i'm you, i'm me

Желание стать символом — тем самым символом — невозможности означает смириться с невообразимым и невероятным. Само его существование, сам факт его присутствия на мировом уровне — свидетельство его пути и его успеха. Он — цветы, распускающиеся из стен, корни, пробивающиеся сквозь бетон, простирающиеся на многие квадратные мили. Он выкарабкался из адской ямы своей жизни рядом с монстром, который мог чувствовать себя живым только ставя его на грань жизни и смерти, а теперь у него стадионы фанатов, болеющих за него. Да, Михаэль Кайзер невозможен. Так почему же? Почему он застыл, широко распахнув глаза и с отвисшей челюстью, при одном лишь виде двойника? Может, потому, что он считает себя единственным в своем роде? Нет. Он не настолько глуп, чтобы думать, что из восьми миллиардов жителей планеты никто не похож на него. Он откуда-то появился. Может, потому, что двойники есть только у людей? Нет. Он знает, из чего состоит; генетике и внешним данным все равно, что ты кусок мусора и недочеловек. Может, потому, что двойники обычно одного пола, а этот точно нет? Нет. Это его волнует меньше всего. Незнакомка с его лицом тоже застыла на месте. Она только что отвернулась от человека, с которым целовалась. Что-то в замечании Геснера о том, что она способна «завалить» — эм — кого-то, в отличие от него, заставило ее остановиться. Мгновение тянется бесконечно, пока девушка, которую она прижала к стене, не наклоняет голову и не замечает его. Ее глаза тоже расширяются. У него будет аневризма, он это чувствует. Вот что заставило его застыть. Он видел пурпурные локоны, запутавшиеся в пальцах его двойника; они поразили его, такие же знакомые, как его собственная рука, но не опознанные. До настоящего момента. Девушка у стены — точная копия Алексиса. Глаза ягодного оттенка устремлены на него, на ее лице написаны веселье и шок. Даже подбородок у нее той же формы, что у Алексиса. Ее рука, вся изукрашенная блестками и бабочками, имитирующими заклинание, — просто чтобы поиздеваться над ним, он уверен, — лежит на чужой талии, непринужденно, будто это происходит постоянно. Его двойник, кажется, даже не замечает этого. Что, блядь, происходит? Она первая приходит в себя. — Где мой двойник? — смеется она. Михаэль уже почти готов был отвесить себе оплеуху, чтобы очнуться, но Йоичи, услышав ее голос, наступил ему на ногу, так что он понимает, что в сознании. Его рука сама собой поднимается, указывая на танцпол, куда Алексис скрылся вместе с другими. Он украдкой бросает взгляд и замечает, как тот танцует с мужчиной, который прижимается к его спине, положив одну руку на живот Алексиса, другую на бедро. Необъяснимое раздражение кипит в его голове, но оно не успевает назреть, потому что девушка у стены смеется, а другая позволяет своему лицу выразить тот гнев, который чувствует он. Они отходят от стены и идут к своему столику. Двойник Алексиса садится напротив него, а Йоичи — слева. Его двойник тянется к стулу рядом с ней одновременно с Гримом и… позволяет ему занять его. Копия Алексиса пожимает плечами и встает, чтобы уступить ей свой. Наконец-то ощущение нормальности. Вот что ей следует делать. Однако ей не следует садиться к ней на колени, как будто это само собой разумеется. Он прямо мечтает сейчас о той самой аневризме. — Я Алексия, — представилась она, протянув ладонь. Из всех имен. Из всех имен, что могли у нее быть. — Вот блядь! — восклицает Михаэль, сжимая ее руку в своей, потому что если она хоть немного похожа на Алексиса, то будет невыносима, если он этого не сделает. — Думаю, то, что мое имя Мишель, делу не поможет, — невозмутимо говорит его двойник, не убирая руки с бедра Алексии. — Угадала. — Рука Михаэля потянулась к коктейлю, чтобы сохранить стабильность. — Мое — Михаэль. Мишель хихикает, роняя голову на плечо Алексии, которая усмехается, прикрываясь рукой. Почему им так комфортно друг с другом? Или, еще интереснее, почему Алексия так привыкла к прикосновениям Мишель? Михаэль знал, видел, как