Бустер и мурчалка

      Глеб такой раздетый, что на него больно смотреть. После четырёх лет созерцания ног, закутанных в необъятные шаровары, для Миры его способность так громко светить участками открытой кожи тянет на суперсилу. Эти отточенные коленки, острые локти, косточки, выпирающие под фарфоровой кожей, царапают Мире глаза. Царапают так сильно, что невозможно не зацепиться за это непотребство взглядом, когда оно светится в на расстоянии протянутого пальца от твоего бедра.       Мира с этим фактом смирился где-то на второй неделе их первого с Авророй буткемпа и бросил тщетные попытки созерцать вместо Глеба собственные ногти или насиловать мозг мануалами о том, как открыть тапком консервную банку. Единственное, что ему под силу – это гладить Глеба взглядом украдкой, улучать моменты, когда на них никто не обращает внимание, а сам Глеб занят очередным крайне важным тиктоком. Каждый раз Мира пытается за пару минут насытиться вдоволь, наудивляться очередной позе ниндзя-лотоса, противоречащей законам физики, и выучить наизусть все изгибы и впадинки этих причудливых бамбуковых стеблей у Глеба вместо ног. Каждый раз Мира думает, что уж теперь ему точно хватит быстро подрочить на эти воспоминания у себя в комнате и отпустить несчастного Зырянова с миром из своей дурной головы. Но на следующий день Глеб укладывает ступни на стол, раздвигает колени, потом чуть не закидывает лодыжку себе на шею, и круг начинается заново.       Мира вот раздеваться не любит, и Глеб об этом вроде как знать не может, но всё равно будто специально Миру стебёт. Прыскает себе в кулак, когда тот заворачивается в трёхслойный кокон в жгучую сербскую жару. Спускается к холодильнику в одних трусах, нагибается к нижней полке и целую вечность роется там в поисках, наверное, нефти или смысла жизни – причём именно тогда, когда Мира допивает на кухне свой вечерний стакан кефира. И Мира готов поклясться, что ни на один прак ни в какое время года Глеб ни разу не пришёл одетым.       – П-прикрой уже свой срам, заебал, – не выдерживает Мира однажды после муторной череды игр с итоговым винрейтом в тридцать процентов (ноль процентов, если считать только игры Миры против собственного здравого смысла).       Глеб молча выгибает брови и губы в три одинаковые дуги, раздвигает ноги так широко, что они почти ложатся в ровную линию, и чуть-чуть двигается на стуле, сокращая расстояние между его коленом и бедром Миры до пары сантиметров. А на следующий день приходит на квшки без футболки, в одних шортах до середины бедра.       Мира дохнет двадцать три раза за одну карту и в решающей драке отправляет колесо Ринга в молоко. А после дёргает Глеба за руку на выходе из практиса и толкает к стене:       – Тебя не учили, что на работу нужно одеваться прилично?       – Сорок градусов на улице, – невозмутимо пожимает плечами Глеб.       Мира хочет возразить, что у них по всему буткемпу кондеи хуярят, как в морозилке, но первый же звук так толком и не сформировавшейся фразы запинается о впадинку у Глеба между ключицами. Вторая попытка что-то сказать тонет в двух глубоких тёмных льдинах, сверлящих его из-под брвоей. Рука тянется вперёд, и Мира силится её остановить, но проигрывает: ладонь ложится Глебу на колено, оглаживает бугорки под кожей, мятно-прохладной на ощупь, хоть Мира и сам никогда не мог похвастаться нормальным кровообращением; потом скользит вверх, по ляжке к бедру, а Глеб в ответ не убегает и не шарахается, не двигается вообще, только смотрит снизу вверх всё тем же ледовым взглядом и довольной плавленой улыбкой. И Мира идёт дальше: забирается под край шорт, ведёт пальцами глубже, а потом резко выдыхает Глебу в шею, понимая, что под ними ничего нет.       – П-пиздец ты п-провоцируешь. Может, в следующий раз п-полностью голый п-припрёшься? – шепчет он, сбиваясь почти на каждом слове.       – Только если ты сядешь ко мне на колени.              – Я т-тебя раздавлю, малявка.            – Не переоценивай свои размеры.       Ноги у Глеба тонкие такие, что Мира чуть ли не завернуть их может в пальцы одной руки. Он уже почти готов упасть на колени, стиснуть эти белоснежные лианы в руках, прижаться к ним губами, согреть их своим дыханием, выцеловать, вылизать, завернуться в них целиком... Но тут Глеб вдруг отмирает и трогает в ответ – невесомо совсем, просто касаясь кончиками пальцев Мирной руки у себя на бедре. И Миру обжигает так пронзительно, что он аж отпрыгивает, вылетает из практиса и всю дорогу до своей комнаты задыхается, как вытащенная из озера рыба.       