимое подтверждение: всё в порядке, они с этим справятся. Сиын позволяет Сухо проникать в самую суть себя и брать то, что так ему нужно сейчас. Пол под их ногами всё ещё сотрясается от уходящей воображаемой грозы, когда Сиын проводит костяшками пальцев вдоль шеи Сухо, повторяя тихое, ласковое, искреннее: — Люблю тебя. И вот оно: настороженность, безграничная вина превращаются в надежду, почти уверенность. Плечи Сухо заметно расслабляются, и он уже склоняет голову, чтобы губами прикоснуться к внутренней стороне запястья Сиына. Его брови совершенно трогательно смыкаются на переносице — словно склонённые крылья птицы. — И я люблю тебя, — шепчет он в ответ. Между ними это становится привычкой: они — верные отголоски друг друга, вечные зеркала преданности и благоговения. Теперь, когда буря чувств отступила и эмоции улеглись, Сиын наконец-то замечает липкую прохладу пота на коже Сухо. Он слегка морщится: — Неужели на улице так жарко? — Ох. Ну… Сиын вопросительно поднимает бровь на столь уклончивый ответ. Сухо давит виноватую улыбку, переплетая их пальцы и опуская их, сцепленные, себе на колени, Выдыхает с шумом, а затем сознаётся: — Я застрял в пробке. Кажется, случилась авария, и всё движение на дороге буквально замерло. Я уже было достал телефон, чтобы написать тебе и предупредить — и только тогда осознал, что он вырубился. Поэтому я отогнал мотоцикл к ближайшему магазину и оставил его там. На самом деле Сиын уже догадывается, что произошло дальше, но глухая дробь сердца в груди всё равно заставляет задать вопрос. Кажется, вот-вот он снова расплачется — Сиын уже заранее чувствует солёный привкус слёз. — Неужели ты бежал, чтобы добраться до меня… До нашей квартиры? — Я не хотел, чтобы ты волновался и переживал, — мягко говорит Сухо, сжимая его руку и переплетая пальцы. — Всего-то несколько километров. Это пустяки совсем, когда в конце дистанции меня ждёшь ты. И вот: слёзы снова оставляют мокрые тропинки на его щеках. — Любимый мой, — голос рассыпается мокрыми осколками. Сухо вздрагивает всем телом в ответ на ласковое обращение. Сиын продолжает: — Сухо, но как же твоя нога… — Золотце, всё в порядке, не переживай, — успокаивает его Сухо. — Я же делал упражнения для ноги. Клянусь, я бы не стал рисковать, если бы не был уверен, что справлюсь. Сиын всхлипывает, вдыхая воздух рваными глотками. Ему требуется несколько секунд, чтобы спутанные, застывшие на месте мысли перезагрузились и снова заработали. — Твой мотоцикл могут украсть. Улыбка Сухо кривится, переполненная нежностью. Его ладонь находит заднюю часть шеи Сиына и сжимает. Она — намеренно тяжёлая, специально устойчивая, тёплый якорь, удерживающий Сиына в границах реальности. Сухо беззаботно пожимает плечами: — Ну, это всего лишь мотоцикл, кусок металла. Глаза Сиына широко распахиваются: Сухо неисправим. Этот человек — ходячее самопожертвование в костях и коже, с бесконечно самоотверженным сердцем. В голове наконец-то тишина. Мысли, ещё недавно носившиеся в черепной коробке обезумевшим табуном, теперь успокаиваются. Они сидят на полу коридора: колени прижаты к коленям, пальцы переплетены, а лица так близко, что дыхание смешивается в том крошечном пространстве, что их разделяет — они дышат друг другом. Это и есть дом. Это и есть безопасность. Голова Сиына обессилено падает на плечо Сухо — он чувствует себя марионеткой, которой перерезали нитки и позволили наконец-то передохнуть. С губ слетают последние удушливые вздохи, что тревогой клубились в груди. Сухо мягко покачивает его в своих объятиях в такт беззвучной мелодии, и Сиын закрывает глаза. Отпускает кошмарный сон, ужасные воспоминания. Позволяет покою — настоящему, тёплому, обнадёживающему — окутать его впервые с самого утра, когда они с Сухо расстались, чтобы уйти на работу. Он даже не замечает, как начинает проваливаться в сон, пока голос Сухо не разрезает тишину: — Ты поел? — Мгм, — отвечает Сиын, отрываясь от его плеча, чтобы встретиться с ним взглядом. — Хорошо. Это вызывает у Сиына слабую улыбку. Сухо замечает её и улыбается в ответ — в лучиках морщинок вокруг его глаз танцует немое «молодец». Они плетутся в спальню. Сухо раздевается, чтобы принять быстрый душ. Сиын совершает свой вечерний ритуал: чистит зубы у раковины, умывается. Возвращается в спальню, чтобы сменить толстовку на футболку для сна. Взгляд скользит по пустой, заправленной кровати — и вот он уже возвращается обратно в ванную, забирается на столешницу, виском прижимаясь к прохладной кафельной стене, будто пытаясь впитать в себя её устойчивость. Тёплый пар окутывает объятиями мягкого одеяла, и он снова почти проваливается в сон, не замечая, как Сухо выходит из душа, натягивает на себя одежду и вырастает перед ним, словно манящий мираж. — Ангел мой, — голос Сухо мягкий и обволакивающий, а его ладони ложатся на столешницу по обе стороны от бёдер Сиына. — Ты как тут оказался? Неужели тебя так сильно утомили обычные вечерние процедуры? Мокрые