Алексис жаждал прикосновений, и поэтому едва ли позволял их, намеренно, чтобы тот приползал к нему, когда это было необходимо. Они не разбрасывались прикосновениями направо и налево. Это была улица с односторонним движением, и Михаэль ее контролировал. Но судя по руке Алексии, покоящейся на чужом плече, и ее пальцам, рассеянно играющим с волосами, в их случае это не так. Михаэль не может этого осознать. — И что же ты сделал? — спрашивает Алексия. — Прости? — говорит Михаэль. — Что ты сделал, что он там? — снова спрашивает она с несдержанной игривой улыбкой на губах и большим пальцем указывает на танцпол. Алексис сейчас целует парня. Практически пожирает его лицо. Погодите. Это другой. У Михаэля пальцы чешутся. — С чего ты взяла, что я что-то сделал? — резко отвечает Михаэль, отмахиваясь от скрытого намека. Алексия склоняет голову набок, и то самое расчетливое выражение, которое Михаэль тысячу раз видел на чужом лице на поле и, вероятно, мог бы нарисовать по памяти, теперь появляется и на ее лице. Такого никогда раньше не было, поэтому он притворяется, что его это не шокирует. Это выражение лица Алексиса за мгновение до того, как он разберет игру и высмеет ее, переиграв. Именно так он поступал до того, как Михаэль окончательно его уничтожил. Михаэль верит, что так будет и впредь. — О, ты все еще раздражительный, — говорит она с усмешкой. Усмешкой, блядь. Йоичи рядом с ним смеется и толкает его локтем. — Все еще? Я что, в процессе избавления от раздражительности и не знал об этом? — спрашивает Михаэль. — Именно. Мишель откидывается назад и увлекает Алексию за собой, и это движение кажется неосознанным. Михаэль ненавидит ее за это. — Напиши ему, пусть подойдет. — Ты действительно думаешь, что он это увидит? — спрашивает Михаэль, приподняв бровь. В ответ он получает такую же поднятую бровь и широкую улыбку, которая не затрагивает ее глаз. — Ну, этот чувак так к нему прижался, он почувствует. Михаэль чувствует, как у него дергается глаз, и моргает, чтобы он не дергался. Он быстро набирает сообщение и отправляет его, не задумываясь. По крайней мере, изумление Алексиса будет забавным. Он смотрит, как Алексис продолжает танцевать и целовать мужчину, который прерывает поцелуй и шепчет ему что-то на ухо. Алексис игриво смотрит на него — Михаэлю хочется его убить — и действительно достает телефон. Хмурится, глядя на него. Телефон Михаэля вибрирует на столе, и все взгляды устремляются на него. 00:47 Алексис Несс Немного занят. Михаэль разворачивается, но, когда он тянется за телефоном, Алексия хватает его со стола. Он открывает рот, чтобы одернуть ее и сказать, что у него стоит пароль, но она разблокирует его. Наверное, она видит, как он роняет руку, и смотрит на него. — Я знаю ее, — пожимает она плечами. — Не волнуйся, я не буду в нем рыться. — Это была ложь, но я его верну, — говорит ему Мишель, заслужив невозмутимый взгляд Алексии, которая закатывает глаза. — Зануда. Она подносит телефон Михаэля к их лицам и притягивает голову Мишель к себе. Михаэль понял, что она сделает, и ему все равно, но то, что ее рука лежит на шее Мишель, а та не вздрагивает, сбивает его с толку. — Кажется, я схожу с ума, — шепчет он, ни к кому не обращаясь. Йоичи рядом с ним вздыхает: — Уже сошел. Михаэль игнорирует его и предпочитает наблюдать за Алексисом в другом конце помещения. Он видит, как тот закатывает глаза, увидев уведомление, и разблокирует телефон. Он замирает, качая головой и оглядываясь по сторонам широко раскрытыми глазами. Его взгляд останавливается на них, и он начинает идти к ним неуверенной походкой, отмахиваясь от мужчины, который что-то бормочет, но не может его удержать. Михаэль видел это всего несколько раз, но Алексис безжалостен, когда ему неинтересно. Легкий шлепок по лбу Мишель возвращает его к реальности. — Ты просто хотела это увидеть. Мишель ухмыляется, ее рука неторопливо скользит вверх и вниз по бедру Алексии. — Это всегда приятно. Алексис моментально добирается до них. Экран