До Валлахии Мира шарахается от Глеба, как от чумного, и почти просит Серёжу отсадить себя от него подальше, желательно в отдельный чулан. Глеб на это не реагирует никак и делает вид, будто ничего не произошло. Мира бьётся головой об стенку, не вылезает из-под холодного душа, молится, убеждает себя в том, что человек – венец эволюции, и базовые животные инстинкты им управлять не могут. Убеждает вполне успешно, даже в Бухарест приезжает уже неделю как без дозы его личной белой смерти. Но Глеб заявляется на игру в шортах и чёрной мешковатой кофте, и вся стратегия победы, которую Мира так тщательно выстраивал, в одно мгновение расходится по швам. Вроде в этом сочетании нет ничего особенного. Вроде Мира видел Глеба и куда более голым. Но почему-то именно такой он, наполовину прикрытый ворсистой тканью, так не похожей на его полупрозрачную кожу, пьянит Мире колени, бёдра, запястья, свербит в сосудах и заставляет с пластиковым треском выронить клаву на стол. Глеб это замечает, улыбается Мире и нахально дёргает бровью; в ответ безумно хочется съязвить, но в голову не идёт ни слова – весь эфир там забит мыслью о том, что ноги Глеба под краем этой кофты выглядят ещё стройнее, чем обычно, и ему жизненно необходимо прямо сейчас уткнуться в них лицом.       Всю карту Миру трясёт, как в нарколихорадке, он с трудом соображает, где он и какие скиллы вообще существуют у Таска. Разумеется, они разгромно проёбывают, и Мира решает: в жизни пора что-то менять. В перерыве он делает вид, что ему впадлу идти до лаунджа, дожидается момента, пока Глеб замаячит за его спиной, и быстро, не думая, словно отдирая пластырь с ещё не зажившей раны, стаскивает с себя футболку. Такое для Миры уже не в первой, просто сейчас это особенно неутюно и неприятно: его снимают со всех сторон в фулл аш ди, он прекрасно знает, что его торс со всех ракурсах и углов за секунды растащат по всему интернету. Но он гонит от себя эти панические мысли и думает о другом: о том, как глаза Глеба, две капли тёмно-голубого инея, стрельнули по его груди вниз и обратно, а потом мельком пересеклись с Мириными взглядом.       Мира изо всех сил сжимает губы, потому что улыбаться, когда проёбываешь, как-то неправильно. А потом получает сообщение в телеге:       "Я бы поцеловал каждую родинку на твоей груди".               И вторая карта тоже летит в пизду.       Мира знает, что Глеб каждый день играет паблики в восемь вечера. Когда он тихо юркает в практис в половину девятого, Глеб, всё в той же блядской кофте и в тех же блядских шортах, уже тащит врагу двадцать крипов на СФе. Его тонкое тело сложено в любимой позе гармошки, плавный свет экрана бликует на мраморной коже, и в створках этого огромного кресла он похож на жемчужину в раскрытой раковине. Мира мог бы накрыть его собой целиком, укутать, завернуть в себя, как Клеопатру в ковёр, и греть, пока последняя капля энергии не перетечёт из его тела в чужое и не расплавит весь холод, бегущий вместо крови у Глеба по венам.       – СФ здесь хуёвый пик, – шепчет он, подкравшись к стулу сзади так бесшумно, как может.       – Мой СФ – всегда хороший пик, – отвечает Глеб спокойно, даже не шевельнувшись, будто Мира тут всю жизнь стоял, а не неожиданно нарисовался из мрака.       "Окей", – решает Мира. – "Попробуем подступиться по-другому".       Трепетный страх, который держал его мёртвой хваткой весь день, разжимает свои когтистые лапы и растворяется в сумрачно-прохладном воздухе. Неясно, в чём дело: может, Мира так осмелел после подвига с раздеванием на камеру, или он чувствует себя свободней в темноте, когда Глеб, к тому же, на него не смотрит. Так или иначе, сейчас ему совсем не сложно накрыть одной ладонью острое колено, а второй провести по по плечу, потоптаться пальцами на усталых забитых мышцах, пока они не размякнут; потом двинуться дальше, к шее и вверх по ней, аккуратно вплетая пальцы в волосы.       Глеб шумно выдыхает, лихорадочно бьёт пальцами по клавиатуре, недовольно фыркает, когда не попадает по кнопкам, но двигается к Мире ближе и усаживается в кресле так, чтобы его удобнее было касаться.              – Ульт из-за тебя проебал, – жалуется он, а сам запрокидывает голову, трётся о Мирину ладонь и коленом тычется глубже в руку.       – Переживёшь, – улыбается Мира и пропускает сквозь пальцы пару пшеничных прядей.       