пряди падают на лоб Сухо. Он прекрасен. Внутри Сиына будто встряхнули закупоренную бутыль с газировкой — переполняющая его сердце нежность ищет малейшую щель, чтобы фонтаном выплеснуться наружу. Сиын просто молча смотрит, растворяясь в этой химической реакции под названием «Сухо». Любуется, жадно впитывая его образ в себя. Чувства странные: ему больно, но вместе с тем так по-сладкому хорошо. Таков естественный исход его тяжёлых дней — ему необходимо быть рядом с Сухо. Ему нужно видеть живое доказательство того, что мир не раскололся. Потребовалось много времени, чтобы понять: эта жажда близости, это желание видеть, получать подтверждение — отнюдь не клеймо слабости. Это не делает его жалким или ничтожным. В то же время это возможность для Сухо помочь ему восстановиться, собрать Сиына по осколкам, скрепляя их любовью вместо клея. И от этой любви он становится прочнее стали. Любовь Сухо излечивает раны и делает его непобедимым. Сиын не прячет глаза, смотрит честно и открыто — и вместе с тем абсолютно беззащитно. Его тело расслаблено обмякает напротив стены. — Ждал тебя. Сухо зажмуривается, будто ослеплённый этой фразой, этой обнажённой открытостью Сиына. Годы вместе — а он всё ещё вот так вот реагирует… Сиын думает, что, наверное, так и будет всегда. Может, так и должно быть — вечно находить новые острова в океане друг друга, вечно удивлять друг друга. Сухо скользит руками по столешнице, приближаясь, пока их дыхание не смешивается на одном уровне. — Сиын-а. Ты такой добрый. Такой тёплый. Некоторые не замечают этого — просто потому что они слишком быстро отворачиваются, не смотрят достаточно долго. Но ты и правда самый нежный. Самый милый. Самый добрый. И от меня ты этого не спрячешь. — Только от тебя, — отвечает Сиын, удерживая его взгляд. Сухо слегка наклоняет голову вбок, словно любопытный щенок: — М-м? — Я никогда не стану прятаться от тебя, — секундная тишина. Сиын позволяет себе поддаться этому влечению, этому сладкому давлению в груди. — Только от тебя одного. Я целиком и полностью для тебя открыт, весь твой — как на ладони. Воздух вырывается из лёгких Сухо одним резким, шумным потоком. Его поцелуй — падение в омут: губы прижимаются влажно и требовательно, руки взмывают, чтобы обхватить ладонями лицо Сиына. Язык сразу же проникает в рот, мягко раздвигая губы, уговаривая открыться — целиком и полностью, как и говорил Сиын. Это давление, такое правильное и нужное — нити, заново сшивающие разрозненные части Сиына в цельное. Сухо прекрасно знает это. Знает, что так необходимо Сиыну сейчас. Пик наступает, когда дыхание Сиына становится прерывистым, а ладони Сухо скользят вниз, к его бёдрам, чтобы дважды сжать их в крепкой хватке — немой вопрос. Сиын отвечает ему, слегка опуская подбородок, прижимая его к шее. И тогда ритм поцелуя замедляется. Смягчается: сперва переходит в обычные прикосновения сомкнутых губ друг к другу, а потом и вовсе в едва ощутимые касания. Сухо медленно, неторопливо меняет положение, чтобы перенести поцелуй на щёку Сиына. Таким образом он тоже восстанавливается, перезаряжается. Пальцы Сиына скользят по плечам Сухо. Тишина вокруг них загустевает, превращается в тяжёлое, пуховое одеяло, которое манит в объятия сна. Повинуясь этому зову, Сухо притягивает Сиына к краю столешницы и аккуратно подхватывает его, продевая одну руку под согнутыми коленями, а другой поддерживая за спину. Так он несёт его в спальню. — Я умею ходить… — бормочет Сиын в тепло шеи Сухо. — Я знаю. Сухо опускает Сиына на кровать так бережно, словно он — бесценное сокровище, а затем перебирается через него, чтобы улечься с другой стороны. Спрятавшись под одним одеялом, они припадают друг к другу, складываясь, словно пазлы, с привычной точностью: Сухо притягивает Сиына к своей груди, крепко обвивая рукой его талию. — Сиын-а. Что правда? Сиын медленно моргает. Темнота комнаты сливается с тьмой под веками. Спиной он чувствует прилив и отлив дыхания Сухо — родной, ровный ритм, который дарит надежду и успокоение. — Ты в безопасности. Сухо утыкается носом в макушку Сиына. Так и замирает. И тогда в памяти всплывает: как дрожали губы Сухо, когда он врывался в дверной проем. Как в глазах читалась мольба — он знал, какие чудовища рождаются в темноте Сиыновых мыслей. Как его пальцы сжимались, будто пытаясь раздавить сам воздух между ними, лишь бы не дать страху просочиться в этот дом, их дом. Сухо всегда готов стать живым щитом между ним и страхом перед всеми возможными концами света. — Сухо-я, — тихо зовёт он. В ответ Сухо вопросительно мычит. — Что ещё правда? Молчание. А затем Сухо притягивает его ещё ближе. Его голос дрожит от эмоций, когда он отвечает: — Ты любишь меня. Сиын прижимает руку Сухо к своим губам, прикрывая глаза. — Ён Сиын, — раздаётся сонное ворчание Сухо. Сиын слышит в его голосе улыбку. — Какой же ты теплосердечный. А ты, Ан Сухо, — думает Сиын, погружаясь в царство сна. — Какой же ты сияющий.