его телефона горит, освещая его растерянное лицо, распухшие губы и этот блядский засос на шее, который так раздражает Михаэля. Он хочет его стереть. Засосы — это не просто отметины счастья, они заявляют свои права. Алексис сказал, что останется с Михаэлем, так какого хера на нем чужая метка? Йоичи приносит стул ошеломленному Алексису, который благодарит его, несмотря на то, что это он, и осторожно садится. Алексия и Мишель смотрят на него с одинаковым весельем на лицах. Рот Алексиса — распухший и красный, после поцелуя кого-то другого — открывается и закрывается, не издавая ни звука. Он резко поворачивает голову к Михаэлю, который пожимает плечами. — Вообще не ебу. Мишель сидит прямо, не выпуская Алексию из рук, даже когда несколько стульев пустеет. Она театрально протягивает руки: — Тебя призвали. — И руки снова падают на Алексию. — Почему ты был там? — спрашивает Алексия, широко улыбаясь. — Вместо? — спрашивает Алексис, нахмурив брови. — Здесь, — говорит Мишель, указывая прямо на Михаэля. Это становится опасным. Они вторгаются на неизведанную территорию, на которой Михаэль не знает, где его место, что говорить и что делать. Он давно узнал, что Алексис не такое ничтожество, каким он был в глазах Михаэля. После того, как Йоичи заметил — что было равносильно пощечине, — что Алексис для него особенный, все мысли о нем хлынули потоком. Вот почему в итоге он пытался бросить его. Вот почему он не понимает, как Алексис вообще мог думать остаться. Первые дни после этого Михаэль чувствовал себя словно в трансе. Он механически делал ежедневные дела, тренировался через мышечную память и позволял Алексису вести в их разговорах, которые он поддерживал, как будто ничего не изменилось. Он был с ним даже мягче, если такое возможно. Он заботился о нем, как о больном. Сейчас, год спустя, все стабильно. Не то чтобы нормально. Не то чтобы хорошо. Стабильно. Алексис вырвался из своей скорлупы — клетки, в которую его заточил Михаэль, — и возвращался к себе, по частям, день за днем. Не полностью. Но парень, которого он пытался сломать, снова засиял. Вот почему он может танцевать с незнакомцами, как будто Михаэля не существует. Михаэль хочет сломать его снова, сделать таким, каким он был раньше, потому что тогда Михаэль знал, что он никогда не уйдёт. Потому что у него не было выбора. Так Михаэль считал. Но Алексис, когда единственным выходом было уйти, не ушел. Он выбрал остаться. А это значит, он может выбрать и не оставаться. — А, — говорит Алексис, улыбаясь, что-то соображая. — Я возьму тебя за руку, когда буду говорить это, — шутит он, но Мишель протягивает ему руку. Легко. У нее, как и у Алексии, у основания большого пальца блестит искорка. — Мы не встречаемся. — Конечно нет. Вы что? Школьники? — усмехается Мишель. Улыбка Алексии, в свою очередь, исчезает. — Мы не встречаемся, не вместе, не трахаемся и все такое. — Улыбка Алексиса слишком искренняя, чтобы Михаэль мог ее вынести. Мишель замирает. Ее брови сходятся в недоумении. — Почему нет? Вы что, типа оба в отрицании? От ее голоса, пронизанного чем-то вроде тревоги и растерянности, Михаэля тошнит. Она не может поверить, что они не вместе. — Я за напитками, — объявляет Алексия, наконец-то вставая с колен Мишель. — Твои вещи у меня, — напевно отвечает Мишель ей вслед. Алексия поворачивается к ней и машет рукой широким движением. — Я платить не буду. Мишель вскидывает брови и кивает. Она поворачивается к ним обоим и качает головой в неверии, что они действительно такие безбожники — то есть не вместе, она четко дает это понять, — а потом пускается в расспросы о команде и Йоичи, которого, кажется, только что заметила. После этого разговор течет естественно, перемежаемый поддразниваниями и подшучиваниями — на этом поле Михаэль конкурентоспособен. Алексия возвращается с напитками в руке, вздрогнув при виде неопрятного мужчины, который хотел ее номер, но Мишель не выглядит обеспокоенной. В какой-то момент Алексис встает и снова уходит на танцпол, на