И резко отнимает руки, набирает в лёгкие побольше воздуха, опускается на пол и залезает под стол.       – Ты ебанулся, – шепчут ему сверху, и Мира выжидает. Сейчас тот самый момент, когда Глеб может послать его нахуй, потребовать, чтобы он засунул в жопу свои попытки отвлечь его от гринда ммра, выгнать из практиса веником и пригрозить отрывом конечностей в случае повторения такого беспредела.       Но Глеб молчит. Только дышать начинает на пару музыкальных темпов чаще.       И плавно опускает стопы со стула на пол.       Мира прикрывает глаза и с наслаждением пропускает сквозь себя поток сладкого, покалывающего восторга. Неужели ему дали карт-бланш...боже, наконец-то. После месяцев мучительных игр в кресле по соседству с этим развратом, после сотен безуспешных попыток прекратить залипать на вечно маячащие справа коленки и отвлечься на изучение рисунка на обоях, после бесконечной череды снов, в которых он изучал эти ноги почти всеми частями своего тела, он дождался. У него перед глазами приз, на который можно не только смотреть, но и потрогать, заласкать, просмаковать, вылюбить...       Мира начинает с изящных щиколоток: сначала оглаживает их обе одновременно, потом приподнимает одну ногу, прижимается губами к круглой косточке над пяткой и двигается дорожкой влажных следов вверх по икре. Мышца под кожей то сжимается, то расслабляется под Мирными поцелуями, Глеб выгибает стопу, тянется вперёд кончиками пальцев на ноге, и Мира впервые получает в награду что-то, похожее на стон. Он продолжает: подключает язык, лижет по коже дорожки на своём пути, выцеловывет бугорки на колене, сжимает пальцами ляжку – она такая тонкая, почти хрупкая в его огромных руках, что Мира не удерживается и прижимается к ней щекой в неожиданном наплыве нежности. Глеб слегка поёрзывает на стуле, легонько сжимает ногами Мирину голову, шепчет:       – Ты...ты пиздец что вытворяешь, знаешь?       – Ты сам пиздец что вытворяешь одним существованием своих ебучих ног, – выдыхает Мира ему во внутреннюю сторону бедра, а потом проводит по ней кончиком языка, и Глеб вздрагивает с тонким, но уже чётко оформленным стоном.       Мира переключается на вторую ногу, закидывает её себе на плечо и начинает вести по ней ртом сверху вниз. Глеб чуть отстраняется, и Мира замирает, думая, что сделал что-то не так, но нет – он просто приподнимает сиденье стула повыше. Потому что даже так, сидя на коленях и согнувшись креветкой, Мира для него всё ещё слишком высокий.       – Продолжай, – просит Глеб, притягивая Миру к себе обратно. – Пожалуйста...       И Мира вжимается лицом в прохладное бедро, водит по нему языком, уже не на пробу, а смело и размашисто, распластав язык целиком, силясь разогреть, разогнать по сосудам кровь. Он мажет по коже слюной, обдаёт её дыханием, легонько покусывает местами, мнёт пальцами жилистые мышцы, трогает везде, докуда может дотянуться, гладит... он задыхается у Глеба в ногах, захлёбывается ими, зарывается в них с головой. Он хочет в них завернуться. Утонуть. Распластаться под ними, если Глеб захочет.       Он хочет их боготворить.       Мире неудобно и сложно делать то, что он делает: места под столом не так много, а мальчик он совсем не миниатюрный. Глебу наверняка неудобно тоже, он играет почти на вытянутых руках и с помощью непонятно какой магии умудряется нажимать кнопки (а судя по звукам, кажется, его команда даже ведёт). Но Мире плевать, каково будет его спине и шее после этих упражнений, даже если месяц придётся купаться в Фастумгеле. Это стоит того. Это стоит большего. Ощущать под языком солоноватую гладь кожи, под пальцами – пульсацию мышц и выпирающие косточки. Слышать, как Глеб переходит от мычания сквозь сжатые губы к открытым стонам и обратно к сдержанным всхлипам. Ловить моменты, когда он взвизгивает особенно громко или дёргается Мире навстречу, повторять движения, сжимать сильнее или, наоборот, еле касаясь, вырисовывать кончиками пальцев россыпи мурашек. Просто Глебом дышать. Упиваться. Вобрать в себя столько его, сколько поместится в его уже и так до краёв заполненной негой душе.       Стоны становятся чаще и ровнее, к ним добавляются редкие "Мира, блядь" и "вот здесь, пожалуйста"; у Глеба уже давно стоит, и когда тот отправляется в таверну, Мира пользуется моментом и стягивает с него шорты. Ему позволяют снять их полностью и отбросить подальше; разумеется, под ними Глеб абсолютно голый, и Мира задаётся вопросом, играл ли он сегодняшние игры в таком же виде, и что случилось бы, вздумай Мира погладить его тогда под столом.       – Поднимись ещё немного повыше, – просит он Глеба.       Тот молча слушается. Теперь дотянуться до клавы ему ещё сложнее, но ничего, Мира это компенсирует: осторожными движениями, стараясь не оттолкнуть его вместе с креслом назад и не помешать катке (хотя, казалось бы, куда уж больше), он укладывает ноги Глеба себе на плечи. Разница в размерах играет здесь в их пользу, потому что у Миры получается и сжать ляжки Глеба в обеих руках, и дотянуться головой до его члена. Думать получается с трудом, контролировать движения тоже, но Мира выкладывается полностью: накрывает головку ртом, обнимает её языком, а под бережными поглаживаниями его рук ноги Глеба потихоньку становятся похожими на размягчённый пластилин и всё-таки теплеют. Глеб слегка прогибается в пояснице, снова исступлённо строчит по клаве, Мира слышит звук реквиема, а потом чувствует шаги кончиков пальцев у себя в волосах. Он выпускает изо рта член, ластится головой к руке, щурится и с ухмылкой смотрит Глебу в глаза снизу вверх.       – Специально сдох, чтобы руки освободились? Я Серёже расскажу.       – У тебя нет доказательств, – улыбается Глеб в ответ и проводит большим пальцем по Мириным губам.       – Может, сегодня и не будет. Но я обязательно соберу на тебя досье.        Глеб хочет что-то ответить, но Мира вбирает его член в рот до основания, начинает ритмично двигать головой, синхронно водит руками по ногам, мнёт их то тут, то там; Глеб скрещивает щиколотки у Миры за спиной, тянет его к себе ближе, вжимается в его плечи и лопатки, стонет уже одной непрерывной то громкой, то тихой волной. Он кончает Мире в рот в момент, когда падает вражеский трон, и не кричит, а откидывает голову и мычит плотно сжатыми губами, будто пробует вкусное блюдо. Мира сглатывает, напоследок печатает по поцелую на каждом бедре, аккуратно снимает ноги со своих плеч и укладывает их обратно на стул.       – Вставай, – просит Глеб голосом совсем ослабшим.       Мира пробует подняться, путается в затёкших пьяных ногах и чуть не падает Глебу на колени; они коротко смущённо над этим смеются, а потом Глеб отъезжает на стуле чуть дальше, тянет Миру к себе за шею и увлекает в долгий, глубокий и, Мире кажется, какой-то благодарный поцелуй. Губы у него такие же невесомые, как он сам, похожие на лепестки чудом выжившего посреди полярных просторов цветка, и к моменту, когда Глеб начинает стягивать с Миры штаны, его уже распирает изнутри щекотной полусладкой лаской.       Глеб сжимает его член в кулаке, делает пару движений на пробу. Мира понимает, что впервые оказался перед ним насколько раздетым, и внутри у него загорается слабая искра страха, но она тут же затухает под вязким восхищённым сине-серым взглядом. Глеб берёт его за руку, переплетает их пальцы, гладит эфемерно, а потом кладёт Мирину ладонь себе на бледное бедро и приглашает:       – Положи их так, как хочешь.       У Миры уже еле хватает активных нейронов даже на то, чтобы двигаться, все его мысли и органы чувств перегружены Глебом, молочной прохладой его кожи, мурлыкающими переливами его голоса, углами и неровностями его причудливо асимметричного тела, напоминающего дорогую статую в музее современного искусства. Но он всё-таки делает над собой последнее усилие, плотно сдвигает Глебу ноги, укладывает их на стуле на одну сторону, почти так, как он обычно сидит на играх, и позволяет его пальцам довести себя до оргазма в пару десятков быстрых движений. Белые дорожки ложатся на ляжки, капли попадают на колени, Мира не удерживается, размазывает их слегка поверх проступающих в нескольких местах вен и любуется, любуется, смотрит, не моргая, наверное, пару недель или месяцев, пока Глеб не выводит его из транса мягким прикосновением к щеке.       – Теперь кому-то идти за салфетками. Какая жалость, что это будешь ты, – елейно тянет Глеб.       – Абьюзер, – фыркает Мира в ответ.       Но он, разумеется, пойдёт. Только ещё чуть-чуть поразглядывает эту картину, полюбуется бесконечно широкой улыбкой у Глеба во всё лицо, поперебирает воздушные прядки его волос; наберёт в грудь побольше его дыхания, насладится скольжением его руки по своему лицу, впечатает себе в память белые мазки у него на ногах. Ему надо совсем немного времени.       Ещё пара минут, и ему обязательно Глеба хватит.       Честно.