этот раз с Гримом и Биркенштоком, и Михаэль теряет его в толпе. Лед в его напитке растаял, разбавив его до почти ничего, но он все равно допивает. В голове проносится один из прошлых разговоров. Это случилось месяц назад, в тот день, когда Алексис практически силой заставил его пойти с Биркенштоком и Гримом за покупками. Девушка спросила у Михаэля дорогу, и Биркеншток проявил тактичность, дождавшись ее ухода, прежде чем спросить, хотел бы Михаэль ее трахнуть. Михаэль пожал плечами. Не из благоразумия, а потому, что не знал ее. Откуда, черт возьми, ему знать, хочет он ее трахнуть или нет? Это положило начало разговору, который быстро перерос в спор о том, гей ли Михаэль, в котором Михаэль не участвовал. Грим рассказал, что его подруга не испытывала особого сексуального влечения к незнакомым людям и предпочитала сначала узнать кого-то поближе, прежде чем заниматься с ним сексом. Он объяснил, что для этого ей нужна эмоциональная связь с кем-то. Это выглядело правильным, поэтому Михаэль снова пожал плечами. Тогда Биркеншток похлопал Алексиса по плечу и сказал: — Итак, либо Несс, либо никто. Что происходило потом, он не помнит. Он смутно осознает, что Алексия и Мишель препираются, но не обращает на это внимания. Пока Алексия не фыркает и почти не мурлычет: «Нет, моя любовь…» Мишель обрывает ее на полуслове, и она закатывает глаза, снова погружаясь в их перебранку. Михаэль больше не может этого выносить. Это словно сон, от которого он не может проснуться, но в котором не находит отдохновения. Неужели они действительно могут быть такими? Могут ли они действительно такими стать? Смогут ли они так прочно слиться друг с другом? Захочет ли этого Алексис? Примет ли Алексис это? Назовет ли его Алексис «моя любовь»? Вероятно, дурачок так и сделает. Блядь. Он должен уйти. Он придумывает жалкое оправдание, чтобы пойти в туалет, и изо всех сил старается не бежать. Наконец он добирается туда, минуя толкающихся незнакомцев и неуклюжих пьяниц, а мигающий свет ослепляет его. Слишком шумно. Ему нужно сесть. Он с грохотом открывает ближайшую к нему кабинку и вваливается внутрь. Только чтобы обнаружить Алексиса прижатым к стене и руку девушки, наполовину засунутую ему в штаны. Они оба перестают делать то, что делали, и поворачиваются к постороннему. Девушка, кажется, готова проклясть его, но Алексис — нет. — Убирайся! — собственный голос кажется Михаэлю чужим. Девушка собирается возмутиться, но Михаэль снова рявкает на нее, и она убегает. Алексис отстраняется от стены, заправляя рубашку в расстегнутую ширинку. — Знаешь, есть и другие кабинки. — Чем ты, по-твоему, занимаешься? Алексис смотрит на него, и его лицо застыло. — Ты просто сказал… — Я думал, ты больше не будешь делать то, что я сказал, — с издевкой говорит Михаэль. Не давая времени на ответ, он швыряет его обратно к стене. Не обращая внимания на гримасу, Михаэль хватает за ширинку, которую не он успел застегнуть до конца, и чудом не отрывает пуговицу. Оба замирают. Дверь, которую открыли их действия, остается приоткрытой, и никто не хочет ничего с этим делать. — Собираешься меня добить? — спрашивает Алексис, насмешка слетает с его языка. Михаэль не клюет на эту приманку. Он ждет. И ждет. Пока Алексис не сломается. Он и так достаточно пошатнул себя, совершив все это. Ему нужно знать. Ему нужно, чтобы Алексис захотел этого, а не просто позволил этому случиться. Они смотрят друг на друга. Алексис не отрывает от него глаз. Как тогда. Когда он сказал Михаэлю, что даже если они сами не смогут восстановить то, что у них было, он останется. Когда он встретился с Михаэлем лицом к лицу и потянул его вниз — вверх — к человечности. Алексис фыркает. Он берет руку Михаэля и засовывает в свои штаны. Михаэлю было сказано, что это самые узкие брюки из всех, что у него есть. Его бедра начинают двигаться, и Михаэль чувствует, как он дергается и течет. Алексис вынимает руку и кладет ее на штаны поверх руки Михаэля, надавливая и потирая. Другая его рука скользит вверх по телу Михаэля, обхватывая его лицо и шею. Дыхание становится короче и резче, стоны и всхлипы срываются с его губ, которые он не приближает. — Ты сделаешь это, так или иначе, — тяжело выдыхает Алексис. Тело Михаэля движется само собой. Свободной рукой он нащупывает макушку Алексиса, пальцы проскальзывают между прядями и оттягивают ее в сторону, обнажая шею с уродливой отметиной на ней. Он прерывает их игру в гляделки и впивается в нее зубами. Алексис выгибается к нему, рука на его лице двигается на затылок и прижимает его ближе. Он стонет ему в ухо, и Михаэль слышит в стоне улыбку. — В-верно… — говорит он, прерывисто дыша. — Верни меня… обратно. И так Михаэль и делает. Он кусает, облизывает и целует, пока его собственные отметины не стирают предыдущие, словно их никогда и не было. Потому что это никогда не имело значения. Всё это время Алексис бормочет, какой Михаэль теплый и мягкий. Он толкает голову Михаэля своей, пока тот не поворачивается к нему лицом, их лбы соприкасаются, они дышат в унисон. Он выглядит таким непристойным — весь в отметинах, отчаявшийся и опустошенный. Он выглядит прекрасно. Как будто он снова Михаэля. Руки Алексиса трогают все его тело, вместе они расстегивают рубашку Михаэля, совсем чуть-чуть, всего две-три пуговицы, и ногти скользят по его груди, впиваясь в самый центр. Пальцы барабанят по сердцу. — Это я? — Алексис тыкается носом ему в лицо, словно кошка. Михаэль не отвечает. — Это из-за меня так быстро бьется? — Алексис нажимает, улыбаясь, полный надежды и усталый, упрямый и готовый. Михаэль убирает руки и подносит их к горлу Алексиса, положив большие пальцы обеих рук под подбородок. Сам факт того, что Алексис позволяет ему это, опьяняет. Он приближается, соединяя их тела от бедер до живота, оставляя место для рук, чтобы положить их Алексису на грудь. Ему нужно смотреть на него. Он лениво двигается вверх-вниз, все сильнее прижимая Алексиса к стене. Веки Алексиса трепещут, глаза закатываются. Он сжимает запястья Михаэля. Когда его взгляд возвращается, остекленевший и пристально устремленный на Михаэля, он проводит большим пальцем по подбородку, оттягивая его вниз. Рот Алексиса легко открывается, и Михаэль, черт возьми, теряет дар речи. В одном миллиметре от его рта, в стратегически выбранный момент, чтобы лишить Алексиса возможности ответить, он выдыхает: — Кто же еще? В миг, когда их губы соприкасаются, в груди Михаэля сжимает, ногти Алексиса впиваются в его запястья, трясут их, пока они не разжимаются, и он поднимает их так, что Михаэль обхватил его лицо. Вокруг жужжит статическое электричество, Алексис тяжело дышит ему в рот, умоляя и упрашивая его не останавливаться, целуя его и прикусывая его нижнюю губу. Удовольствие устремляется вверх по Михаэлю, пронзая позвоночник. Его очередь стонать в рот Алексиса, подавшегося назад и наблюдающего за ним, проходящим этот пик, который он сам уже прошел. Он дрожит и сотрясается и снова притягивает Михаэля к своему рту. На этот раз все медленнее, лениво, опасно. С Алексисом медлительность кажется прекрасной. С Алексисом медлительность кажется любовью. Борясь с каждой клеточкой, которая кричит о необходимости ускорить темп, превратить это во что-то другое, он не торопится, он позволяет Алексису делать то, что хочет он, и о… Алексис поднимается на носочки, одной рукой обнимая Михаэля за затылок, в другой придерживая его щеку, слегка оттягивая ее назад, направляя его глубже к своему рту. Михаэлю ничего не остается, как раствориться в этом. По крайней мере, так он себе говорит. Он вспоминает начало вечера — это был первый напиток Йоичи или что-то в этом роде — и ту пару у стены, которая считала это нормальным, привычным. Которая, наверное, делала это каждый день. Он вспоминает тот разговор с Биркенштоком, Гримом и Алексисом и что это бы был либо Алексис, либо никто. Может… просто может, Михаэль позволит себе воспользоваться терпением Алексиса и сделать то же самое. В конце концов, с ним нет ничего невозможного.